Торт стоял на столе — три яруса, белая глазурь, восемь свечей. Кирилл уже успел их пересчитать дважды и теперь вертелся вокруг стола, норовя ткнуть пальцем в кремовую розочку. Катя шлёпнула его по руке без злобы, чисто механически, и сын засмеялся, отскочил, побежал к гостям — к Лёшкиным родителям, которые уже разулись и прошли в зал, к Наташке-подружке с мужем, к дяде Грише.
В квартире было шумно, пахло жареным мясом и мандаринами — Катя ставила их в вазу просто так, для запаха, с октября по март. На кухне булькал суп, в духовке доходила картошка, и всё было бы хорошо, совсем хорошо, если бы в дверь не позвонили в четверть восьмого.
Катя шла к двери и уже знала кто это.
Галина Петровна стояла на лестничной клетке в своём парадном пальто — тёмно-синем, с норковым воротником, который она берегла для особых случаев. В руках — пакет с подарком, судя по форме, конструктор или машинка. На лице — то выражение, которое Катя за семь лет научилась читать безошибочно: «я снизошла».
Они посмотрели друг на друга через порог.
— Катенька, — сказала свекровь. — Ну что же ты стоишь, пропусти.
— Дверь не открою, я вас в гости не звала, — сказала Катя.
И захлопнула дверь.
За дверью несколько секунд было тихо. Потом раздался звонок — короткий, требовательный. Потом ещё один. Потом свекровь заговорила, и голос у неё был уже другой — не светский, не парадный:
— Катерина, ты что себе позволяешь? Там мой внук! Там мой сын!
Катя стояла в прихожей, прижавшись спиной к двери. Из зала выглянула Наташка — почувствовала, что что-то не так. Катя покачала головой: всё нормально, иди. Наташка не ушла, осталась в дверном проёме.
— Что происходит? — спросила она тихо.
— Свекровь, — так же тихо ответила Катя.
Наташка всё поняла и исчезла. Через минуту в прихожей появился Максим — муж, высокий, в рубашке с закатанными рукавами, с бокалом в руке.
— Кать, мама пришла.
— Я слышу.
— Ну открой.
— Нет.
Он смотрел на неё. За дверью мать продолжала что-то говорить — уже не кричала, перешла на интонацию оскорблённого достоинства, что было даже хуже крика: такой голос она умела держать часами.
— Кать, там гости. Неловко.
— Максим, — сказала она, — я сказала нет.
Он поставил бокал на тумбочку, потёр лоб.
— Она мать моя всё-таки.
— Я знаю, кто она тебе. — Катя смотрела на него ровно, без истерики, без слёз. — Сейчас не открою. Потом объясню. Попроси гостей не обращать внимания.
— Да как не обращать, она стоит под дверью и —
— Максим.
Что-то в её голосе его остановило. Он посмотрел на неё иначе, внимательнее. В семь лет совместной жизни он успел выучить, когда жена просто упрямится, а когда — другое. Сейчас было другое. Он не знал ещё какое, но чувствовал.
— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Я скажу гостям, что небольшое недоразумение.
— Скажи.
Он ушёл. Катя осталась у двери.
— Катерина, — долетало сквозь дерево и поролон, — я принесла Кирюшеньке подарок. Ты не имеешь права лишать ребёнка бабушки. Это называется психологическое насилие над ребёнком, я читала. Я могу позвонить куда следует, если ты …
— Галина Петровна, — сказала Катя, не повышая голоса — она знала, что слышно хорошо, — вы можете позвонить куда угодно. Сегодня вы сюда не войдёте.
Пауза.
— Ты пожалеешь.
— Я уже пожалела. — Катя отошла от двери. — Два месяца назад.
Гостей она попросила Максима развлечь, сославшись на мигрень — не совсем ложь, голова действительно тихо ныла где-то за левым виском. Кирилл, слава богу, был поглощён Лёшкой и его новым телефоном и ничего не замечал. В восемь свечи задули, спели, разрезали торт, и праздник покатился своим чередом. Галина Петровна к тому времени ушла — Катя слышала, как стихли шаги на лестнице.
Когда гости разошлись и Кирилл уснул прямо на диване, не дойдя до кровати, Катя попросила мужа пройти в спальню.
Она сидела на кровати. Он — напротив, на стуле у письменного стола. В спальне горел только ночник, оранжевый, тёплый.
— Ну, — сказал он.
— Помнишь шестое ноября, — начала она.
Он нахмурился.
— Это был вторник. Я приехала забирать Кирилла из школы, а его не было. Я ждала двадцать минут, потом пошла к учительнице. Она сказала, что его забрали.
— Да, я помню. Мама потом объяснила, что…
— Дай мне договорить, Максим.
Он замолчал.
— Я не знала, что его забрала мать. Никто мне не позвонил. Я позвонила тебе — ты был на совещании, телефон сбрасывал. Я позвонила маме твоей — она не брала трубку. Я поехала к ней домой. Звонила в дверь двадцать минут. Она не открывала.
Максим медленно выдохнул.
— Я стояла там и звонила. Я знала, что они там — я слышала телевизор. Я слышала, как Кирилл смеётся, — её голос не дрогнул, она говорила ровно, как читала по бумажке. — Она специально не открывала и не отвечала. Потому что мы с ней поругались за три дня до этого, из-за того, как она при Кирилле назвала мою маму. Ты помнишь этот скандал.
— Помню.
— Она хотела меня проучить. Она потом сама так и сказала — ты слышал, она сказала: «ну и как тебе, поволновалась?» Помнишь?
Максим не ответил. Помнил.
— Я простояла под её дверью сорок минут, Максим. Я не знала, что с моим ребёнком. Я не знала. — Первая трещина в голосе — маленькая, быстро замазанная. — Мне казалось, что я умру прямо там, на лестничной клетке. Сердце… я не могу объяснить, как это было. Это был ужас. Настоящий, физический ужас.
— Кать…
— Я была на шестой неделе, — сказала она.
Тишина стала другой.
Максим смотрел на неё, и она видела, как он перебирает в голове слова, пытается найти правильный порядок.
— Что?
— Я была беременна. Шесть недель. Я никому не говорила — рано, боялась сглазить, хотела сначала дотянуть до двенадцати, до первого скрининга. — Она смотрела на него. — В тот вечер, после того как Кирилл вернулся и я его накормила и уложила… ночью у меня случился выкидыш.
Он встал. Сел обратно. Встал снова и подошёл к ней, опустился рядом на кровать.
— Кать.
— Врачи сказали, что стресс не является прямой причиной, — она продолжала говорить ровно, — что на таком сроке это часто происходит само по себе, по генетическим причинам, никто не виноват. Я знаю. — Пауза. — Но я также знаю, что произошло в тот день. И я не могу отделить одно от другого.
Он взял её руку. Просто взял и держал.
— Ты мне не сказала.
— Ты тогда сразу заступился за мать. Сказал, что она имела право взять внука, что я слишком нервная, что надо было просто позвонить спокойно. — Она смотрела в угол комнаты. — Мне не хотелось добавлять к этому разговору ещё. Я сама справилась. Сходила к врачу, сдала анализы, убедилась, что со мной всё хорошо. И закрылась.
— Почему ты мне не сказала? — повторил он, и в голосе теперь было что-то ломкое.
— Потому что я не знала, что ты выберешь. — Она наконец посмотрела на него. — И я боялась узнать.
Он долго молчал. Держал её руку, и она чувствовала, как его пальцы сжимаются сильнее.
— Я иду открывать, — сказал он наконец.
— Она ушла уже.
— Я позвоню ей, — он встал, — попрошу приехать и забрать свой подарок.
— Максим…
— Нет. — В нём что-то переключилось, что-то что редко переключалось — он был добрый человек, мягкий, умеющий находить компромиссы. Но сейчас не было ни мягкости, ни компромисса. — Нет, Катя. Это уже другой разговор.
Он вышел. Она слышала, как он говорит по телефону — тихо, коротко. Потом — звук открывающейся входной двери и голоса в прихожей: свекровь всё-таки вернулась или ждала внизу, она никогда не умела отступать сразу.
Слов Катя не слышала. Слышала интонации — сначала возмущённую, потом растерянную, потом затихающую. Потом — дверь.
Максим вернулся в спальню. Сел рядом. Долго молчали.
— Прости, — сказал он.
Она не ответила — не потому что не простила, а потому что не знала ещё, что делать с этим. С прощением вообще так бывает: знаешь, что надо, а как — непонятно.
Галина Петровна позвонила на следующей день. Потом ещё раз. Максим отвечал односложно. Катя не отвечала вовсе.
Потом позвонила свекровь ещё раз — через неделю, в воскресенье вечером. Катя взяла трубку, сама не зная почему.
— Катенька, — голос был другой. Не парадный и не оскорблённый — просто старый, усталый. — Максим мне рассказал. Не всё, но я… я поняла. Я понимаю, что произошло.
Катя молчала.
— Я не оправдываюсь. Я хотела тебя проучить, да. Это было… — пауза, в которой, кажется, она искала слово и не находила достаточно большого. — Это было жестоко. Я не думала, что так выйдет. Я не знала.
— Я знаю, что не знали.
— Это не снимает…
— Я знаю, Галина Петровна.
Помолчали.
— Я понимаю, если ты не захочешь. Если Максим не захочет. Я понимаю. — Голос дрогнул — по-настоящему, не для вида. — Но я хочу, чтобы ты знала, что я… что мне очень жаль. По-настоящему.
Катя смотрела в окно. За окном был февраль, серый, мокрый, обещающий наконец стать весной.
— Приходите в следующую субботу на обед, — сказала она.
Долгая пауза.
— Приду, — тихо сказала свекровь.
Это не стало волшебным исправлением. Люди вообще не исправляются волшебно — это Катя знала, за семь лет усвоила. Галина Петровна по-прежнему иногда говорила лишнее, по-прежнему имела мнение обо всём, по-прежнему умела войти в комнату так, чтобы сразу стало понятно: главная здесь она.
Но она звонила теперь, прежде чем забрать Кирилла. Она спрашивала — не ставила перед фактом. Она однажды — один раз, больше не повторилось, но всё-таки — сказала Кате: «ты хорошая мать». Просто так, без повода. Катя тогда застыла с тарелкой в руках и ничего не ответила, но запомнила.
Постепенно суббота с обедом стала почти традицией. Не всегда, не каждую, но часто. Кирилл обожал бабушкины блины — те самые, из-за которых всё и случилось когда-то, и Катя умела теперь смотреть на это, не сжимая челюсть.
Прошлое не ушло. Оно никуда не уходит — просто находит своё место, укладывается на полку, молчит. Иногда Катя доставала его ненадолго, смотрела, убирала обратно. С каждым разом становилось всё легче.
Весной следующего года она снова почувствовала что-то необычное. Но другое, не такое, как в прошлый раз, — тогда был восторг и страх одновременно, и она делала тест трясущимися руками. Теперь — тихая, почти спокойная уверенность, и страх тоже был, но другой. Не тот первобытный ужас, а что-то более осознанное, с чем можно было работать.
Она сказала Максиму в тот же вечер.
Он обнял её и стоял так долго, ничего не говоря. Она чувствовала, как он дышит — глубоко, медленно, как человек, который боится разбить что-то хрупкое.
— Всё будет хорошо, — сказал он. Не потому что знал — никто не знает. Просто потому что надо было что-то говорить, и это было самое правильное, что нашлось.
— Будет, — согласилась она.
Когда срок перевалил за двенадцать недель и первый скрининг показал то, что всё хорошо, Катя позвонила свекрови.
— Галина Петровна, — сказала она. — Вы будете бабушкой ещё раз. В сентябре.
На том конце трубки была тишина. Потом — звук, который Катя не сразу опознала, потому что никогда раньше не слышала от этой женщины: Галина Петровна плакала. Не театрально, не в голос — тихо, по-настоящему.
— Катенька, — выговорила она наконец. — Спасибо тебе.
Катя смотрела в окно. За окном был май, и деревья наконец позеленели, и небо было таким синим — почти неправдоподобным.
— Пожалуйста, — сказала она и улыбнулась.
