— А ну-ка, подвинься, света белого из-за тебя не видно, сидишь тут, как крот в норе, — голос Зинаиды Павловны прозвучал не со стороны прихожей, а уже прямо над ухом, гулкий и безапелляционный, как объявление на вокзале.
Марина вздрогнула так, что пальцы соскочили с клавиатуры ноутбука, отправив в рабочий чат бессмысленный набор букв. Она медленно повернула голову. Посреди гостиной, не снимая грузного драпового пальто, стояла свекровь. От неё пахло сыростью осенней улицы, дешевым лаком для волос и той специфической, тяжелой уверенностью, с которой некоторые люди заходят в общественный транспорт в час пик.
— Как вы сюда вошли? — спросила Марина, чувствуя, как внутри начинает закипать холодное раздражение. — Я закрывала дверь на оба оборота.
— От сына ключи, вестимо, не святым же духом я сквозь стены просачиваюсь, — фыркнула Зинаида Павловна, бросая связку ключей на журнальный столик. Железо звякнуло о стекло, оставив мутный отпечаток. — Андрей дал. Сказал: «Мама, заходи в любое время, проверяй, как там у вас дела». А я смотрю, дела-то неважнецкие. Темно, душно, пыль столбом.
Марина медленно поднялась с кресла. Квартира была её крепостью, её личным проектом, выстраданным каждой копейкой. Она работала по двенадцать часов, брала дополнительные смены, экономила на отпусках, чтобы купить эту «двушку» и сделать здесь ремонт не «как у всех», а как хотелось ей — в скандинавском стиле, с минимумом вещей и максимумом воздуха. И теперь посреди этого выверенного минимализма стояла Зинаида Павловна в грязных ботинках и оценивающе щурилась на стены.
— Андрей не имел права давать вам ключи без моего ведома, — твердо сказала Марина. — Я работаю. У меня совещание через десять минут. Вы меня отвлекаете.
— Работает она, — передразнила свекровь, скидывая с плеча хозяйственную сумку прямо на пол. — По клавишам тыкать — не мешки ворочать. Андрей вон на заводе спину гнет, а эта сидит, кофеек попивает. Ладно, не до тебя мне сейчас. Я тут подумала, пока ехала: комод этот ваш дурацкий не на месте стоит. Энергию перекрывает. По фэн-шую, да и по-людски, он должен у той стены стоять, где розетка.
Марина проследила за взглядом свекрови. Тяжелый, массивный комод из натурального дуба, который грузчики заносили вчетвером, идеально вписывался в нишу, для которой и был заказан.
— Комод стоит там, где ему положено, — отрезала Марина. — Зинаида Павловна, я прошу вас уйти. Мы обсудим ваш визит вечером, когда вернется Андрей. Сейчас не время.
— Ты мне тут не указывай, — свекровь хищно улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего родственного. — Я к сыну пришла. Квартира на нем записана? На нем. Значит, и я тут хозяйка. А ты, девонька, пока кольцо на пальце носишь — живешь. Снимешь — и поминай как звали. Так что сиди и не питюкай, пока мать порядок наводит.
Зинаида Павловна решительно шагнула к комоду. Марина даже не успела среагировать, как свекровь, обладающая недюжинной крестьянской силой, уперлась мощным плечом в боковину мебели.
— Раз, два… взяли! — крякнула она.
Раздался отвратительный, скрежещущий звук. Звук, от которого у Марины потемнело в глазах. Ножка тяжеленного дубового комода, под весом которого прогибалась подложка, поехала по дорогому, светлому ламинату.
— Что вы делаете?! — заорала Марина, подлетая к ней. — Вы пол царапаете! Остановитесь!
Но Зинаида Павловна вошла в раж. Она не слышала и не хотела слышать. С багровым от натуги лицом она толкала мебель дальше, оставляя на идеальной поверхности пола глубокую, белесую борозду. Стружка от ламината закручивалась мелким серпантином.
— Не лезь! — рявкнула свекровь, отпихивая Марину локтем. — Тяжелый, зараза… Ничего, сейчас мы его… Вот так будет просторнее! Андрюше дышать легче станет! А то наставила гробов, шагу ступить негде!
Марина схватила её за рукав пальто, пытаясь оттащить от комода.
— Вы испортили пол! — голос Марины сорвался на визг. Она смотрела на уродливую царапину длиной в полметра, которая перечеркнула центр гостиной. — Это ламинат тридцать третьего класса! Он стоит бешеных денег! Кто за это платить будет?
Зинаида Павловна наконец остановилась. Она тяжело дышала, раздувая ноздри, и вытирала пот со лба тыльной стороной ладони. Комод встал криво, перегородив проход на кухню, выглядя нелепо и чужеродно посреди комнаты.
— Подумаешь, царапина, — свекровь пренебрежительно махнула рукой. — Коврик постелишь. У меня на даче палас лишний есть, бордовый, с узорами. Привезу — не видно будет. Зато смотри, как сразу комната заиграла! Свет по-другому падает.
— Какой коврик? Какой палас? — Марина задыхалась от возмущения. Она чувствовала себя так, словно в её чистую постель залезли в грязной рабочей робе. — Вы в своем уме? Вы вломились в мой дом, испортили имущество…
— В наш дом, — перебила её Зинаида Павловна, выделяя слово «наш» с особым нажимом. — И не имущество это, а мебель. Мебель двигать надо, чтобы пыль не застаивалась. А то развели тут стерильность, как в операционной. Ни души, ни уюта. Я вот смотрю, обои у вас тоже какие-то… бледные. Словно в больнице. Надо бы веселенькие поклеить. В цветочек. Я как раз в магазине рулоны присмотрела, по акции. Андрей придет, скажем ему, пусть в выходные переклеит.
Она говорила это так обыденно, словно речь шла о покупке хлеба, а не о переделке чужой квартиры, в ремонт которой Марина вложила душу и три года жизни. Свекровь вела себя не как гостья, и даже не как родственница. Она вела себя как оккупант, который уже празднует победу на захваченной территории.
Марина посмотрела на глубокую рану на полу, на сдвинутый комод, на довольное лицо свекрови, и поняла, что точка невозврата пройдена. Вежливость, такт, попытки наладить отношения — всё это сейчас казалось смешным и жалким. Перед ней стоял варвар, который понимает только язык силы.
— Вы сейчас же поставите всё на место, — тихо, но с металлом в голосе произнесла Марина. — И отдадите мне ключи.
— Ишь ты, командирша выискалась, — усмехнулась Зинаида Павловна, и в её глазах мелькнул злой огонек. — Я устала. Уморилась с твоей мебелью. Мне присесть надо.
С этими словами она развернулась и направилась к белоснежному дивану, который Марина чистила специальным средством каждое воскресенье. Свекровь всё ещё была в уличном пальто. И, что самое страшное, она всё ещё была в грязных осенних ботинках.
Зинаида Павловна плюхнулась на диван с размаху, словно мешок с картошкой, который наконец-то сгрузили с телеги. Пружины жалобно скрипнули под её весом. Светлая обивка цвета «слоновая кость», которую Марина выбирала три месяца, сравнивая оттенки в каталогах, мгновенно прогнулась под тяжестью грузного тела в драповом пальто.
Но ужас был не в этом. Ужас был в ногах. Свекровь, кряхтя от удовольствия, закинула ноги на оттоманку. Грязные, стоптанные ботинки с толстой протекторной подошвой, в углублениях которой застряли комья осенней грязи, песка и, возможно, чего-то похуже, коснулись нежной ткани. Черная жижа, подтаявшая в тепле квартиры, тут же начала впитываться в светлый велюр, оставляя жирные, уродливые пятна.
Марина замерла. В горле встал ком, а сердце, казалось, пропустило несколько ударов, прежде чем забиться с удвоенной, бешеной скоростью. Это было не просто хамство. Это было осквернение. Символический акт, которым Зинаида Павловна показывала: «Я могу нагадить тебе в душу, и ты ничего мне не сделаешь».
— Ох, хорошо-то как, — протянула свекровь, блаженно прикрывая глаза. — Ноги гудят, сил нет. Весь город оббегала, пока к вам добралась. А диванчик-то у вас мягкий, хоть и маркий. Непрактично это, Маринка. Я ж говорила Андрюше: кожаный надо брать, черный или коричневый. Тряпочкой протер — и чисто. А этот засалится через месяц.
Она поерзала, устраиваясь удобнее, и ботинок снова скользнул по обивке, размазывая грязь.
— Встаньте, — голос Марины прозвучал глухо, будто из-под воды. В ушах шумело. — Немедленно встаньте.
— Чего? — Зинаида Павловна лениво приоткрыла один глаз. — Ты чего там бормочешь? Воды мне принеси лучше, в горле пересохло. Да похолоднее.
— Я сказала, уберите свои грязные сапоги с моего дивана! — Марина не кричала, она выплевывала слова, как пули. Её трясло. — Вы что, не видите? Вы его пачкаете! Вы в уличной обуви!
Свекровь удивленно посмотрела на свои ноги, потом на искаженное лицо невестки, и на её губах появилась кривая ухмылка.
— Подумаешь, цаца какая, — фыркнула она, даже не подумав спустить ноги на пол. — Высохнет — отряхнешь. Не развалится твой диван. И вообще, чего ты раскомандовалась? «Мой диван», «мой пол»… Ты тут, милочка, ничего своего не имеешь. Это всё на деньги моего сына куплено.
— Что? — Марина задохнулась от возмущения. — На чьи деньги? Андрей в эту квартиру ни копейки первоначального взноса не вложил! Это мои накопления! Моя премия за два года! Я плачу ипотеку со своей зарплаты, пока ваш сын «ищет себя» и меняет работы раз в полгода!
— Ой, не свисти, — отмахнулась Зинаида Павловна, словно от назойливой мухи. — Знаем мы, как вы, офисные крысы, зарабатываете. Сидишь, по кнопочкам клацаешь, а деньги рекой текут? Так не бывает. Андрюша работает, он мужик. А бабьи копейки — это так, на булавки. Квартира на нем записана? На нем. Значит, его. А ты здесь так, приживалка. Временный вариант.
Это слово — «приживалка» — ударило больнее всего. Марина вспомнила бессонные ночи над проектами, бесконечные отчеты, нервотрепку с заказчиками, отказ от отпуска, от новой одежды, от всего, ради того, чтобы у них с Андреем был свой угол. А Андрей… Андрей действительно просто «был». Он был записан в документах, потому что банк требовал созаемщика. Он был рядом, когда выбирали обои, кивая на всё, что предлагала Марина. Но платила она. Всегда платила она.
— Да с какой это стати вы тут можете жить, когда захотите?! Вы ни копейки сюда не вложили! Это ипотека, которую плачу я со своей зарплаты! Ни ваш сынок, а я! Уберите свои сапоги с моего дивана и убирайтесь! Я не позволю превращать мой дом в проходной двор!
Она схватила свекровь за ногу, прямо за грязное голенище ботинка, и с силой дернула на себя.
— Ты что творишь, ненормальная?! — взвизгнула Зинаида Павловна, теряя равновесие. Нога соскользнула с дивана, и свекровь едва не свалилась на пол следом. Она неуклюже взмахнула руками, пытаясь удержаться, и задела локтем вазу с сухоцветами, стоящую на столике рядом. Ваза покачнулась, но устояла.
— Вон отсюда! — Марина уже не контролировала себя. — Вон! Забирайте свои тряпки, свою грязь и уходите!
— Ты на кого руку подняла? — Зинаида Павловна, восстановив равновесие, резко села, и её лицо налилось багровой краской. Теперь в её глазах не было ленивого превосходства, только злоба базарной торговки, которую обсчитали. — Ты, сопля зеленая, меня выгонять вздумала? Из дома моего сына? Да я тебя сейчас…
Она вскочила с дивана, снова топнув грязными подошвами по светлому ковру.
— Ты никто! — орала свекровь, брызгая слюной. — Пустышка! Бесплодная, небось, вот и злишься! Третий год живете, а внуков нет! Андрюша мне жаловался, говорит, холодная ты, как рыба. Только о деньгах и думаешь! Да он тебя терпит только из жалости!
Каждое слово было как пощечина. Грязная, липкая ложь, перемешанная с правдой, которую извратили до неузнаваемости. Марина поняла, что Андрей обсуждал их интимную жизнь с матерью. Обсуждал её, Марину, за её спиной, выставляя монстром, чтобы оправдать свою лень и несостоятельность.
— Ах, терпит? — Марина истерически рассмеялась. — Так пусть не терпит! Пусть катится к вам, в вашу «хрущевку» с коврами на стенах! И вас с собой прихватит!
— Рот закрой! — взревела Зинаида Павловна, делая шаг к ней. Она была крупнее, массивнее Марины, нависая над ней, как скала. — Я здесь мать! Я здесь главная! А ты будешь делать то, что я скажу. Сказала — переклеим обои, значит, переклеим. Сказала — мебель подвинем, значит, подвинем. И терпеть меня будешь, и чай подавать, и улыбаться! Потому что я тебе эту квартиру, считай, подарила, позволив с моим сыном жить!
— Подарила? — Марина задохнулась от такой наглости. Взгляд её упал на грязные разводы на диване. Светлая ткань была безнадежно испорчена. Как и её жизнь в этом браке.
— Именно! — Зинаида Павловна уперла руки в боки. — И не смей на меня орать! А то Андрюша придет, я ему расскажу, как ты мать встречаешь. Он тебе быстро мозги вправит. Он у меня парень крутой, если разозлить.
— Вот пусть и забирает вас, крутой такой! — Марина метнулась в прихожую. Она больше не могла видеть это лицо, слышать этот голос. Ей нужно было действовать, иначе она просто взорвется.
— Куда побежала? — крикнула ей вслед свекровь. — Я еще чай не пила! Ставь чайник, живо! И печенье доставай, я видела, вы покупали!
Марина не ответила. Она схватила с вешалки пальто Зинаиды Павловны — старое, тяжелое, пропахшее нафталином и потом. Потом дернула с полки её сумку.
— Эй! Ты чего удумала?! — свекровь, почуяв неладное, грузно затопала следом. — А ну положи! Положи, кому говорю! Воровка!
Но Марина уже распахнула входную дверь. Холодный воздух подъезда ударил в разгоряченное лицо. Она размахнулась и со всей силы, на которую была способна, швырнула вещи на грязный бетонный пол лестничной клетки.
— Вон! — крикнула она, указывая дрожащей рукой на выход. — Чтобы духу твоего здесь не было!
Секунду Зинаида Павловна смотрела на своё пальто, лежащее на грязном бетоне подъезда, словно не веря собственным глазам. Её сумка валялась рядом, расстегнувшись от удара, и из неё по серому полу рассыпалась какая-то мелочь, дешевая помада и пачка старых чеков. Эта картина подействовала на неё, как красная тряпка на разъяренного быка. Лицо свекрови налилось темной, нездоровой кровью, вены на шее вздулись.
— Ах ты, тварь! — взревела она голосом, в котором не осталось ничего человеческого. — Вещи мои швырять?! На пол?!
Она рванулась вперед с неожиданной для её комплекции прытью. Марина попыталась захлопнуть дверь, но не успела. Тяжелое тело свекрови врезалось в дверное полотно, отшвыривая его обратно. Железная ручка больно ударила Марину в плечо, заставив отступить на шаг назад, в прихожую.
Зинаида Павловна влетела в квартиру фурией. Она не стала тратить время на разговоры. Её мясистая рука с короткими пальцами и облупленным маникюром метнулась к голове Марины. Свекровь вцепилась ей в волосы, наматывая пряди на кулак, и с силой дернула голову невестки вниз.
— Пустите! — взвизгнула Марина, чувствуя, как кожу на затылке пронзает острая, жгучая боль. Из глаз брызнули слезы. — Вы больная! Отпустите меня!
— Я тебе покажу, кто тут хозяйка! Я тебе покажу, как мать уважать надо! — хрипела Зинаида Павловна, дыша ей прямо в лицо запахом несвежих зубов и лука. — Вышвырнуть меня хотела? Как собаку? Да я тебя саму сейчас по лестнице спущу!
Марина, ослепленная болью и страхом, инстинктивно вцепилась руками в запястье свекрови, пытаясь разжать её железную хватку. Но Зинаида Павловна была намного сильнее. Годы работы на даче и таскания сумок сделали её руки твердыми, как клещи. Она трясла голову Марины, как куклу, второй рукой пытаясь ударить её по лицу или по плечам — куда попадет.
— Помогите! — закричала Марина, понимая, что это происходит на самом деле, в её собственной квартире, в её прихожей с дизайнерским зеркалом. — Кто-нибудь!
— Ори, ори! — торжествовала свекровь, наконец попав ладонью Марине по уху. В голове зазвенело. — Никто тебе не поможет! Ты дрянь, ты пустое место! Андрюша придет, он тебе добавит!
Они топтались в узком коридоре, сбивая обувь, ударяясь о стены. Марина, наконец изловчившись, толкнула свекровь в грудь обеими руками. Зинаида Павловна пошатнулась, её хватка на секунду ослабла, но она тут же, рыча, снова бросилась вперед, на этот раз целясь ногтями в лицо.
В этот момент лифт на этаже звякнул, и тяжелые шаги раздались на лестничной клетке.
— Мама? Марина? Что тут происходит?!
Андрей стоял в проеме открытой двери. В руках у него был пакет с продуктами и кейс с документами. Он замер, глядя на сюрреалистичную картину: его мать, красная, растрепанная, и жена, прижатая к стене, с разорванной блузкой и ужасом в глазах. Его взгляд метнулся на пол подъезда, где валялось пальто матери, потом вернулся к женщинам.
— Андрюша! — тут же завыла Зинаида Павловна, мгновенно меняя тон с агрессивного на жалобный. Она картинно схватилась за сердце, хотя секунду назад бодро размахивала кулаками. — Сынок! Она меня избила! Она меня выгнала! Вещи мои выбросила! Убивает!
Марина, тяжело дыша, попыталась поправить волосы. Голова гудела, ухо горело огнем.
— Андрей, она сумасшедшая… Она испортила диван, она кидалась на меня… — начала было Марина, но договорить не успела.
Андрей швырнул пакеты на пол. Бутылка кефира разбилась, белая лужа начала растекаться по плитке, смешиваясь с грязью от ботинок. Он в два шага преодолел расстояние до жены. В его глазах не было вопроса, не было желания разобраться. В них была только слепая ярость самца, чью территорию и чью «святыню» задели.
Он схватил Марину за плечи — жестко, больно, до синяков — и с силой отшвырнул её в сторону. Марина не удержалась на ногах, споткнулась о тумбочку и налетела спиной на угол шкафа-купе. Боль прострелила позвоночник, выбив из легких весь воздух.
— Не смей! — рявкнул Андрей, нависая над ней. Его лицо исказилось так же, как у матери минуту назад. — Не смей трогать маму! Ты что себе позволяешь, тварь?!
— Андрей… — прошептала Марина, сползая по стене на пол. Она смотрела на мужа и не узнавала его. Это был не тот человек, с которым она засыпала, не тот, с кем планировала отпуск. Перед ней стоял чужой, злобный враг. — Ты… ты меня ударил?
— Мало тебе! — Андрей повернулся к матери, которая уже привалилась к косяку, изображая предынфарктное состояние, хотя глаза её хищно блестели, наблюдая за унижением невестки. — Мам, ты как? Сердце?
— Ой, колет, сынок, ой, жжет… — запричитала Зинаида Павловна. — Она же меня в шею толкала! Прямо в дверь! Говорит: «Пошла вон, старая карга, чтоб ты сдохла»!
— Я такого не говорила… — тихо сказала Марина, но её никто не слушал.
Андрей снова повернулся к жене. Теперь он говорил тише, но от этого его голос звучал еще страшнее.
— Ты хоть понимаешь, кто это? — он ткнул пальцем в сторону матери. — Это мать! Она мне жизнь дала! Она ночей не спала, растила меня, последнее отдавала! А ты кто?
Он наклонился к самому лицу Марины, глядя на неё с нескрываемым отвращением.
— Ты — никто. Просто баба. Тебя я могу сменить в любой момент. Таких, как ты — толпы ходят. А мать у меня одна. И если ты, дрянь такая, еще раз хоть слово ей поперек скажешь, хоть пальцем тронешь — я тебя в порошок сотру. Поняла?
— Пусть живет где хочет! — продолжал орать Андрей, чувствуя поддержку матери за спиной. — Это и моя квартира тоже! Я здесь муж! И если мама захочет спать в гостиной — она будет спать в гостиной! Если захочет выкинуть твой сраный комод — выкинет! А ты будешь молчать и пол мыть!
Зинаида Павловна, увидев, что победа за ней, выпрямилась. Боли в сердце чудесным образом прошли. Она подобрала с пола свою сумку (за пальто идти было лень, потом подберет) и шагнула в квартиру, наступая прямо в разлившуюся лужу кефира, разнося белые следы по прихожей.
— Правильно, сынок, — прокаркала она. — Учи её. А то распустилась. Ипотеку она платит, видите ли! Да ты мужу ноги мыть должна и воду пить, что он тебя, бесприданницу, в жены взял!
Марина сидела на полу, прижимая руку к ушибленному боку. Она смотрела на белые следы кефира, на грязные ботинки мужа, который стоял рядом с матерью, и вдруг почувствовала абсолютную, звенящую пустоту. Вся любовь, всё уважение, все планы на будущее, все те годы, что она тянула на себе этот брак, стараясь быть хорошей женой — всё это сгорело в одно мгновение. Как будто кто-то щелкнул выключателем, и свет погас. Осталась только холодная, кристальная ясность.
Она медленно, морщась от боли в спине, поднялась на ноги. Андрей дернулся было к ней, ожидая новой истерики или нападения, но Марина даже не посмотрела на него. Её взгляд прошел сквозь него, как сквозь пустое место.
— Хорошо, — сказала она. Голос её был абсолютно спокойным, безжизненным, лишенным всяких эмоций. Это было страшнее крика. — Ты сделал свой выбор, Андрей. Ты прав. Маму не выбирают.
Она развернулась и пошла в спальню.
— Ты куда пошла? Я с тобой не договорил! — крикнул ей вслед Андрей, растерянный такой реакцией. Он ждал слез, мольбы о прощении, скандала. Но не этого ледяного спокойствия.
— А я с тобой договорила, — донеслось из коридора. — Я иду собирать вещи.
— Вот и вали! — гаркнул Андрей, хотя в голосе промелькнула нотка неуверенности. — К мамочке своей беги жаловаться!
— Нет, Андрей, — Марина остановилась в дверях спальни и обернулась. На губах играла жуткая, мертвая улыбка. — Ты не понял. Я иду собирать твои вещи.
Марина распахнула створки шкафа-купе с таким звуком, будто вскрывала консервную банку ножом. В нижнем ящике, оставшемся после ремонта, лежал рулон плотных черных мешков для строительного мусора на 120 литров. Символично. Именно то, что нужно.
Она рванула первый пакет, расправляя его резким движением, наполняя воздухом. Шуршание плотного полиэтилена прозвучало в тишине спальни как выстрел.
— Ты что, совсем крышей поехала? — Андрей стоял в дверях, скрестив руки на груди. На его лице играла снисходительная, брезгливая усмешка. Он всё еще был уверен, что это спектакль. Женская истерика, призванная привлечь внимание. — Ну давай, попугай меня. Думаешь, я сейчас на колени упаду?
Марина не ответила. Она молча подошла к его полкам. Свитеры, джинсы, футболки — всё, что она годами стирала, гладила и аккуратно складывала стопочками, теперь летело в черное жерло мусорного мешка. Она не разбирала, что берет. Дорогая рубашка, подаренная ею на юбилей, отправилась следом за грязными носками, которые он по привычке бросил у кровати.
— Эй! — усмешка сползла с лица Андрея. — Ты охренела? Там пиджак мяться будет! Положи на место!
Марина, не глядя на него, сгребла с тумбочки его зарядки, наушники и планшет. Гаджеты с глухим стуком ударились о дно пакета, перемешиваясь с одеждой.
— Ты глухая? — Андрей шагнул к ней, хватая за локоть. — Я сказал, прекрати этот цирк!
Она дернула рукой, освобождаясь, и посмотрела на него. В её глазах была такая пустота и холод, что Андрей невольно отшатнулся. В этом взгляде не было ни любви, ни обиды — только брезгливость, с какой смотрят на таракана, ползущего по обеденному столу.
— Цирк закончился, Андрей, — ровно произнесла она. — Клоуны уезжают.
Она завязала первый мешок узлом и швырнула его в коридор, прямо под ноги подоспевшей Зинаиде Павловне. Свекровь, жевавшая пряник, взятый без спроса на кухне, поперхнулась.
— Ты погляди на неё, Андрюша! — взвизгнула она, разбрасывая крошки. — Вещи портит! Имущество переводит! Да вызови ты дурку, пусть её увезут, буйную!
Марина уже наполняла второй мешок. В него полетела обувь. Зимние ботинки вперемешку с летними кроссовками. Грязь с подошв сыпалась внутрь, пачкая замшу и кожу, но Марине было всё равно. Следом отправилась его игровая приставка — гордость и главная радость Андрея, за которой он проводил вечера, пока Марина сводила дебет с кредитом.
— Соньку не трожь! — заорал Андрей, видя, как консоль летит в кучу с ботинками. Он кинулся спасать своё сокровище, но Марина с неожиданной силой толкнула тяжелый мешок ему в грудь, заставив попятиться в коридор.
— Забирай, — сказала она. — Это всё, что у тебя есть. Твои игрушки и твои тряпки. Больше здесь твоего ничего нет.
— Это моя квартира! — взревел Андрей, лицо его пошло красными пятнами. — Я здесь прописан! Я муж! Ты не имеешь права!
— Имею, — Марина вышла в коридор, таща за собой третий, полупустой мешок, в который смахнула всё с полки в ванной: его бритву, зубную щетку и початые флаконы. — Я плачу за эти стены. Я плачу за свет, который ты жжешь, и за воду, которую ты льешь. Ты здесь просто дорогой и бесполезный предмет интерьера. И ты мне надоел. Ты прав, Андрей. Я могу сменить тебя в любой момент. И этот момент настал.
Зинаида Павловна, почуяв неладное, решила сменить тактику и пошла в атаку, пытаясь загородить собой проход.
— Да кто ты такая, шалава подзаборная, чтобы моего сына гнать?! — она растопырила руки. — Мы никуда не пойдем! Мы тут жить будем! А ты, если не нравится, вали к черту!
— Отлично, — кивнула Марина.
Она схватила стоящую в углу швабру — обычную, с пластиковой ручкой. Не для того, чтобы бить, а как рычаг. Уперла щетку в груду мешков, сваленных в кучу, и с силой пихнула их в сторону открытой входной двери. Черный пластик заскользил по плитке, оставляя царапины, но Марине было уже плевать на пол.
Мешки вывалились на лестничную площадку, присоединяясь к пальто и сумке свекрови, которые так и валялись там, как куча ветоши.
— Твои вещи там, — Марина указала шваброй на выход. — Если не выйдешь сейчас сам, я выкину следом твои документы. А потом ноутбук. В окно.
Андрей стоял, растерянно переводя взгляд с жены на мать, потом на свои вещи в грязном подъезде. До него, кажется, начало доходить. Она не шутит. Она не пугает. Она действительно вычеркнула его. Прямо сейчас.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, пытаясь сохранить остатки достоинства, хотя выглядел жалко в своих домашних трениках на фоне парадной двери. — Ты приползешь ко мне. Ты одна сдохнешь в этой ипотеке! Кому ты нужна, старая, разведенная!
— Вон! — рявкнула Марина так, что эхо прокатилось по подъезду. — Оба!
Андрей дернулся, рефлекторно шагнув за порог к своим вещам, чтобы проверить, цела ли приставка. Зинаида Павловна, боясь остаться одна в квартире с обезумевшей невесткой, засеменила за ним, на ходу выкрикивая проклятия:
— Чтоб тебе пусто было! Змея! Я так и знала! Я всегда говорила! Прокляну!
Как только подошва ботинка свекрови пересекла линию порога, Марина с силой захлопнула тяжелую металлическую дверь. Грохот замков, закрывающихся один за другим — верхний, нижний, задвижка — прозвучал как музыка. Самая лучшая музыка на свете.
С той стороны тут же раздались удары.
— Открой! Я ключи забыл! Открой, сука! — орал Андрей, колотя кулаками по железу. — Пальто мне отдай, иродка! — вторила ему Зинаида Павловна. — Я полицию вызову!
Марина прижалась лбом к холодной стали двери. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали мелкой дрожью, но внутри разливалось невероятное, горячее чувство свободы. Она сползла по двери на пол, прямо на кафель, испачканный кефиром и уличной грязью.
Вокруг был разгром. Испорченный диван, исцарапанный ламинат, разбитая ваза, лужа на полу. Квартира выглядела как поле битвы. Но это была её квартира. И воздух в ней, несмотря на запах разлитого кефира и пота, вдруг стал чистым и свежим.
За дверью продолжали орать и пинать металл, но эти звуки казались уже далекими, словно из телевизора в соседней комнате. Марина посмотрела на свои руки, на сбитые костяшки пальцев, глубоко вздохнула и впервые за этот вечер улыбнулась.
Завтра она сменит замки. А потом закажет клининг. И жизнь, наконец-то, начнется заново. Без грязи…
