— Что?! Твоя сестра поживет у нас месяц, пока ищет себя? Нет! В прошлый раз она превратила квартиру в свинарник, брала мою косметику и хамила мне в лицо! Пусть снимает койку в хостеле или едет к родителям! Я не нанималась обслуживать твою наглую родню, выбирай: или она уходит сейчас же, или я! — Жанна практически выплюнула эти слова, даже не успев снять сапоги.
Она стояла в крошечном коридоре своей однокомнатной квартиры, прижатая спиной к холодной металлической двери. Пройти внутрь было физически невозможно. Весь пол, каждый свободный сантиметр ламината, за который она еще полгода назад выплачивала кредит, был заставлен баулами. Это были не аккуратные чемоданы путешественника, а бесформенные, раздутые китайские сумки в клетку, перемотанные скотчем, и какие-то пакеты из супермаркетов, из которых торчали тряпки.
В воздухе висел тяжелый, спертый запах. Пахло поездом дальнего следования — смесью вареных яиц, пыльных матрасов, дешевого растворимого кофе и приторно-сладких духов, от которых мгновенно начинала болеть голова. Этот запах, чужой и наглый, уже пропитал её пальто, её волосы, её стены.
Павел стоял перед ней, вжимая голову в плечи. На нем была его любимая домашняя футболка с растянутым воротом, и сейчас он выглядел в ней особенно жалко. Он переминался с ноги на ногу, стараясь не наступить на лямку одной из сумок, и бегал глазами по вешалке, избегая встречаться взглядом с женой.
— Жан, ну хватит, — загундосил он, и в его голосе слышались те самые интонации нашкодившего школьника, которые всегда выводили её из себя. — Она только приехала. Устала с дороги. Куда я её выгоню на ночь глядя? Человеку помощь нужна. Она в депрессии, с парнем рассталась, работы нет. Родная кровь все-таки.
— Родная кровь? — Жанна швырнула ключи на тумбочку. Звук удара металла о дерево заставил Павла вздрогнуть. — Твоя «родная кровь» в прошлый раз оставила мне прожженный утюгом ковролин и счет за межгород на половину моей зарплаты. Ты забыл? А я помню. Я помню, как оттирала тональный крем с белых обоев.
Из комнаты донесся звук, который окончательно сорвал предохранитель в голове Жанны. Это был громкий, смачный хруст. А затем чавканье.
Жанна, перешагнув через баул, рванула в комнату. Картина, открывшаяся ей, была достойна карикатуры на тему наглых гостей. Лариса, сестра Павла, возлежала на их единственном диване. Именно возлежала — раскинув ноги в грязных джинсах прямо по светлому пледу, который Жанна запрещала трогать даже мужу, если тот был не в домашнем.
В одной руке Лариса держала смартфон, из которого на полной громкости орало какое-то тик-ток видео с истерическим смехом, а в другой — надкусанную грушу. Сок тек по её пальцам, капал на плед, но Ларису это совершенно не волновало. Она чувствовала себя не в гостях. Она чувствовала себя дома. Увидев Жанну, она даже не изменила позу, лишь лениво скосила глаза и продолжила жевать.
— О, привет, — бросила она с набитым ртом. — А у вас вай-фай тормозит. Я еле подключилась. Паш, скажи ей, пусть роутер перезагрузит, невозможно же видео смотреть.
Жанна задохнулась от возмущения. Она смотрела на эту девицу — двадцатилетнюю кобылу с крашеными в ядовитый блонд волосами, отросшими у корней на добрых три сантиметра, и не могла поверить в реальность происходящего.
— Встала, — тихо, но с угрожающей вибрацией в голосе произнесла Жанна. — Встала с моего дивана. Сейчас же.
— Чего? — Лариса наконец оторвалась от экрана и смерила невестку презрительным взглядом. — Паш, она чего такая нервная? ПМС, что ли? Ты же сказал, что всё уладил.
Павел семенил следом за женой, заламывая пальцы. Он протиснулся боком между шкафом и диваном, пытаясь своим телом создать живой щит между женщинами.
— Жанночка, солнышко, ну давай спокойно обсудим. Лара просто устала. Мы сейчас чай попьем, я всё объясню. Она тихонько, на раскладушке…
— На какой раскладушке, Паша?! — Жанна развернулась к мужу так резко, что он отпрянул и ударился локтем о полку. — У нас восемнадцать квадратных метров жилой площади! Здесь одному тесно, вдвоем мы толкаемся задницами, а ты притащил сюда третьего человека? Без спроса! Ты поставил меня перед фактом, завалив мой дом этим хламом!
Она ткнула пальцем в сторону коридора, где гора сумок напоминала баррикады.
— Это не хлам, это мои вещи! — подала голос Лариса, наконец-то сев. Грушу она положила прямо на подлокотник дивана, оставив на ткани мокрое, липкое пятно. — Я вообще-то насовсем в город перебралась. Жизнь новую строить. А вы, как буржуи, вдвоем в квартире живете и пожалели угол для родственницы. Жмоты. Мама так и говорила, что Жанка твоя удавится за лишний метр.
— Ах, мама говорила? — Жанна почувствовала, как кровь приливает к лицу. — Так вот звони маме и скажи, что Жанка не просто удавится, Жанка тебя сейчас спустит с лестницы вместе с твоими баулами.
— Паш, скажи ей! — взвизгнула Лариса, и в её голосе прорезались истеричные нотки избалованного ребенка, которому отказали в игрушке. — Я никуда не пойду! На улице ночь! У меня денег нет! Ты обещал!
Павел стоял посередине комнаты, красный, потный и бесконечно жалкий. Он смотрел то на разъяренную жену, готовую к убийству, то на сестру, которая умело давила на жалость, мгновенно переключившись с хамства на роль жертвы.
— Жан, ну правда… Ну куда она пойдет? Денег у нее нет, родители далеко. Ну месяц, всего месяц. Она работу найдет, снимет комнату… Я ручаюсь.
— Ты ручаешься? — Жанна горько усмехнулась. Она подошла к дивану, взяла надкусанную грушу двумя пальцами, словно это был дохлый таракан, и швырнула её в мусорное ведро, стоящее у кухонного уголка. — Твое слово в этом доме, Паша, сейчас стоит дешевле этой груши. Ты привел её сюда тайком, пока я была на работе. Ты знал, что я скажу «нет». Ты знал, но сделал по-своему, надеясь, что я проглочу. Что я, как обычно, пожалею, потерплю, подвинусь.
Она подошла к мужу вплотную. От него пахло потом страха и тем же дешевым вокзальным духом, которым пропиталась его сестра. Видимо, они долго обнимались при встрече.
— Ты ошибся, — сказала она ему прямо в лицо. — Лимит моего терпения исчерпан. У вас есть десять минут. Либо вы выносите эти сумки вместе с Ларисой, либо я вызываю грузчиков, меняю замки, и вы оба ночуете на вокзале. Время пошло.
— Ты не посмеешь, — прошипела Лариса с дивана. — Это квартира моего брата тоже!
— Ошибаешься, милая, — Жанна повернулась к ней с ледяной улыбкой. — Эта квартира куплена мной до брака. И ипотеку плачу я. Паша здесь только прописан. И если ты думаешь, что штамп в паспорте дает ему право превращать мое жилье в ночлежку для бродячих родственников, ты очень сильно заблуждаешься.
Жанна демонстративно посмотрела на наручные часы, затем села на единственный стул, скрестила руки на груди и уставилась на мужа тяжелым, немигающим взглядом. Воздух в комнате стал густым, как кисель. Скандал только начинался, и ни одна из сторон не собиралась отступать.
— Ты серьезно собираешься резать пармезан на этой доске, на которой только что лежала твоя грязная расческа?
Жанна стояла в дверях собственной кухни, чувствуя, как дергается левое веко. Десятиминутный ультиматум истек полчаса назад, но никто никуда не ушел. Павел просто забаррикадировался в туалете, изображая бурную деятельность кишечника, а Лариса, воспользовавшись паузой, оккупировала кухонную зону. Теперь она, по-хозяйски распахнув дверцы шкафов, сооружала себе ужин из продуктов, которые Жанна покупала на неделю.
— Ой, да не нуди ты, — отмахнулась золовка, даже не повернув головы. Она держала в одной руке кусок дорогого выдержанного сыра, от которого откусывала прямо так, без хлеба, а другой рукой скроллила ленту в телефоне. — Я её протерла. Рукавом. Да и что ей будет, расческе-то? Волосы у меня чистые, утром мыла. А сыр у тебя, кстати, так себе. Сухой какой-то, как подошва. В «Пятерочке» по акции «Российский» и то вкуснее берут.
Жанна сделала шаг вперед, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. На столешнице из искусственного камня, которую она берегла как зеницу ока, красовалось жирное пятно от вскрытой банки шпрот. Масло медленно растекалось к краю стола, угрожая капнуть на пол. Рядом валялись крошки черного хлеба и обертки от каких-то конфет, которые Лариса извлекла из своих недр.
— Это пармезан двадцатимесячной выдержки, — тихо произнесла Жанна, глядя, как золовка отправляет в рот очередной кусок деликатеса ценой в две тысячи за килограмм. — Я покупала его для ризотто. Положи на место.
— Для чего? — Лариса наконец оторвалась от экрана и смерила невестку насмешливым взглядом, пережевывая сыр с открытым ртом. — Ризотто-шмизотто… Выпендриваешься много, Жанка. Проще надо быть. Мужику мясо нужно, картошка, а не твои итальянские понты. Вон Пашка какой тощий ходит, смотреть страшно. Не кормишь совсем, только сама жрешь в три горла свои деликатесы.
В этот момент из туалета наконец выполз Павел. Он старался двигаться бесшумно, по стеночке, надеясь проскользнуть к окну и слиться со шторой, но в тесном пространстве кухни это было невозможно.
— Паша, — Жанна перевела взгляд на мужа. — Твоя сестра только что назвала меня плохой хозяйкой, попутно уничтожая наш недельный бюджет на продукты. Ты будешь молчать?
Павел дернулся, как от удара током, и начал суетливо поправлять очки.
— Жан, ну она же с дороги… Голодная. Ну съела кусочек сыра, ну купим мы еще, чего трагедию устраивать? — забормотал он, избегая смотреть на стол, заваленный объедками. — Лар, ну ты тоже… Спросила бы хоть.
— А че спрашивать? — искренне удивилась Лариса, облизывая жирные пальцы. — Я к брату приехала, а не в музей. У нас в семье, между прочим, крыс никогда не было. Всё общее. Это ты, Пашка, под каблук залез и пикнуть боишься. Смотреть противно.
Она потянулась к полке над раковиной и без всякого стеснения взяла любимую кружку Жанны — тонкий фарфор, ручная работа.
— Не трогай, — рявкнула Жанна, делая выпад вперед и вырывая кружку из рук золовки.
Лариса от неожиданности отшатнулась, задела локтем открытую банку со шпротами. Банка опрокинулась. Масло, густое и пахучее, плюхнулось на светлые домашние брюки Жанны и стекло на пол, образуя вонючую лужу.
На секунду в кухне повисла пауза, нарушаемая только жужжанием холодильника. Жанна смотрела на растекающееся пятно на своей одежде, чувствуя, как внутри поднимается холодная, расчетливая ненависть. Это была не просто грязь. Это было объявление войны.
— Ой, ну вот, — скривилась Лариса, ни капли не смутившись. — Психованная. Сама виновата, нечего было из рук выхватывать. Теперь штаны стирать придется. У тебя порошок-то есть нормальный, или опять какая-нибудь эко-био-хрень, которая ничего не отстирывает?
— Убирайся, — прошептала Жанна. — Вон отсюда. Сейчас же.
— Паш, она опять начинает! — Лариса демонстративно закатила глаза и повернулась к брату. — Скажи ей! Я никуда не пойду на ночь глядя, я уже поела и спать хочу. Пусть успокоительное выпьет.
Павел, видя, что ситуация выходит из-под контроля, наконец решил подать голос. Но, как всегда, выбрал самую провальную тактику — тактику нападения на того, кто кажется опаснее, но роднее.
— Жанна, прекрати истерику! — крикнул он, краснея от натуги. — Это случайность! Постираешь штаны, не развалишься! Хватит вести себя как мегера! Человек устал, а ты из-за пятна готова глотку перегрызть. Мне стыдно за тебя!
— Тебе стыдно? — Жанна медленно подняла глаза на мужа. — Тебе стыдно за меня, Паша? А за то, что твоя сестра сидит здесь, в моем доме, жрет мою еду, портит мои вещи и оскорбляет меня — тебе не стыдно?
— Она моя сестра! — взвизгнул Павел, переходя на фальцет. — Она имеет право здесь находиться! Ты знала, за кого выходила замуж, у меня есть родственники! Не нравится — иди проветрись, остынь. А Лариса останется. Я мужик в этом доме или кто?
Жанна посмотрела на него так, словно впервые увидела. Перед ней стоял не муж, а чужой, потный, истеричный мужичок, который пытался самоутвердиться за её счет перед хабалистой сестрицей.
— Мужик? — переспросила она с ледяной усмешкой. — Мужик, Паша, это тот, кто решает проблемы, а не создает их. Ты сейчас не мужик. Ты — обслуживающий персонал для своей наглой родни.
Она развернулась и вышла из кухни, оставив их вдвоем среди запаха шпрот и грязной посуды.
В ванной было не лучше. Жанна хотела умыться, смыть с себя этот липкий кошмар, но, включив свет, замерла на пороге. На краю раковины, рядом с её зубной щеткой, лежала выдавленная, смятая туба зубной пасты, крышка от которой валялась где-то на полу. Зеркало было забрызгано водой и мыльной пеной. Но самое страшное ждало её на полке с косметикой.
Ее крем. Дорогой, французский ночной крем, на который она откладывала деньги два месяца. Баночка была открыта, защитная мембрана сорвана и валялась тут же, скомканная. В нежной кремовой субстанции виднелся глубокий, грубый след от пальца. Кто-то просто зачерпнул пятерней добрую половину содержимого.
Жанну затрясло. Это было вторжение. Грязное, бесцеремонное проникновение в её личное пространство, в её интимную зону комфорта. Она представила, как Лариса своими жирными после курицы или сала пальцами лезет в её баночку, мажет это на свое лицо, и тошнота подкатила к горлу.
— «Все свои», да? — прошептала она в пустоту, глядя на испорченную косметику. — «Ничего страшного»?
Она схватила баночку и швырнула её в мусорное ведро. Пользоваться этим после чужих рук она не могла. Брезгливость была сильнее жадности.
Вернувшись в комнату, она обнаружила, что пространство сузилось до размеров гроба. Лариса уже перебралась с кухни и теперь раскладывала диван. Точнее, она скидывала диванные подушки прямо на пол, туда, где было чисто.
— Паш, дай простынь какую-нибудь, — командовала она, стоя посреди комнаты в одних трусах и футболке. — И подушку нормальную, а то на этих декоративных шею свернешь.
Павел суетливо рылся в шкафу-купе, вываливая на пол стопки отглаженного постельного белья. Он вытащил гостевой комплект, но Ларисе он не понравился.
— Фу, бязь какая-то жесткая, — скривилась она, пощупав ткань. — А вон то, сатиновое, дай. На котором вы спите. Оно мягче.
— Это наше белье, — подала голос Жанна, прислонившись к косяку. Она чувствовала странное, звенящее спокойствие, которое бывает перед взрывом. — Мы на нем спим.
— Ну и что? — Лариса пожала плечами, почесывая бедро. — Постираешь потом. Мне что, на наждачке спать? Я гость, вообще-то. Лучшее — гостям, не учили?
Павел, не глядя на жену, потянул с полки комплект шелковистого сатина.
— На, Лар, бери, — буркнул он, сунув белье сестре. — Только стели сама, я устал.
— Спасибо, братик, — проворковала Лариса, победоносно глянув на Жанну. — Хоть кто-то обо мне заботится.
Жанна молча прошла к своему рабочему столу, взяла ноутбук и села на стул в углу. Ей не было места на собственном диване. Ей не было места в собственной постели. Воздух в квартире стал тяжелым, пропитанным чужим потом, шпротами и наглостью. Она смотрела, как Лариса застилает диван её любимым бельем, как она взбивает подушки, как укладывается, занимая собой всё пространство.
— Свет выключите, — скомандовала золовка, укрываясь с головой. — И телек потише, если смотреть будете. Я сплю чутко.
Павел покорно щелкнул выключателем. Комната погрузилась в полумрак, освещаемая только уличным фонарем. Он сел на край дивана, в ногах у сестры, сгорбившись, как старик. Для Жанны места не осталось вовсе. Ей предлагалось либо сидеть на стуле всю ночь, либо лечь на полу рядом с грязными сумками.
Три часа ночи. Темнота в квартире была не спасительной, а давящей, душной, пропитанной запахом чужого пота и сладковатым перегаром, который выдыхала спящая на диване Лариса.
Жанна лежала на полу, на тонком коврике для йоги, укрывшись своим зимним пальто. Жесткий ламинат впивался в бедро, от сквозняка, тянувшего по полу от балконной двери, ныла поясница. Она не спала ни минуты. Каждый вдох давался с трудом, словно воздух в комнате закончился, вытесненный грузным телом золовки.
Со стороны дивана доносился звук, похожий на работу неисправного трактора. Лариса храпела. Это был не милый домашний посвист, а мощный, влажный, клокочущий рык, который прерывался чавканьем и бормотанием. Она раскинулась на постели «звездочкой», присвоив себе всё пространство, всё тепло и весь кислород.
Жанна перевернулась на другой бок, пытаясь найти положение, в котором не так сильно болели бы ребра. Пальто сползло, пуговица больно врезалась в щеку. Унижение было физически ощутимым, липким, как грязь. В своей собственной квартире, за которую она отдавала половину зарплаты, она лежала на полу, как прислуга, в то время как на её шелковых простынях храпела наглая, немытая баба.
Вдруг храп прекратился. Диван скрипнул, застонали пружины. Лариса, тяжело сопя, поднялась. В полумраке её силуэт казался огромным и бесформенным. Она почесала зад, громко зевнула и пошлепала босыми ногами в сторону туалета, едва не наступив Жанне на голову.
— Черт, разлеглись тут… — пробурчала она в темноту.
Дверь в туалет она не закрыла. Просто прикрыла, оставив щель в ладонь. Жанна слышала всё: звук спускаемых штанов, струю, громкое кряхтение. Затем шум слива, который в ночной тишине прозвучал как водопад. Кран с водой Лариса не открывала. Она просто вышла, вытирая руки о свою футболку, и поплелась на кухню.
Жанна села, отшвырнув пальто. Терпеть это больше не было сил. Она встала, чувствуя, как хрустят затекшие суставы, и пошла следом.
На кухне горел тусклый свет вытяжки. Лариса стояла у открытого холодильника и пила молоко прямо из пакета. Увидев Жанну, она даже не поперхнулась. Просто оторвалась от горлышка, вытерла рот тыльной стороной ладони и рыгнула.
— Че не спишь? — спросила она буднично. — Молока хочешь? А, блин, я всё допила. Сушняк дикий.
— Ты почему руки не помыла? — спросила Жанна. Голос её был хриплым, чужим.
— Чего? — Лариса сморщилась. — Ты больная, что ли? Я же не за говно держалась. Слушай, иди проспись, а? Стоишь тут над душой, как привидение. И так тошно.
В этот момент на кухню зашел Павел. Он был в трусах, растрепанный, с заспанным лицом. Видимо, шум разбудил и его — он прикорнул в кресле, свернувшись калачиком, так как на диване места ему не хватило.
— Что случилось? — прошептал он, щурясь от света. — Девочки, три часа ночи…
— Паша, — Жанна повернулась к мужу. Она не кричала. Её голос звучал тихо, но в нем было столько холода, что Павла передернуло. — Твоя сестра только что сходила в туалет, не закрыв дверь, не помыла руки и выпила всё молоко из пакета. Я сплю на полу под пальто. Ты спишь в кресле, скрючившись буквой «зю». Скажи мне, Паша, долго это будет продолжаться?
Павел потер переносицу, тяжело вздохнул и полез в шкафчик за сигаретами.
— Жан, ну потерпи. Ну одну ночку. Завтра что-нибудь придумаем. Может, раскладушку у соседей спросим…
— Раскладушку? — Жанна шагнула к нему. — Ты не понял. Проблема не в спальном месте. Проблема в том, что в моем доме находится постороннее животное, которое гадит, жрет и хамит. И ты это поощряешь.
— Слышь, ты, интеллигенция вшивая! — взвилась Лариса, бросая пустой пакет в раковину. Молочные капли брызнули на чистую посуду. — Кого ты животным назвала? Я, может, и простая, зато не такая стерва сушеная, как ты! Мужика заездила совсем, он при тебе дышать боится!
— Закрой рот, — отрезала Жанна, не глядя на неё. Она сверлила взглядом мужа. — Паша, ответь мне. Ты сейчас же вызовешь такси и отправишь её в гостиницу, или завтра утром я подаю на развод и выписываю тебя из квартиры?
Павел замер с незажженной сигаретой во рту. Его лицо исказилось. Это было лицо человека, которого загнали в угол, и который от страха готов укусить. Он посмотрел на жену, на её строгое, осунувшееся лицо, на её «командирский» тон, который он терпел три года. И что-то в нем сломалось. Вся накопившаяся зависть к её успешности, к её силе, к тому, что квартира принадлежит ей, выплеснулась наружу грязным потоком.
— Да пошла ты, — выплюнул он, швыряя сигарету на пол. — Подавай на развод! Пугай! Только и можешь, что пугать и командовать! «Моя квартира, мои правила, мой пармезан»! Да меня тошнит уже от твоего порядка! Тошнит от твоей стерильности!
— Паша… — Жанна опешила, не ожидая такой реакции.
— Что «Паша»?! — заорал он, уже не сдерживаясь. — Лариса — живой человек! Да, она простая, да, она шумная, но она живая! А ты — робот! Ты черствая, холодная, расчетливая сука! Тебе вещи дороже людей! Тебе твой крем важнее, чем родная сестра мужа! Да кому ты нужна такая, правильная? Ты же пустая внутри!
Лариса злорадно хихикнула, скрестив руки на груди. Она чувствовала, что побеждает. Брат был на её стороне. Кровь оказалась гуще воды, гуще штампа в паспорте и гуще здравого смысла.
— Ты называешь меня пустой, потому что я не хочу спать на коврике в собственной моче и грязи? — тихо спросила Жанна. Внутри неё что-то оборвалось. Та последняя ниточка, которая еще держала привязанность к этому человеку, лопнула со звоном.
— Я называю тебя пустой, потому что в тебе нет жалости! — брызгал слюной Павел. — Ты эгоистка! Ты думаешь только о своем комфорте! Да, у Ларисы проблемы. Да, она не подарок. Но она — моя семья! Моя кровь! А ты… ты сегодня есть, а завтра нет. Жен может быть много, а сестра у меня одна.
— Вот как, — Жанна кивнула. Это было не вопрос. Это была точка. — Значит, жен может быть много.
Она посмотрела на мужа, как смотрят на раздавленного таракана — без ненависти, только с брезгливостью. Он стоял перед ней в растянутых трусах, с красным лицом, рядом ухмылялась его сестра с молочными усами. И Жанна поняла: всё кончено. Не будет никаких разговоров, никаких компромиссов. В этой квартире больше нет места для них троих.
— Я тебя услышала, Паша, — сказала она ледяным тоном, от которого даже Лариса перестала ухмыляться. — Ты сделал свой выбор. Родная кровь важнее. Отлично.
Она развернулась и пошла в комнату. Не было ни слез, ни истерики. В голове была кристальная ясность. План действий выстроился мгновенно, жесткий и бесповоротный.
— Эй, ты куда пошла? — крикнул ей вслед Павел, немного испугавшись собственной смелости. — Мы не договорили!
— А мне не о чем с тобой разговаривать, — бросила она через плечо. — Я иду освобождать жизненное пространство. Для живых людей.
Она вошла в комнату и включила верхний свет. Яркая люстра залила светом бардак: скомканное белье, разбросанные вещи, грязные чашки. Жанна подошла к шкафу, где хранились инструменты, и достала оттуда большие, плотные мешки для строительного мусора.
— Что ты задумала? — в дверях появился Павел, за ним маячила Лариса.
— Уборку, — ответила Жанна, раскрывая первый мешок резким движением. — Генеральную уборку паразитов.
Она подошла к дивану, сдернула с него простынь вместе с одеялом и подушками, на которых спала Лариса, и, не разбирая, где чье, начала запихивать всё это в мешок.
— Э! Ты че творишь?! — взвизгнула Лариса, бросаясь к ней. — Там мой телефон!
— Мне плевать, — Жанна оттолкнула её плечом с такой силой, что золовка отлетела к стене. — Время разговоров закончилось. Началось время выселения.
Жанна двигалась с пугающей, механической точностью. Она не кричала, не размахивала руками, она работала. Чёрный пластиковый мешок с шуршанием поглощал всё подряд: скомканное постельное белье, на котором спала Лариса, её разбросанные по стульям лифчики, зарядные устройства, джинсы с пятнами жира.
— Ты больная! — взвизгнула Лариса, пытаясь выхватить край мешка. Её лицо пошло красными пятнами, а руки тряслись. — Отдай! Там косметика, разобьется же! Паша, сделай что-нибудь! Она реально чокнутая!
Павел, наконец, вышел из ступора. Он подскочил к жене и схватил её за локоть, пытаясь остановить этот конвейер уничтожения.
— Жанна, прекрати немедленно! — заорал он, пытаясь перекричать шум пластика. — Ты переходишь все границы! Это вещи человека!
Жанна резко дернула рукой, освобождаясь от захвата, и развернулась к мужу. В её глазах не было ни капли тепла, только холодный, расчетливый блеск. Она шагнула к полке под телевизором, где стояла игровая приставка Павла — его главная гордость и любимая игрушка.
— Вещи человека? — переспросила она, хватая консоль вместе с ворохом проводов. — А это вещи паразита. Ты же сказал, что вы одна кровь? Ну так и валите в одну кучу.
— Не трогай приставку! — голос Павла сорвался на визг. Он бросился наперерез, но Жанна уже швырнула дорогой гаджет в тот же мусорный мешок, прямо поверх грязных носков Ларисы. Раздался глухой удар пластика о пластик.
— Ты совсем?! — Павел замер, глядя на мешок как на труп любимого питомца. — Она сорок тысяч стоит!
— Стоила, — поправила Жанна, затягивая горловину узлом. — Теперь это мусор. Как и наш брак. Ты сделал выбор, Паша. Ты выбрал сестру, которая тебя ни во что не ставит, которая использует тебя как коврик для ног. Поздравляю, теперь вы можете жить вместе долго и счастливо. Но не здесь.
Она подхватила тяжелый мешок и потащила его в коридор, сметая по пути обувь Ларисы. Ботинки с грязной подошвой полетели в сторону входной двери, ударяясь о стены.
Лариса, осознав, что её реально выселяют, перестала изображать жертву и перешла в наступление. Она схватила с кухонного стола тяжелую керамическую сахарницу и замахнулась.
— Я тебе сейчас башку проломлю, стерва! — заорала она, брызгая слюной. — Ты меня на улицу не выгонишь! Это квартира моего брата!
Жанна резко остановилась и повернулась. Она даже не моргнула.
— Давай, — тихо сказала она. — Ударь. И тогда я не просто вышвырну тебя, я сдам тебя в полицию за нападение, и ты сядешь. А Паша будет носить тебе передачки, потому что он тряпка. Бей!
Лариса замерла. Её рука с сахарницей дрогнула и опустилась. В глазах Жанны была такая звериная готовность к драке, что весь запал золовки мгновенно иссяк. Она была хабалкой, но трусливой.
— Психичка, — прошипела Лариса, ставя сахарницу на место. — Паша, мы уйдем! Я не останусь в одном доме с этой ненормальной! Собирай вещи!
— А я уже собрала, — Жанна открыла входную дверь. Холодный воздух с лестничной клетки ворвался в душную, пропитанную скандалом квартиру. — Вон то, в черном пакете — это твой гардероб на сезон. А чемоданы свои забирай сама, я надорвусь.
Она с силой вытолкнула мешок на площадку. Он покатился по ступеням вниз, глухо ударяясь о бетон.
— Мой ноутбук! — взвыл Павел, увидев, как Жанна хватает его рюкзак с техникой. — Жанна, стой! Давай поговорим! Я погорячился! Ну прости, ну Ларка сейчас уедет, я ей такси вызову! Не надо меня выгонять!
— Поздно, Паша, — Жанна швырнула рюкзак вслед за мешком. — Ты назвал меня пустой. Ты сказал, что тебе тошно от моего порядка. Я освобождаю тебя от страданий. Иди к маме, иди к сестре, иди куда хочешь. Здесь больше нет твоего дома. Ты здесь прописан? Отлично, судись, вселяйся с приставами, делай что хочешь. Но прямо сейчас ты выйдешь отсюда.
Она схватила мужа за плечи и с силой, которой сама от себя не ожидала, толкнула его к выходу. Павел, не ожидавший такого напора, споткнулся о порог и вылетел на лестничную клетку, едва удержавшись на ногах.
Лариса, подхватив свои баулы и тот самый розовый чемодан с оторванной ручкой, протиснулась мимо Жанны, стараясь не задеть её, словно та была заразна.
— Будь ты проклята, — выплюнула золовка, оказавшись в безопасности за дверью. — Чтоб ты сдохла в этой своей квартире одна, с кошками! Жадная тварь!
— Лучше с кошками, чем с крысами, — отрезала Жанна.
— Жанна! — Павел стоял на лестнице, в одних трусах и футболке, растерянный и жалкий. — У меня там куртка! Ключи от машины! Документы! Ты не можешь так поступить!
Жанна на секунду задумалась. Затем шагнула обратно в коридор, схватила с вешалки его куртку, джинсы и ботинки, и вышвырнула всё это комком прямо ему в лицо.
— Одевайся, — сказала она. — И ключи от квартиры. Сюда.
— Ты не имеешь права… — начал было Павел, но Жанна перебила его, просто начав закрывать тяжелую металлическую дверь.
— Ключи, Паша! Или я меняю личинку замка через час, и ты их больше никогда не вставишь в эту скважину!
Павел дрожащими руками пошарил в кармане куртки, которую прижимал к груди, достал связку и с ненавистью швырнул её на пол прихожей.
— Подавись! — крикнул он. — Думаешь, ты победила? Ты баба, от которой мужики бегут! Ты сухарь! Я найду себе нормальную, живую, а ты сгниешь тут со своим пармезаном!
— Прощай, — сказала Жанна.
Она с силой захлопнула дверь. Звук был финальным, тяжелым, как выстрел. Лязгнул засов. Затем второй. Жанна прижалась лбом к холодному металлу двери, тяжело дыша.
За дверью слышалась возня, маты Ларисы, какие-то оправдания Павла и звук волочащихся сумок. Лифт звякнул и уехал вниз. Наступила тишина.
Жанна медленно сползла по двери на пол, прямо на то место, где пять минут назад стояли грязные баулы золовки. В квартире всё еще воняло дешевыми духами и перегаром. На кухне была гора грязной посуды, на полу валялось испорченное масло, в ванной был хаос. Её идеальный мир был разрушен, загажен и оплеван.
Она сидела на полу в пустой квартире, среди разбросанных вещей, и смотрела на свои руки. Они дрожали. Но это была не дрожь от слез. Она не плакала. Она чувствовала странную, звенящую пустоту внутри, но это была не пустота одиночества. Это была пустота очищения. Как после тяжелой болезни, когда температура спала, и ты, слабый и разбитый, понимаешь, что выжил.
Жанна встала, перешагнула через брошенные ключи мужа и пошла на кухню. Она открыла окно настежь. Морозный ночной воздух ворвался в помещение, выдувая запах чужой жизни, запах предательства и дешевого сыра. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как холод обжигает легкие.
— Моя квартира, — сказала она вслух, глядя на ночной город. — Мои правила.
Она взяла со стола грязную тарелку, из которой ела Лариса, и с размаху кинула её в мусорное ведро. Осколки звякнули весело и зло. Уборка только начиналась…
