— Какого чёрта вы остригли моей дочери волосы, пока меня не было дома?! Кто вам разрешил?! Мы растили эту косу пять лет! Вы решили, что ей жарко, и обкромсали ребёнка под мальчика?! Да я сейчас возьму ножницы и вас так же обкарнаю! Убирайтесь вон и забудьте дорогу к внучке!
Крик Марины, казалось, заставил задребезжать хрусталь в серванте, который так любила протирать свекровь. Пакет с продуктами выскользнул из рук, глухо ударившись о ламинат, и по полу покатилась банка консервированного горошка, с грохотом врезаясь в плинтус. Но Марина этого даже не заметила. Всё её внимание было приковано к сюрреалистичной, кошмарной картине, развернувшейся в центре гостиной.
Ольга Николаевна, грузная и монументальная в своём цветастом домашнем халате, восседала на диване, как королева на троне. В её пухлой руке хищно поблёскивали большие портновские ножницы — те самые, которыми обычно резали плотную ткань или картон. А у её ног, прямо на ворсистом бежевом ковре, лежало то, что ещё утром было гордостью Марины и её семилетней дочери Лены.
Золотисто-русые пряди, густые, тяжёлые, живые, валялись вперемешку с пылью и мелкими обрезками, напоминая шкурку убитого зверька. Это было не просто остриженные волосы — это выглядело как место преступления. Пять лет ежедневного ухода, бережного расчёсывания, заплетания сложных колосков, покупок дорогих бальзамов и масел — всё это теперь было мусором под ногами свекрови.
Лена сидела на маленьком детском стульчике спиной к матери, сгорбившись и вздрагивая всем телом. Её плечи ходили ходуном. Когда она, услышав голос матери, медленно повернулась, Марина почувствовала, как желудок скручивается в ледяной узел.
От роскошной косы до пояса не осталось ничего. Голова девочки теперь напоминала одуванчик, попавший под газонокосилку. Кривая, короткая чёлка, выстриженная лесенкой, открывала лоб слишком высоко, за ушами виднелись проплешины, где ножницы взяли слишком круто, а на затылке волосы топорщились жёстким ёжиком. Это была не стрижка — это было уродство, грубое и бессмысленное уничтожение красоты.
— Чего ты визжишь, как резаная? — спокойно спросила Ольга Николаевна, сдувая волоски с лезвий ножниц. Она даже не встала, лишь недовольно поморщилась от громкого голоса невестки. — Ребёнку в школе жарко будет. Вши заведутся. Ты об этом подумала? Нет, ты только о красоте своей думаешь. А я о гигиене забочусь.
Марина шагнула вперёд, переступая через рассыпанные по полу мандарины, вывалившиеся из пакета. Её трясло. Внутри поднималась горячая, удушливая волна ярости, от которой темнело в глазах. Она метнулась к дочери, упала перед ней на колени и дрожащими руками коснулась того, что осталось от волос. На ощупь это было похоже на жёсткую щётку для обуви. Кожа головы просвечивала сквозь неровные клоки, местами виднелись красные царапины от острых концов ножниц. Лена всхлипнула и инстинктивно вжала голову в плечи, прикрываясь руками, словно ожидала удара.
— Мамочка, она сказала, что так надо… — прошептала девочка, давясь слезами. — Бабушка сказала, что у меня в волосах жуки живут…
Марина медленно поднялась с колен. Её дыхание вырывалось со свистом, как из пробитого колеса. Она посмотрела на свекровь, которая с невозмутимым видом выковыривала застрявший волосок из винта ножниц. Ольга Николаевна даже не смотрела на плачущую внучку, словно та была неодушевлённым манекеном для её парикмахерских экспериментов.
— Какие жуки?! — прорычала Марина, делая шаг к дивану. — Вы в своём уме? Мы голову моем через день! У неё идеальные, чистые волосы! Были!
— Ой, не выдумывай, — отмахнулась Ольга Николаевна, наконец откладывая инструмент на журнальный столик, прямо поверх разбросанных прядей. — Вши — дело такое, сегодня нет, завтра есть. В школе сейчас эпидемия, мне соседка сказала. А с такой гривой ты бы замучилась вычёсывать. Я превентивные меры приняла. Профилактику. Скажи спасибо, что налысо не побрила, хотя машинка у Вити в шкафу лежит, я искала, но не нашла.
Марина почувствовала, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Наглость этой женщины переходила все границы разумного. Она сидела в чужом доме, испортила внешность ребёнка и рассуждала об этом так, будто помыла посуду.
— Вон, — тихо сказала Марина. — Встала и пошла вон из моей квартиры.
— Ишь ты, раскомандовалась, — фыркнула свекровь, поправляя халат на необъятной груди. — Квартира эта, между прочим, на моего сына записана. А значит, я здесь у себя дома. И внучка — моя кровь. Я лучше знаю, что ей полезно. Летом жара будет, шея потеть начнет, потница пойдёт. А так — красота! Ветерок обдувает, шейка открыта. Модно, стильно, молодёжно. «Гарсон» называется. Или «Пикси», я в журнале видела.
Марина посмотрела на пол. Среди пыли и ворса лежала длинная, толстая коса, перевязанная розовой резинкой с пластиковым единорогом. Та самая резинка, которую Лена выбрала сегодня утром перед школой. Коса лежала отдельно, как отрубленная конечность. Это зрелище ударило Марину сильнее, чем любые слова.
— Это не «Пикси», это уродство! — заорала она, срываясь на визг. — Вы изуродовали девочку! Вы ей самооценку сломали об колено! Как она завтра в школу пойдёт?! Над ней же смеяться будут!
— Пусть смеются, дураки, — парировала Ольга Николаевна, вытягивая ноги. — Зато умнее станет. Не в волосах счастье, Марина. Ты вот со своими длинными ходишь, а толку? В супе вечно твои патлы вылавливаю, когда в гости прихожу. Тьфу, гадость. Давно пора и тебе порядок на голове навести. Женщина должна быть опрятной, а не русалкой престарелой.
Марина задохнулась от возмущения. Она схватила с пола ту самую отстриженную косу и швырнула её в лицо свекрови. Мягкие, шелковистые волосы хлестнули Ольгу Николаевну по щекам, запутались в очках.
— Да как ты смеешь! — взвизгнула свекровь, вскакивая с дивана с неожиданной прытью. — Ты на мать руку поднимаешь?! Психопатка! Я Вите всё расскажу! Я ему покажу, кого он в дом привёл!
— Рассказывайте! — кричала Марина, наступая на неё. — Рассказывайте, как вы ребёнка до истерики довели! Как ножницами портновскими у ушей махали! Убирайтесь! Я видеть вас не могу!
Она схватила пальто свекрови, висевшее на спинке стула, и швырнула его в сторону прихожей. Пальто тяжёлой кучей приземлилось на обувную полку, сбив ложку для обуви.
— Не трогай мои вещи! — Ольга Николаевна покраснела, её лицо пошло пятнами. — Ты мне за химчистку заплатишь, если помнёшь! Я никуда не пойду, пока сын не придёт. Я есть хочу, я устала, я работала! Стрижка нынче денег стоит, между прочим, в салонах за такое тыщи три дерут. А я бесплатно сделала, по-родственному. Неблагодарная скотина.
Лена на стульчике начала икать от плача. Марина разрывалась между желанием успокоить дочь и необходимостью вышвырнуть эту токсичную женщину из их жизни.
— Бесплатно? — Марина истерически рассмеялась. — Вы у меня украли пять лет! Вы украли у Лены её волосы!
— Волосы — не зубы, отрастут! — рявкнула Ольга Николаевна своей любимой присказкой, которую она повторяла как мантру всякий раз, когда портила что-то в их доме. — А вот нервы ты мне не вернёшь. Иди лучше ужин готовь, Витя скоро будет. А то устроила тут концерт. И подмети это всё, — она брезгливо кивнула на пол. — Развели свинарник. Я стригла, я старалась, а убирать, будь добра, сама. У меня спина больная.
В этот момент в замке входной двери заскрежетал ключ. Марина замерла, тяжело дыша. Ольга Николаевна тут же сменила выражение лица с агрессивного на страдальческое, схватилась за сердце и картинно оперлась о спинку дивана, закатывая глаза.
— Вот и папа пришёл, — громко, с ехидцей произнесла она, глядя на дверь. — Сейчас он разберётся, кто тут хозяйка, а кто истеричка.
Марина стояла посреди разгромленной комнаты, сжимая в руке вторую, более тонкую прядь волос дочери, которую она успела поднять с пола. В её душе не осталось места для переговоров. Точка невозврата была пройдена в тот момент, когда первый локон коснулся этого грязного ковра.
— Ну, что у вас тут опять происходит? С лестничной клетки слышно, как вы отношения выясняете. Соседи уже, небось, полицию вызывать собрались.
Виктор вошёл в гостиную тяжёлой, усталой походкой человека, отработавшего двенадцатичасовую смену. Он даже не разулся. Его грязные ботинки с рифлёной подошвой, на которых ещё не высохла уличная слякоть, ступили прямо на светло-бежевый ковёр. С противным хрустом он наступил на длинную, золотистую прядь волос, лежащую у порога, вдавливая её в ворс вместе с песком и дорожной грязью. Для Марины этот звук прозвучал как хруст костей.
Она замерла, глядя на мужа с надеждой, как утопающий смотрит на спасательный круг. Сейчас он увидит. Сейчас он поймёт весь ужас сотворенного его матерью. Сейчас он, как отец, защитит свою маленькую принцессу, которая всё ещё тряслась на стульчике, закрыв лицо ладошками.
— Витя, посмотри! — голос Марины сорвался на хрип. Она ткнула пальцем в сторону дочери, похожей на общипанного цыплёнка. — Посмотри, что твоя мать сделала! Она обкромсала Лену! Пока меня не было! Пять лет… мы пять лет растили эти волосы!
Виктор перевёл взгляд на дочь. Он смотрел на неё несколько долгих секунд, щурясь от яркого света люстры. Марина задержала дыхание. Но вместо ужаса или гнева на лице мужа появилось выражение скучающего раздражения. Он громко шмыгнул носом и пожал плечами.
— Ну подстригла и подстригла, чего орать-то? — буднично произнёс он, проходя вглубь комнаты и снова наступая на рассыпанные локоны. — Лето скоро, жарко будет. Нормально выглядит. Как пацанка. Стильно даже. Сейчас все так ходят, в интернете видел.
У Марины подкосились ноги. Земля ушла из-под ног стремительно и бесповоротно. Она ожидала чего угодно — скандала, разборок, но не этого тупого, железобетонного равнодушия.
— Ты… ты издеваешься? — прошептала она, глядя на мужа широко раскрытыми глазами. — Ты видишь эти проплешины? Ты видишь, что ребёнок рыдает? Это не стрижка, Витя! Это уродство! Она же девочка!
— Ой, перестань нагнетать, — вмешалась Ольга Николаевна, почувствовав, что ветер дует в её паруса. Она тут же сменила позу умирающего лебедя на позу оскорблённой добродетели. — Витенька, сынок, ты посмотри на неё! Я пришла помочь, внучку проведать. Смотрю — голова потеет, волосы путаются, колтуны сплошные! Мать-то за ней не следит совсем, только по магазинам шляется. Я решила порядок навести, гигиену соблюсти. Вши, говорю, в школе! А она налетела, как фурия, чуть ножницами меня не проткнула! Выгоняет из дома! Вещи мои швыряет!
Ольга Николаевна всхлипнула — фальшиво, но громко, и картинно приложила руку ко лбу.
— Мама права, Марин, — Виктор нахмурился и повернулся к жене. В его взгляде теперь читалась неприкрытая злоба. — Ты вечно из мухи слона раздуваешь. Волосы не зубы — отрастут. Зато экономия шампуня какая. И расчёсывать по утрам не надо, воплей меньше будет перед школой. Мать дело сделала, позаботилась, а ты истерику закатила.
— Позаботилась?! — Марина почувствовала, как внутри неё что-то лопнуло. Тонкая струна терпения, натянутая годами брака, лопнула с оглушительным звоном. — Она изуродовала твоего ребёнка без моего разрешения! Это насилие, Витя! Ты понимаешь это слово? На-си-ли-е!
— Закрой рот! — рявкнул Виктор так, что Лена на стульчике вздрогнула и снова заплакала в голос. — Хватит визжать! Я пришёл с работы, я хочу тишины и покоя, а не твоего кудахтанья! Мать устала, она, между прочим, работала — стригла, старалась. У неё давление, возраст. А ты тут сцены устраиваешь.
Он подошёл к матери и неуклюже похлопал её по массивному плечу, обтянутому цветастым халатом.
— Не расстраивайся, мам. Нормально получилось. Модно. А эта, — он кивнул в сторону Марины, — перебесится. Ей лишь бы повод найти поскандалить. Психованная.
Ольга Николаевна просияла. Она победоносно посмотрела на невестку поверх очков, и в её маленьких глазках светилось торжество. Она знала, что сын всегда выберет её сторону. Всегда. Даже если она сожжёт квартиру, Виктор скажет, что Марине давно пора было сделать ремонт.
— Вот и я говорю, сынок, — елейным голосом запела свекровь. — Я ж как лучше хотела. А она… Неблагодарная. Я ей говорю — подмети, давай ужинать, а она мне волосами в лицо тычет.
Виктор развернулся к Марине всем корпусом. Его лицо налилось тяжелой, бычьей усталостью.
— Слышала, что мать сказала? — процедил он сквозь зубы. — Убери этот срач с пола. Быстро. Чтобы через пять минут тут чисто было. И накрывай на стол. Мы с мамой есть хотим. Я голодный, как собака, а ты тут концерты даёшь вместо того, чтобы мужа встречать.
Марина смотрела на них двоих. На мужа, который стоял в уличной обуви посреди комнаты, топча память о длинных волосах дочери. На свекровь, которая самодовольно ухмылялась, чувствуя свою полную безнаказанность и власть. Они стояли плечом к плечу, единым фронтом — глухая стена непонимания, чёрствости и эгоизма.
Лена тихо скулила в углу, трогая свои остриженные виски. Марина перевела взгляд на неё, а потом снова на мужа. В её голове пронеслась мысль, холодная и острая, как лезвие тех самых ножниц: «Я здесь одна. Совсем одна. И у меня больше нет мужа. Есть только враг».
— Убирать? — переспросила она неестественно спокойным голосом, от которого даже Виктору стало не по себе. — Значит, она гадит, а я убираю? Она ломает, а я чиню?
— Ты женщина, это твой дом, — отрезал Виктор, направляясь в сторону кухни. — И твоя обязанность — следить за порядком. А мама — гость. И вообще, она бабушка, ей виднее, как внучку воспитывать. Всё, разговор окончен. Жду котлеты через десять минут. Мам, пойдём, чайку попьём пока.
Он подхватил мать под локоть и повёл её из комнаты, перешагивая через остатки косы. Ольга Николаевна, проходя мимо Марины, специально задела её плечом и прошептала так, чтобы слышала только невестка:
— Видела? Он мой сын. А ты — так, прислуга. Знай своё место, девочка. И скажи спасибо, что я тебе самой каре не сделала, пока ты спала. Хотя, может, ещё и сделаю.
Они вышли. Марина осталась стоять посреди комнаты, сжимая кулаки так, что ногти вонзились в ладони до крови. В коридоре слышался удаляющийся голос Виктора, обсуждающего с матерью пробки на дорогах, словно ничего не произошло. Словно в комнате не сидел изуродованный, морально раздавленный ребёнок.
Марина медленно повернула голову к кухне. Звук включаемого электрического чайника и грохот тарелок донёсся до неё как призыв к бою. Страх исчез. Боль ушла. Осталась только кристально чистая, ледяная ярость, требовавшая выхода. Она поняла, что ужин сегодня будет особенным. Незабываемым.
На кухне пахло разогретым жиром и вчерашними котлетами — запах, который обычно вызывал аппетит, сейчас казался Марине тошнотворным, тяжёлым, пропитанным безысходностью. Она вошла в помещение, чувствуя себя так, словно ступает на эшафот, а не на собственный линолеум, который они с Виктором выбирали три года назад.
Виктор и Ольга Николаевна уже сидели за столом. Свекровь, занявшая место Марины у окна — её любимое место, где можно было смотреть на закат, — уже вооружилась вилкой и постукивала ею по пустой тарелке, как требовательный посетитель дешёвой столовой. Виктор разламывал кусок хлеба, крошки летели на скатерть, но он, обычно педантичный в быту, сейчас этого не замечал. Он был занят тем, что поддакивал матери.
— …и я ей говорю, Витенька, что волосы — это губка для пыли, — вещала Ольга Николаевна, даже не повернув головы в сторону вошедшей невестки. — В городе экология ни к чёрту, выхлопные газы, грязь. А она на ребёнке эту мочалку растит. Это же сколько воды уходит, чтобы промыть! Сплошное расточительство.
Марина молча подошла к плите. Её движения были механическими, лишёнными жизни. Она сняла крышку со сковороды, и пар ударил ей в лицо, но даже он не смог скрыть холод, сковавший её нутро. Она положила котлеты на тарелки, добавила гарнир — слипшиеся макароны, которые никто не потрудился перемешать с маслом, пока её не было.
— Долго ещё ждать? — буркнул Виктор, не глядя на жену. — Я же сказал, мать голодная. Ты там в комнате над остриженными волосами рыдала, что ли? Хватит уже трагедию ломать.
Марина поставила тарелки на стол. Грохот фаянса о столешницу прозвучал слишком громко, заставив Виктора вздрогнуть, но Ольга Николаевна лишь скривила губы в презрительной усмешке.
— Нервная она у тебя, сынок, — протянула свекровь, ковыряя вилкой в котлете, словно искала там яд. — Лечить надо. Или работать больше заставлять, чтобы дурь из головы выветрилась. А то сидит дома, в интернете своём, вот и бесится. Ой, ну и сухие же котлеты… Марина, ты фарш, небось, готовый брала? В нём же одни жилы да соя. Я тебя учила, учила, а толку ноль.
Марина прислонилась спиной к холодильнику, скрестив руки на груди. Она не садилась. Она смотрела, как эти двое едят приготовленную ею еду, как двигаются их челюсти, как жирный соус остаётся на уголках губ свекрови. Отвращение подступало к горлу горячим комом.
— Ешь, мам, нормально всё, — прочавкал Виктор с набитым ртом. — Она просто готовить не любит. Ей бы только по салонам ходить да волосы свои намывать. Кстати, Марин, соль передай. Недосолила, как влюбилась в кого-то другого.
Шутка была старой, плоской и неуместной, но Ольга Николаевна расхохоталась так, будто услышала лучший анекдот в своей жизни. Её двойной подбородок затрясся, а крошки изо рта полетели на стол.
— Влюбилась, скажешь тоже! Кому она нужна с таким характером? — фыркнула свекровь, отправляя в рот очередной кусок. — Слушай, Вить, а ведь я правду говорю. Посмотри на неё. Стоит, космы распустила. Негигиенично это. На кухне женщина должна быть с убранной головой, в косынке или с короткой стрижкой. А то, не ровен час, волос в тарелку упадет. Помнишь, в прошлый раз я у вас ела, так мне длинный волос попался? Чуть не вырвало.
Марина знала, что это ложь. У неё была привычка всегда собирать волосы в пучок перед готовкой. Но Виктору факты были не нужны. Ему нужна была солидарность с матерью.
— Было дело, — кивнул он, хотя ничего подобного не помнил. — Да, Марин, мать дело говорит. Ты бы тоже подстриглась. А то ходишь, как русалка престарелая. После тридцати длинные волосы женщину старят. Выглядишь как ведьма. Сделала бы каре, как у Светки с третьего этажа. Аккуратно, чисто, и в супе плавать не будет.
Градус ненависти в кухне сгустился настолько, что, казалось, воздух можно резать ножом. Ольга Николаевна, почуяв поддержку, оживилась ещё больше. Она отложила вилку и, прищурившись, окинула Марину оценивающим, липким взглядом, каким мясник смотрит на тушу.
— А давай я тебя прямо сейчас подстригу? — предложила она голосом, полным ядовитого энтузиазма. — Ножницы-то я далеко не убирала, они там, на столике. Сядешь на табуретку, я тебе быстренько форму придам. «Каскад» тебе не пойдёт, у тебя лицо широкое, а вот «боб» будет в самый раз. Шею откроем, сразу моложе станешь лет на пять. А то эти твои патлы… Тьфу, смотреть противно. Рассадник грязи. Витя, скажи ей!
— Давай, Марин, соглашайся, — лениво бросил Виктор, вытирая хлебом остатки соуса. — Мама бесплатно сделает, сэкономим. А то вечно ноешь, что денег на парикмахера нет.
Марина смотрела на мужа. На человека, с которым она делила постель, с которым растила дочь. Сейчас он казался ей совершенно чужим, отвратительным существом, лишённым собственного хребта. Он не просто не защитил дочь — он теперь предлагал изуродовать и её, лишь бы потешить самолюбие своей властной матери.
— «Патлы»? — тихо переспросила Марина. Её голос прозвучал глухо, но в нём была та опасная вибрация, которую слышно перед землетрясением. — Значит, мои волосы тебе в супе мешают? Значит, я для тебя «старая русалка»? А когда ты мне предложение делал, ты говорил, что любишь мои волосы. Ты любил их перебирать. А теперь они — «рассадник грязи»?
— Ой, не начинай вот эту шарманку «я тебя любил, я тебя не забыл», — перебила её свекровь, закатывая глаза. — Люди меняются. Вкусы меняются. Ты запустила себя, Марина. Признай это. Я тебе добра желаю. Садись, говорю, пока я добрая. Подстригу, человеком станешь.
Ольга Николаевна потянулась за куском хлеба, но её рука повисла в воздухе. Марина резко оттолкнулась от холодильника. Она подошла к столу не как жена и хозяйка, а как надвигающаяся буря.
Она молча взяла тарелку свекрови. Ту самую, на которой оставалась ещё половина котлеты и гарнир. Ольга Николаевна удивлённо моргнула, её рот приоткрылся.
— Эй, ты чего? Я не доела ещё! — возмутилась она, пытаясь ухватить край тарелки, но Марина дёрнула её на себя с такой силой, что вилка со звоном отлетела на пол.
— Не доела? — переспросила Марина, глядя свекрови прямо в глаза. В её взгляде не было слёз, только ледяная пустота. — А я думаю, ты наелась. Ты сегодня уже достаточно «поела» моей жизни. Тебе хватит.
Она развернулась и широким шагом направилась к мусорному ведру под раковиной.
— Ты что творишь, дура?! — взревел Виктор, понимая, что происходит что-то выходящее за рамки привычного семейного ворчания.
Марина нажала ногой на педаль ведра, крышка с хлопком откинулась. Она демонстративно, медленно перевернула тарелку. Котлета, макароны и жирный соус с влажным шлепком упали в пакет с мусором, прямо поверх картофельных очистков и пустой банки из-под горошка.
— Вот там этому место, — отчеканила Марина, поворачиваясь к замершим родственникам. — Раз вы решаете, как выглядеть моей дочери и мне, то я решаю, что вы будете жрать. А жрать в моём доме помои вы больше не будете. Вон из моей кухни. Оба.
Ольга Николаевна побагровела. Её лицо пошло красными пятнами, она начала хватать ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег.
— Витя! — взвизгнула она, тыча пальцем в невестку. — Ты видел?! Ты видел, что она сделала?! Она у матери кусок хлеба изо рта вырвала! Она меня голодом морить собралась! Это же статья! Это жестокое обращение!
Виктор медленно поднялся со стула. Скрип ножек по полу прозвучал как скрежет металла перед аварией. Его лицо налилось кровью, вены на шее вздулись. Он был сыт, зол и оскорблён в лучших чувствах — его божество, его мать, была унижена.
— Ты совсем берега попутала, тварь? — тихо, угрожающе прорычал он, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Ты на кого рот открыла? Это моя мать. А ты… ты никто. Ты сейчас же достанешь это, — он кивнул на ведро, — извинишься и положишь новой еды. Или я за себя не ручаюсь.
— Не ручаешься? — Марина горько усмехнулась, отступая к столешнице, где лежали кухонные приборы. Её рука нащупала холодную сталь. — А я тоже, Витя. Я тоже за себя больше не ручаюсь. Волосы не зубы, говоришь? Ну так давай проверим, что ещё у нас не зубы.
В воздухе повисло тяжёлое, электрическое напряжение. Скандал перестал быть просто ссорой. Он превратился в войну, где пленных не берут.
Виктор замер. Его взгляд упёрся в длинный разделочный нож, который Марина сжимала в руке. Она не замахивалась, не угрожала им напрямую, просто держала его опущенным вниз, но её пальцы побелели от напряжения, а в глазах стояла такая ледяная решимость, что мужской инстинкт самосохранения сработал быстрее, чем пьянящее чувство вседозволенности. В кухне повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника и тяжелым сопением Ольги Николаевны.
— Ты что, совсем больная? — просипел Виктор, делая шаг назад и выставляя перед собой ладони. Его спесь моментально сдулась, уступив место трусливому недоумению. — Нож положи. Ты в тюрьму захотела? Из-за каких-то волос?
— Не из-за волос, Витя, — тихо, почти шёпотом произнесла Марина. Её голос больше не дрожал. — А из-за того, что ты предал нас. Ты предал свою дочь, позволив сделать ей больно. И ты предал меня, позволив своей матери вытирать об меня ноги в моём же доме. Хотя нет… ты прав. Это не мой дом.
Она медленно, с металлическим стуком положила нож на столешницу. Этот звук прозвучал как выстрел.
— Я ухожу, — сказала она просто. — Прямо сейчас.
Ольга Николаевна, которая всё это время сидела, вжавшись в стул и прикрываясь куском хлеба как щитом, вдруг оживилась. Страх в её маленьких глазках сменился привычным ехидством.
— И куда же ты пойдёшь на ночь глядя? — скрипуче рассмеялась она. — К мамочке своей в коммуналку? Или под мост? Кому ты нужна с ребёнком и без копейки? Витя, слышишь? Пугает она нас. Никуда она не денется. Поползает и вернётся, жрать-то захочется.
Марина даже не взглянула на неё. Свекровь для неё больше не существовала. Она была лишь пустым местом, говорящей мебелью, источником шума, который скоро останется в прошлом. Марина развернулась и вышла из кухни, оставив мужа и его мать в окружении запаха мусорного ведра и недоеденных котлет.
В детской было темно, лишь свет уличного фонаря пробивался сквозь шторы, выхватывая из полумрака сгорбленную фигурку на кровати. Лена не спала. Она лежала, уткнувшись лицом в плюшевого медведя, и тихо, монотонно всхлипывала. Марина включила ночник. При мягком желтом свете изуродованная голова дочери выглядела ещё более жалко и трогательно. Сердце Марины сжалось, но теперь в этой боли не было отчаяния — только цель.
— Леночка, солнышко, вставай, — ласково позвала она, открывая шкаф и доставая большую спортивную сумку.
Девочка подняла заплаканное лицо. Её глаза опухли, на щеках засохли дорожки слёз.
— Мама, они ушли? — с надеждой спросила она.
— Нет, малыш. Уходим мы, — Марина быстро, но аккуратно начала складывать вещи: свитеры, джинсы, школьную форму, бельё. Движения её были чёткими, отточенными. — Мы поедем к бабушке Тане. Прямо сейчас.
— А папа? — Лена испуганно посмотрела на дверь.
— А папа останется со своей мамой, — жёстко ответила Марина, застёгивая молнию на сумке. — Им вдвоём будет очень хорошо. Они друг друга стоят.
Она подошла к дочери, присела на корточки и взяла её маленькие холодные ладошки в свои.
— Послушай меня внимательно, — сказала она, глядя прямо в глаза ребёнку. — То, что случилось сегодня — это не твоя вина. И ты не стала некрасивой. Волосы отрастут, мы сходим к хорошему мастеру, сделаем самую модную стрижку, какую ты захочешь. Может быть, покрасим прядки в розовый, как ты мечтала? Но мы больше никогда, слышишь, никогда не позволим никому делать нам больно. Ни бабушке, ни папе. Никому.
Лена шмыгнула носом и впервые за вечер слабо улыбнулась.
— Правда в розовый можно?
— Правда. Хоть в фиолетовый. Собирайся, зайка. Возьми планшет и зарядку.
Через десять минут они стояли в прихожей. Марина была одета в пальто, сумка висела на плече, за руку она крепко держала дочь, на голове которой теперь красовалась плотная вязаная шапка, скрывающая весь ужас сегодняшнего дня.
Виктор вышел из кухни, жуя зубочистку. Он всё ещё не верил. Он смотрел на собранные сумки с выражением скучающего скептицизма, уверенный, что это очередной спектакль.
— Ну и катитесь, — бросил он, прислонившись к косяку. — Только ключи оставь. И не надейся, что я за вами побегу. Через три дня сама приползёшь прощения просить, когда деньги кончатся. Истеричка.
Марина достала связку ключей из кармана. Те самые ключи, которые пять лет назад казались ей символом счастливой семейной жизни. Теперь они были просто холодным металлом, тянущим карман. Она разжала пальцы, и связка со звоном упала на пол, прямо в центр грязного пятна, оставленного ботинками Виктора.
— Я не вернусь, Витя, — спокойно сказала она. — Ты, может, и не понял, но сегодня ты своими руками не просто волосы дочери остриг. Ты нашу семью под корень срезал. И в отличие от волос, это уже не отрастёт.
— Ой, да иди уже! — крикнула из кухни Ольга Николаевна. — Воздух чище будет! Витенька, закрой за ними, дует же!
Марина открыла входную дверь. С лестничной клетки пахнуло прохладой и сыростью подъезда, но для неё этот воздух показался слаще самого дорогого парфюма. Она вывела Лену на площадку и, не оборачиваясь, захлопнула за собой тяжелую металлическую дверь. Щелчок замка прозвучал как финальная точка в длинном, бездарном романе.
Они вышли из подъезда в темный весенний двор. Такси уже ждало у ворот — Марина вызвала его, пока одевала Лену. Желтые фары машины казались маяками в океане мрака.
Когда они сели на заднее сиденье и машина тронулась, Лена сняла шапку и прижалась к боку матери.
— Мам, а бабушка Таня не будет ругаться, что мы так поздно?
— Бабушка Таня обрадуется, — Марина поцеловала дочь в колючую макушку. — Она давно говорила, что нам пора в гости с ночёвкой.
Марина посмотрела в окно на удаляющиеся окна их квартиры на пятом этаже. Свет на кухне всё ещё горел. Там, за стеклопакетами, два человека продолжали жить своей жизнью, уверенные в собственной правоте, доедая остывшие котлеты и обсуждая её неблагодарность. Они остались в своём душном, токсичном мире, полном претензий и злобы.
А Марина ехала по ночному городу, и с каждым километром ей становилось легче дышать. Да, впереди был развод, раздел имущества, алименты, поиски жилья и, возможно, новой школы. Будет трудно. Но это будет потом. А сейчас она чувствовала удивительную легкость. Она спасла самое главное — себя и свою дочь.
Она вспомнила лежащую на полу косу, перевязанную розовой резинкой с единорогом. Жаль, конечно. Красивые были волосы. Но волосы — это всего лишь мертвые клетки. А свобода — она живая. И она стоит любой прически.
— Мам, — сонно пробормотала Лена, укладываясь головой ей на колени. — А давай завтра купим мне кепку? Крутую такую, с козырьком назад?
Марина улыбнулась, глядя на пролетающие огни ночного города.
— Обязательно купим, родная. Мы теперь всё можем. Мы теперь сами всё решаем…
