Ключ повернулся в замке ровно в восемь вечера — Андрей всегда возвращался минута в минуту. Я стояла у плиты, помешивая суп, и слушала, как он стягивает ботинки в прихожей, вешает куртку, моет руки. Обычный вечер обычного четверга.
— Привет, — он зашёл на кухню, поцеловал меня в макушку. — Где мама?
Я выключила конфорку и обернулась к нему.
— А мать твою я выгнала из дома, — спокойно сообщила я мужу.
Андрей замер с рукой на дверце холодильника.
— Что?
— Выгнала. Сегодня утром. Она уехала к себе в Тверь.
Он медленно закрыл холодильник, не взяв из него ничего, и посмотрел на меня так, будто я только что призналась в убийстве.
— Лен, ты о чём вообще? Какое «выгнала»?
— В самом прямом смысле. Собрала её чемодан, вызвала такси и попросила уехать. Она сопротивлась минут десять, потом поняла, что я не шучу.
Андрей опустился на стул, потер лицо ладонями.
— Господи… Лена, ну объясни мне, что произошло? Мама приехала всего на неделю, она хотела нас навестить, внучку увидеть…
— Она приехала три недели назад, — поправила я. — И за эти три недели я превратилась в прислугу в собственном доме.
Он смотрел на меня непонимающе, и я вдруг почувствовала, как всё накопившееся за эти недели напряжение подступает к горлу комком. Но я не собиралась плакать. Не сейчас.
Всё началось в первый же день её приезда. Валентина Петровна — я так и не научилась называть её просто «мама», хотя мы с Андреем женаты восемь лет — появилась на пороге с огромной сумкой и натянутой улыбкой.
— Ну, здравствуйте, здравствуйте! — она чмокнула меня в щёку, от неё пахло вокзальным кофе и каким-то приторным парфюмом. — Андрюша где? Машенька моя?
— Андрей ещё на работе, — я взяла её сумку, тяжёлую, как мешок с цементом. — Маша скоро из школы вернётся. Проходите, я чай поставлю.
— Ой, да не надо чай, — она прошла в гостиную, осмотрелась критическим взглядом. — Ты бы лучше пыль протерла на полках, я смотрю, у тебя тут… ну, в общем, видно, что некогда. Работаешь ведь много, да?
Я сжала зубы, считая про себя до десяти.
— Да, работаю. Из дома, фрилансер.
— Ах, ну да, это ты в интернетах своих копаешься, — она махнула рукой. — Не работа это, конечно, но что-то же приносит, наверное?
Я промолчала. С самого начала нашего знакомства Валентина Петровна не считала мою работу настоящей. Я занимаюсь контент-маркетингом, пишу стратегии для крупных компаний, зарабатываю больше, чем Андрей в своей строительной фирме, но для свекрови это было «баловство в интернете».
Первые три дня прошли относительно спокойно. Валентина Петровна обнимала Машу, расспрашивала про школу, готовила свои коронные пирожки. Я радовалась, что, может быть, в этот раз всё будет иначе.
Но на четвёртый день началось.
— Леночка, — позвала она меня на кухню утром, когда Андрей уже ушёл на работу. — А ты знаешь, Андрюша в детстве очень любил гречневую кашу с молоком. Может, сегодня приготовишь? А то я вижу, ты всё макароны да макароны.
— Мы вчера ели запечённую курицу с овощами, — возразила я.
— Ну да, ну да, — она улыбнулась той самой улыбкой, от которой мне хотелось сбежать на край света. — Курица, конечно, хорошо. Только у Андрюши, помню, после такой еды всегда желудок прихватывал. Жирноватая она. А вот каша…
Я сварила гречневую кашу. Андрей съел тарелку, не сказав ни слова — ни хорошего, ни плохого.
На следующий день Валентина Петровна попросила приготовить рассольник — «настоящий, не из этих ваших кубиков». Я три часа стояла у плиты, готовила по её диктовку: «Морковь не так нарезала, огурцы раньше времени добавила, зелени маловато». Рассольник получился отличный, но свекровь только вздохнула: «Ну что ж, не всем же хорошо готовить».
Телевизор она включала в девять утра и выключала в одиннадцать вечера. Громкость — на максимум. Когда я пыталась работать за ноутбуком в соседней комнате, мне в уши врывались крики ведущих утренних шоу, реклама прокладок и стирального порошка, душераздирающие ток-шоу про предательство и любовь.
— Валентина Петровна, не могли бы вы сделать чуть потише? — попросила я однажды. — У меня созвон через десять минут.
— Ой, да я ж почти ничего не слышу, — пожаловалась она. — Возраст, понимаешь. Уши не те. А ты давай, давай, работай, не обращай внимания.
Ванная комната превратилась в китайскую прачечную. Валентина Петровна стирала всё вручную — бельё, кофточки, колготки, — развешивая мокрые вещи на всех доступных поверхностях. Верёвки, натянутые над ванной, пестрели разноцветными тряпками. Зайти умыться становилось квестом.
— Зачем вручную? — не выдержала я. — У нас стиральная машина есть.
— А я не доверяю этим машинам, — отрезала она. — Бельё портят. Вот руками — другое дело. И чище, и бережнее.
Я терпела. Говорила себе: это ненадолго, это мать Андрея, он её любит, нужно потерпеть. Две недели пролетят быстро.
Но две недели превратились в три.
— Мама, ты же собиралась на этой неделе уезжать? — осторожно спросил Андрей за ужином.
— Ой, Андрюш, да какой смысл туда-сюда мотаться, — отмахнулась она. — Дома-то скучно одной, а тут вы, внучка. Давайте я ещё недельку погощу?
Андрей посмотрел на меня. Я изобразила нейтральную улыбку.
— Конечно, — сказала я. — Оставайтесь.
В ту ночь я не могла уснуть до трёх часов.
Последней каплей стал ноутбук.
Я вышла из душа и обнаружила Валентину Петровну сидящей за моим рабочим столом, уткнувшейся в экран моего компьютера. Она что-то читала, водя пальцем по тачпаду, даже не услышав, как я вошла.
— Валентина Петровна! — я едва сдержалась, чтобы не закричать. — Что вы делаете?
Она вздрогнула, обернулась.
— Ой, Леночка, ты меня напугала! Я вот думала, проверить, не написал ли мне кто из старых подруг… Забыла свой телефон в комнате, а тут твой компьютер не заперт был…
— Это рабочий компьютер, — я подошла, закрыла крышку ноутбука. — Там конфиденциальная информация.
— Да что ты, милая, я ничего такого, — она улыбнулась виноватой улыбкой. — Просто посмотрела немножко. Кстати, а кто это у тебя там такой Дима? Пишет тебе с сердечками. И «скучаю» всякие.
Меня залило жаром.
— Это мой коллега. Мы вместе работаем над проектом.
— Ага, коллега, — она хмыкнула. — Ну-ну. И фотографии друг другу скидываете, да?
Дима действительно был моим коллегой. Мы вместе вели большой проект для косметического бренда, иногда шутили в переписке, подкалывали друг друга — обычное рабочее общение. Никаких сердечек там не было, это она выдумала или не так поняла какой-то эмодзи.
— Мы обсуждаем работу, — холодно сказала я.
— Конечно, конечно, — она встала из-за стола. — Я ж не говорю ничего. Просто… странно как-то. Замужняя женщина, а такие вольности.
Я стояла, сжав кулаки, и повторяла про себя: она уедет, потерпи, потерпи.
Но вечером, за ужином, Валентина Петровна выдала коронный номер.
— Андрюш, — она положила вилку на тарелку и посмотрела на сына. — Я, конечно, не хочу вмешиваться в вашу семейную жизнь, но… Вот ты знаешь, с кем твоя жена переписывается?
Андрей поднял глаза от тарелки.
— В смысле?
— Ну, я случайно увидела сегодня на её компьютере. Там какой-то мужчина, Дима, пишет всякие нежности. И она ему отвечает.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Мама, — Андрей нахмурился. — При чём тут это? Лена работает, у неё куча коллег.
— Да я ж не спорю, — она подняла руки в примирительном жесте. — Просто говорю. А ещё я видела её переписку с подругами. Господи, такие слова! Я аж покраснела.
Маша подняла голову от тарелки, посмотрела на меня округлившимися глазами.
— Какие слова? — тихо спросил Андрей.
— Ну, — Валентина Петровна сделала вид, что ей неловко. — Матерятся там, всякие шуточки пошлые. Я, конечно, понимаю, молодёжь сейчас такая, но всё же. При ребёнке как-то неудобно даже повторять.
Я медленно опустила вилку. В висках стучало.
— Валентина Петровна, — я посмотрела ей в глаза. — Вы рылись в моей личной переписке?
— Ой, да какое «рылась», — она отмахнулась. — Просто увидела. Компьютер же не был заперт.
— Это называется вторжение в частную жизнь, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Это моя работа, моя личная переписка. Вы не имели права.
— Ну вот, сразу в атаку, — она всплеснула руками. — Я ж из лучших побуждений! Сын должен знать, что происходит в его доме!
— Мама, хватит, — Андрей потёр переносицу. — Лена права, не надо было лезть в чужой компьютер.
— Вот так всегда, — Валентина Петровна обиженно надула губы. — Матери ничего нельзя сказать. Жена всегда права. Ладно, ладно, молчу.
Маша доела суп и тихо попросилась из-за стола. Остаток вечера прошёл в тягучем молчании.
Утром Андрей ушёл на работу в половине восьмого. Маша убежала в школу в восемь. Я приготовила завтрак, выпила кофе и зашла в комнату к свекрови.
Валентина Петровна сидела на кровати, листала журнал.
— Валентина Петровна, собирайтесь, — сказала я. — Вы уезжаете. Сегодня.
Она подняла на меня глаза.
— Что?
— Я вызвала такси на одиннадцать часов. Собирайте вещи.
Она медленно положила журнал.
— Леночка, милая, ты что-то не то съела? Какое такси?
— Вы переходите границы, — я оперлась о дверной косяк, чтобы руки не дрожали. — Вы вмешиваетесь в мою работу, роетесь в моих личных вещах, обсуждаете меня с моим мужем и ребёнком. Это мой дом, и я прошу вас уехать.
Она вскочила с кровати.
— Ты спятила?! Андрей знает?
— Андрей узнает вечером. А пока — собирайтесь.
— Я никуда не поеду! — она скрестила руки на груди. — Ты не имеешь права выгонять меня! Это дом моего сына!
— Это наш с Андреем дом, — я разжала руки. — И если вы не уедете сегодня, я обещаю вам — мы переедем. Снимем другую квартиру, и вы не узнаете адрес. Не увидите внучку. Не увидите сына. Ваш выбор.
Она смотрела на меня, открыв рот. Я видела, как в её глазах мелькают эмоции: ярость, обида, недоверие. Потом — страх.
— Ты… ты не посмеешь.
— Посмею, — я повернулась к двери. — У вас два часа. Такси будет в одиннадцать.
Следующие два часа я просидела на кухне с кружкой остывшего чая, слушая, как она что-то бормочет в своей комнате, хлопает дверцами шкафа, шуршит пакетами. В какой-то момент она вышла, встала в дверях кухни.
— Андрей не простит тебе этого, — сказала она тихо.
— Возможно, — я посмотрела в окно. — Но это наш брак, и мы разберёмся.
Она хотела ещё что-то сказать, но передумала. Вернулась в комнату.
В одиннадцать ровно к подъезду подъехало такси. Я помогла ей донести сумку. Валентина Петровна села на заднее сиденье, не попрощавшись. Машина тронулась, и я проводила её взглядом, пока она не свернула за угол.
Потом поднялась домой, закрыла дверь и села на пол в прихожей. Села и заплакала — от облегчения, от страха, от усталости.
— Я не понимаю, — Андрей всё так же сидел за столом, глядя на меня. — Ну да, мама бывает… навязчивой. Но выгнать её? Лен, это же моя мать!
— Я знаю, — я села напротив. — И я не хотела этого делать. Но она залезла в мой ноутбук, читала мои личные сообщения, а потом обсуждала меня при Маше. Она обвинила меня во флирте с коллегой и в том, что я плохо влияю на дочь.
— Она не обвиняла, — он помотал головой. — Она просто сказала…
— Она сказала это за ужином, при ребёнке, — я повысила голос. — Она три недели диктовала мне, что готовить, как убираться, как жить в моём собственном доме. Я работаю здесь, Андрей! Я не могла нормально работать из-за этого грёбаного телевизора на полной громкости! Я не могла умыться утром, потому что ванная была завешана её бельём!
Он молчал.
— Три недели, — я почувствовала, как снова подступают слёзы, но заставила себя продолжить. — Три недели я терпела. Я улыбалась, готовила её блюда, слушала, какая я плохая хозяйка и как ты в детстве любил гречневую кашу. Я всё это терпела, потому что это твоя мать. Но когда она начала рыться в моих вещах и обвинять меня в измене — всё, Андрей. У меня есть границы.
Он закрыл лицо руками.
— Господи, — глухо сказал он. — Что мне теперь делать?
— Позвони ей, — я потянулась через стол, взяла его за руку. — Убедись, что она доехала нормально. Извинись, если хочешь. Но я не буду извиняться за то, что защитила свои границы.
Мы сидели в тишине. На плите пыхтел суп, за окном шумели машины.
— Ты правда хотела, чтобы мы переехали и не сообщали ей адрес? — спросил он наконец.
— Нет, — я покачала головой. — Это была угроза. Чтобы она поняла, что я серьёзно.
— А если бы она не уехала?
Я пожала плечами.
— Не знаю. Наверное, я бы сама уехала. С Машей. На несколько дней. Чтобы ты сам разбирался.
Андрей поднял на меня глаза. Они были красными.
— Прости, — сказал он тихо. — Я не понимал, как тебе тяжело. Я просто… мне казалось, ну мама приехала, побудет немного, уедет. Я не думал, что всё так серьёзно.
— Ты не видел этого, — я сжала его пальцы. — Ты уходил на работу, возвращался вечером, когда она уже изображала милую бабушку. А весь день я была одна с ней. И это было невыносимо.
Он кивнул, вытер глаза.
— Я позвоню ей, — сказал он.
— Хорошо.
Мы поужинали молча. Маша вернулась от подруги, спросила, где бабушка. Я сказала, что ей пришлось срочно уехать. Маша кивнула и убежала в свою комнату — кажется, она была не слишком расстроена.
Ночью Андрей обнял меня в темноте.
— Я люблю тебя, — прошептал он. — Даже когда ты выгоняешь мою мать из дома.
Я фыркнула в подушку.
— Я тоже тебя люблю. Даже когда ты три недели не замечаешь, что я схожу с ума.
— Прости.
— Всё нормально.
Мы лежали, слушая тишину. Непривычную, долгожданную тишину без грохота телевизора, без шарканья тапочек, без вздохов и охов из соседней комнаты.
— Знаешь, — сказала я в темноту, — мне уже не страшно.
— Чего?
— Что ты на меня обидишься. Или что она не простит. Мне важно, чтобы в моём доме было спокойно. Чтобы я могла работать, жить, дышать. И если для этого нужно иногда говорить «нет», даже твоей матери — я буду говорить.
Он притянул меня ближе.
— Говори, — сказал он. — Я буду слушать. Обещаю.
И я поверила ему.
Утром я проснулась в пустой квартире — Андрей уже ушёл на работу, Маша в школу. Я заварила кофе, открыла ноутбук, включила любимую музыку на нормальной, человеческой громкости. Зашла в ванную и порадовалась тому, что больше нет развешанных колготок над моей головой.
Я села за рабочий стол и улыбнулась.
Дом снова стал моим.
