Юля помнила, как в детстве просила маму купить ей цветные карандаши — не простые, а те, что продавались в жестяной коробке с тиснением. В магазине канцтоваров их было сразу несколько видов, и она влюбилась именно в эту коробку, потому что внутри карандаши лежали в два слоя, как маленькая армия, готовая к великим делам. Мать взяла коробку, посмотрела на ценник, поставила обратно и купила дешёвый набор из восьми штук в картонной упаковке.
— Нам хватит, — сказала она.
Именно это слово — «хватит» — стало главным словом Юлиного детства. Хватит одной шапки на сезон. Хватит и старых сапог, они ещё вполне. Хватит просить — не маленькая, понимать должна.
При этом отец работал на заводе, мать вела бухгалтерию в небольшой фирме. Деньги были. Не большие, но были — это Юля понимала, когда подросла и начала сопоставлять факты. Соседи жили примерно так же, но у них и обновки появлялись, и на море ездили раз в несколько лет, и дни рождения отмечали по-человечески. У них в семье всё уходило в заначку.
— Мало ли что случится, — говорила мать с тем особым выражением лица, которое Юля про себя называла «лицом катастрофы». — Вдруг болезнь, вдруг потеряем работу, вдруг что-то с машиной.
Машина, кстати, была старая и ломалась регулярно. На новую не покупали — берегли деньги. На ремонт тратились — но это же необходимость, это не считается.
Юля в десять лет смирилась с карандашами. В тринадцать — смирилась с тем, что на день рождения не будет торта, только домашний пирог. В шестнадцать — смирилась с тем, что на выпускной платье придётся купить ношеное, а не новое в магазине. Но когда ей исполнилось восемнадцать и встал вопрос о поступлении, она смириться не смогла.
Она хотела в педагогический. Не в тот, что в их городе, — маленький, унылый, с коридорами цвета просроченной горчицы. Она хотела в областной центр, там был нормальный университет, там была нормальная жизнь, там можно было стать нормальным человеком. Нужно было снимать комнату, платить за учёбу — бюджетных мест почти не осталось, конкурс был жестокий.
— Мам, вы же откладывали. Помогите мне. Я потом отдам.
Мать сидела за кухонным столом и перебирала какие-то бумажки — квитанции, чеки, вечная её бухгалтерия домашняя.
— Юля, это не так просто. У нас неприкосновенный запас. Его трогать нельзя.
— Но на что он тогда?
— На крайний случай.
— А мне учиться — это не крайний случай?
Мать посмотрела на неё с мягким, почти сочувственным выражением, которое Юлю бесило больше всего.
— Поступай здесь. Или иди работай, накопи сама. Мы в твои годы сами всего добивались.
Вот и весь разговор.
Она поступила в областной центр. На платное. Сдала экзамены — хорошо сдала, но не хватило баллов на бюджет, не добрала совсем чуть-чуть. Сняла угол у пожилой женщины, которая пустила её почти за бесценок в обмен на помощь по хозяйству. Устроилась в кофейню — два вечера в неделю и всё воскресенье. Потом нашла подработку — набирала тексты для какой-то конторы, редактировала студенческие работы за небольшие деньги. Спала по шесть часов. Ела в основном то, что оставалось после смены в кофейне — там разрешали забирать выпечку, которую не успели продать.
На первом курсе она похудела так, что мать, приехав её навестить, испугалась и предложила забрать домой.
— Не надо, — сказала Юля. — Я справляюсь.
На втором курсе она уже не худела — научилась планировать бюджет с точностью до рубля, нашла более выгодную подработку. На третьем — начала репетиторствовать, готовила школьников к экзаменам. На четвёртом получила диплом с отличием и сразу три предложения о работе.
Она выбрала то, где платили больше, — методист в крупной онлайн-школе. Через год её повысили. Ещё через год она уже руководила небольшим отделом. Деньги появились — настоящие, не те, которые нужно считать до копейки. Юля позволила себе нормально питаться, потом — нормально одеваться, потом сняла приличную квартиру. Каждый месяц откладывала. Не из страха, как мать, — из расчёта. Она знала, чего хочет: своё жильё, собственный угол, место, которое никто не может у неё отнять.
Брат — Костя, на три года старше — жил своей жизнью. С родителями у него отношения были странные: он то приезжал, шумный и довольный собой, то пропадал на полгода. Запустил какой-то бизнес — Юля толком не понимала, чем именно он занимается, что-то связанное с оптовой торговлей. Костя всегда умел красиво говорить о перспективах и туманно — о результатах.
Они с Юлей никогда особенно не дружили. Не враждовали — просто были слишком разные. Костя рос любимчиком, это было очевидно, хотя мать никогда бы в этом не призналась. Ему прощалось то, что Юле не прощалось. Его провалы объяснялись обстоятельствами, её успехи — принимались как должное.
Звонок прозвенел в пятницу вечером, когда Юля сидела с ноутбуком и сравнивала объявления о продаже квартир. Она уже почти определилась — присмотрела вариант в новом доме, не в центре, но хорошем районе и нормальной планировкой. Первый взнос был накоплен. Оставалось только решиться.
— Юленька, — голос матери звучал так, как всегда звучал, когда она просила о чём-то неловком для себя. — Ты не могла бы приехать? Или хотя бы… Нам нужно поговорить.
— Что случилось?
Пауза.
— С папой плохо. Ему нужно лечение. Дорогое.
Юля закрыла ноутбук.
Она приехала в субботу. Родительский дом встретил её запахом старой мебели. Отец сидел в кресле — осунувшийся, с серым лицом, но улыбнулся ей, как всегда улыбался: немного виновато, немного тепло. Мать суетилась, накрывала на стол, не смотрела в глаза.
За чаем она и рассказала. Отцу нужны были лекарства — дорогие, импортные. И ещё анализы, и консультации у специалистов в области, и, возможно, процедуры.
— Мам, — сказала Юля, — у вас же были сбережения. Вы всю жизнь копили.
Мать поставила чашку на блюдце.
— Мы отдали Косте.
Юля подумала, что ослышалась.
— Что?
— Ему нужны были деньги на бизнес. Начальный капитал. Мы… мы не могли отказать. Он сын.
— Я тоже ваш ребёнок, — сказала Юля. Она сказала это тихо, без злости, но именно поэтому слова прозвучали особенно отчётливо. — Когда мне нужны были деньги на учёбу, вы сказали — неприкосновенный запас. Нельзя трогать. Мало ли что случится.
— Юля…
— Мало ли что случится, мам. Вот и случилось.
Молчание затянулось. Мать смотрела в стол. Отец в своём кресле в соседней комнате негромко кашлянул.
— Костя же должен помочь, — сказала Юля наконец. — Вы ему отдали деньги, он теперь обязан.
— Он не хочет общаться, — сказала мать, и в её голосе было что-то странное — не обида, а скорее смущение, как будто она сама не знала, как к этому относиться. — Говорит, что у нас… мышление бедных людей. Что мы тянем его на дно. Что ему нужно развиваться, а мы мешаем.
Юля посмотрела на мать. Потом встала, взяла телефон и вышла на балкон.
Костя взял трубку после третьего гудка.
— О, Юлька. Привет. Давно не общались.
Голос у него был ровный, даже немного снисходительный — так говорят люди, которые считают себя успешными и ждут, что все вокруг это признают.
— Привет. Ты знаешь, что с отцом?
— Мать говорила что-то. Болеет, да.
— Не просто болеет. Ему нужно дорогостоящее лечение. Деньги нужны. Те деньги, которые родители тебе отдали.
Небольшая пауза.
— Юль, я понимаю, это неприятная ситуация. Но ты же понимаешь, как работает бизнес? Я не могу просто так вытащить деньги из оборота. Это не кошелёк, там всё завязано, там процессы…
— Костя.
— Что?
— Они тебе отдали всё. Всё, что копили двадцать лет. Потому что ты сын, потому что любят тебя, потому что верили. А теперь отцу нужна помощь.
— Юля, я хотел бы помочь, правда. Но у меня сейчас объективно нет свободных денег. Я только машину взял, у меня кредит, платёж каждый месяц немаленький. И из оборота я не могу — это значит рушить то, что строил.
— Машину, — повторила Юля. — Ты купил машину. На деньги, которые родители тебе дали на бизнес.
— Машина — это для бизнеса тоже нужна. Представительский класс, встречи с партнёрами…
— Костя, заткнись.
Он замолчал. Судя по всему, такого тона от неё не ожидал.
— Ты говоришь, что они тянут тебя на дно своим мышлением бедных людей. При этом ты живёшь на их деньги. Ты купил машину на их деньги. А теперь твой отец болеет, и ты говоришь мне про оборот.
— Юля, не надо так…
— Ты должен оплачивать его лечение. Полностью. Это твой долг. Моральный и финансовый.
— Я не должен ничего! Они сами предложили! Я не просил!
— Они предложили, потому что любят тебя больше, чем себя. Это не повод пользоваться.
Разговор пошёл по кругу. Костя защищался, приводил аргументы — про рыночную конъюнктуру, про то, что нельзя всё мерить деньгами, про то, что у него тоже жизнь. Юля не кричала, но говорила жёстко, без скидок. В конце концов они пришли к тому единственному, чего она смогла от него добиться: они будут помогать родителям поровну. Он и она. Каждый — свою половину.
— Это справедливо, — сказал Костя тоном человека, который считает, что уступил.
— Нет, — ответила Юля. — Справедливо было бы, если бы ты взял всё на себя. Но ладно. Договорились.
Она нажала отбой и некоторое время смотрела на старый двор внизу — качели, которые скрипели ещё в её детстве, тополь, который вырос уже выше третьего этажа, скамейка, где они с подружками сидели летними вечерами и мечтали о чём-то большом и неопределённом.
Когда она вернулась на кухню, мать смотрела на неё с выражением, в котором смешивались надежда и что-то похожее на стыд.
— Ну как он?
— Договорились, — сказала Юля. — Будем помогать пополам.
Мать выдохнула. Потянулась к ней через стол.
— Юленька, спасибо. Я знала, что ты…
— Мам. — Юля не отдёрнула руку. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Не для того, чтобы тебя обидеть. Просто чтобы ты понимала.
Мать убрала руку. Приготовилась.
— Мам, мы годами экономили, чтобы ты всё брату отдала, да? А теперь ты хочешь, чтобы я тебе помогала с лекарствами?
Это прозвучало не как обвинение. Точнее — как обвинение, но произнесённое без ненависти, а с той усталой точностью, с которой называют вещи своими именами, когда нет больше сил делать вид.
Мать не ответила сразу. Смотрела на скатерть, на свои руки, на чашку с остывшим чаем.
— Я знаю, — сказала она наконец. — Я знаю, что мы… что я… — Она не договорила. Не нашла слов или не решилась их произнести.
— Я буду помогать, — сказала Юля. — Не потому что должна. А потому что папа болеет и я не могу иначе. Но ты должна понимать, что это значит для меня. Я откладывала на квартиру. Я собиралась её купить. Теперь — не знаю когда.
— Юленька…
— Не надо. Не надо сочувствовать сейчас. Просто знай.
Домой она ехала вечерним автобусом. За окном тянулся пригород — гаражи, пустыри, огни заправок, редкие фигуры людей на остановках. Юля смотрела в окно и думала о квартире. О том, как она листала объявления и представляла, как расставит мебель, как повесит книжные полки до потолка, как по утрам будет сидеть на кухне с кофе и смотреть в окно — в своё окно.
Теперь это откладывалось. Насколько — она не знала.
Обидно было. Конечно, обидно — было бы странно, если бы не было. Обидно за карандаши в жестяной коробке, за угол у пожилой женщины, за воскресенья в кофейне, за бесчисленные вечера с текстами чужих курсовых. За то, что она всё это сделала сама — и вот теперь опять.
Но злости не было — или почти не было. Была усталость, была та особая трезвость, которая приходит, когда перестаёшь ждать справедливости и начинаешь просто жить.
Она достала телефон и открыла таблицу с расчётами. Поменяла несколько цифр, подвинула сроки. Квартира не исчезала — она просто отодвигалась, как горизонт, к которому всё равно идёшь.
Костя, скорее всего, будет платить нерегулярно. Она это понимала. Значит, придётся следить, напоминать, иногда закрывать его долю самой и выставлять ему счёт потом. Это утомительно. Но она научилась быть без сил и при этом продолжать двигаться — научилась давно, в съёмном углу, с горой чужих текстов и непроданной выпечкой на ужин.
Автобус остановился. Вошла женщина с ребёнком — девочка лет семи держала в руках большую жестяную коробку с карандашами. Именно такую, с тиснением. Юля смотрела на неё и не могла понять — смешно это или грустно, или просто жизнь умеет быть точной в своих маленьких иронических жестах.
Девочка заметила её взгляд и прижала коробку к себе чуть крепче.
Юля улыбнулась и отвернулась к окну.
В понедельник она позвонила в агентство недвижимости и попросила пока приостановить подбор вариантов. Менеджер спросил, всё ли в порядке. Она сказала, что да, просто изменились обстоятельства, она вернётся позже.
Потом позвонила в аптеку, где ей уже объяснили, как заказывать нужные отцу препараты. Сделала первый заказ. Перевела деньги.
Потом открыла рабочую почту. Там ждали новые задачи, новые письма, новая обычная неделя.
Она налила кофе, села за стол и начала работать.
Квартира подождёт. Она умела ждать — и умела добиваться. Это она знала о себе точно, и никакие обстоятельства этого не меняли.
За окном съёмной квартиры шёл мелкий февральский снег. Юля смотрела на экран и думала о том, что когда у неё наконец будет своё окно, она купит себе на подоконник большой горшок с каким-нибудь упрямым цветком. Тем, что растёт вопреки всему.
Она уже знала, какой именно.
