— Ну и вонь…
На кухне пахло пережаренным луком и нарастающей тревогой. Елена стояла у плиты, механически помешивая шкварчащую массу на сковороде, но её мысли были сосредоточены не на ужине, а на том, как спина ощущает чужой, сверлящий взгляд. Валентина Петровна сидела за обеденным столом. Она не читала, не пила чай, не смотрела телевизор. Она наблюдала. Это была её любимая форма досуга — сидеть неподвижно, сложив руки на груди, и контролировать каждое движение невестки, словно та была стажером на атомной станции, готовым в любую секунду нажать красную кнопку.
— Газ убавь, — сухо произнесла свекровь, даже не моргнув. — Счётчик крутится так, будто мы мартеновскую печь топим. У нас не ресторан, Лена, чтобы на полном огне жарить.
Елена молча, до скрипа в зубах, повернула ручку плиты. Пламя опало, но напряжение в маленькой кухне только возросло. Она потянулась к мусорному ведру под раковиной, чтобы выбросить картофельные очистки, накопившиеся на разделочной доске. Это было фатальной ошибкой.
Как только дверца шкафчика скрипнула, Валентина Петровна оживилась. Она встала со стула с грацией хищной птицы, завидевшей полевую мышь, и в два шага оказалась рядом.
— Погоди-ка, — её рука, сухая и цепкая, перехватила запястье Елены. — Не спеши. Дай сюда ведро.
— Валентина Петровна, я просто выбрасываю мусор, — голос Елены звучал глухо, она старалась не смотреть в глаза свекрови, чтобы не сорваться. — Виталик с работы скоро придёт, я не успеваю.
— Мусор, говоришь? — Валентина Петровна вырвала ведро из рук невестки и с грохотом поставила его на середину обеденного стола. Прямо на клеёнку в цветочек. — А я вот вижу не мусор. Я вижу преступную халатность.
Свекровь достала из кармана домашнего халата очки, водрузила их на нос и, не брезгуя, запустила руку в ведро. Она выуживала длинные, мокрые, грязные ленты картофельной кожуры и начинала раскладывать их на столе в ряд, словно следователь, составляющий опись улик на месте преступления.
— Ты посмотри на это, — её голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Нет, ты посмотри! Толщина среза — три, а то и четыре миллиметра! Это же чистое вредительство! В картофеле все витамины под кожурой, а ты срезаешь самую мякоть. Ты выбрасываешь двадцать процентов продукта в помойку!
— Это просто картошка, — Елена почувствовала, как к горлу подкатывает ком. — Она стоит копейки. Я спешила.
— Копейка рубль бережет! — рявкнула Валентина Петровна, тыча грязным пальцем в разложенные на столе ошметки. — Сегодня картошка, завтра хлеб, а послезавтра вы квартиру профукаете с таким отношением! Ты думаешь, мой сын деньги на станке печатает? Ты хоть знаешь, как тяжело они достаются? Или ты привыкла жить на широкую ногу за чужой счет?
В этот момент в замке входной двери повернулся ключ. Щелчок прозвучал как выстрел стартового пистолета. Виталий вошел в квартиру, мечтая только о тишине, горячем душе и ужине. Он устало стянул ботинки, повесил куртку и прошел на кухню, на ходу расслабляя узел галстука.
Картина, открывшаяся ему, была достойна сюрреалистического полотна. Его мать стояла над мусорным ведром, водруженным прямо на обеденный стол, и сортировала гниющие очистки. Рядом, прижавшись спиной к холодильнику, стояла Елена. Её лицо было белым, как мел, а в глазах плескалась смесь ярости и унижения. На сковороде уже не шкварчал, а отчетливо горел забытый лук, наполняя кухню едким дымом.
— Что здесь происходит? — спросил Виталий, замирая в дверном проеме. — Мама, зачем помойка на столе? Мы что, бомжи?
— Это не помойка, Виталик, это вещественные доказательства, — невозмутимо ответила Валентина Петровна. Она подцепила ногтем особенно толстый кусок кожуры и подняла его на уровень глаз сына, как драгоценный камень. — Полюбуйся. Твоя жена пускает наш бюджет в трубу. Я провожу аудит. Я ей сто раз говорила: купи овощечистку-экономку. Нет, она ножом кромсает, как мясник. Переводит продукты.
— Мама, убери это немедленно, — Виталий поморщился, чувствуя приступ тошноты. — Лене нужно готовить, мне нужно есть. Ты устроила цирк из-за картофельных шкурок.
— Это не цирк! — взвизгнула Валентина Петровна, ударив ладонью по столу так, что очистки подпрыгнули. — Это дисциплина! Если я не буду следить, вы тут грязью зарастете и с голоду помрете! Я жизнь прожила, я знаю цену вещам! А эта… — она кивнула в сторону Елены, — …эта принцесса даже нож в руках держать не умеет. Ей плевать на твой труд!
Елена молча шагнула к плите и резким движением выключила конфорку. Черные угольки лука плавали в масле, окончательно испорченные, как и этот вечер.
— Я не буду готовить в таких условиях, — её голос был ровным, ледяным, лишенным эмоций. Это было страшнее истерики. — И есть на этом столе, заваленном мусором, я тоже не буду.
— Ну конечно! — всплеснула руками свекровь, торжествующе глядя на сына. — Видал? Характер показывает! Продукты перевела, ужин сожгла — теперь можно и в позу встать. А кто этот лук покупал? Я, между прочим, на рынке выбирала, каждый с любовью осматривала. А она сожгла. Вот тебе и благодарность.
— Хватит! — рявкнул Виталий. — Мама, выбрось это в мусорку. Лена, идем в комнату. Закажем пиццу.
— Пиццу? — Валентина Петровна задохнулась от возмущения. — Травить желудок? За бешеные деньги? Когда полный холодильник еды? Вы с ума сошли! Я сейчас сама всё доделаю, раз у твоей жены руки не из того места растут. Но учти, Виталик, я всё записываю. Каждую копейку, которую она спускает в унитаз.
Она демонстративно, с подчеркнутой медлительностью, начала сгребать очистки обратно в ведро, словно давая им последний шанс одуматься и покаяться. Виталий взял жену за руку и потянул из кухни. Её ладонь была холодной и влажной. Он знал этот симптом — Елена была на грани.
В коридоре они столкнулись взглядами. В глазах жены Виталий увидел не слезы, а темную, глухую пустоту. Она устала бороться.
— Я больше не могу, Виталь, — шепнула она, едва шевеля губами. — Я не могу жить в музее, где я — главный экспонат, который постоянно трогают руками.
— Потерпи, Лен, — прошептал он в ответ, хотя сам понимал, насколько жалко это звучит. — Она старая, у неё свои тараканы. Просто не реагируй.
Но он ошибался. Это были не тараканы. Это была планомерная осада, и сегодня вечером крепость их терпения дала первую серьезную трещину. Из кухни доносилось агрессивное звяканье посудой — Валентина Петровна «спасала» ужин, громко вздыхая и бормоча проклятия в адрес неблагодарного поколения, не знавшего голода.
В спальне было душно, несмотря на приоткрытую форточку. Ночная прохлада не могла выветрить тот тяжелый, липкий осадок, который остался после кухонной баталии. Часы на тумбочке показывали 02:14. Тишина в квартире стояла такая плотная, что казалось, её можно резать ножом, как тот самый злополучный хлеб, корки от которого Валентина Петровна, наверное, сейчас пересчитывала во сне.
Виталий лежал на спине, глядя в потолок, где в полумраке угадывались очертания люстры. Справа от него, свернувшись в тугой комок под одеялом, лежала Елена. Она не спала. Виталий чувствовал это по её напряженной спине, по тому, как она вздрагивала от каждого шороха в подъезде. Они лежали молча, боясь пошевелиться, словно два партизана в окопе, ожидающие вражеского патруля. И патруль не заставил себя ждать.
Дверная ручка повернулась бесшумно. Виталий смазывал её сам, WD-40, месяц назад, чтобы не скрипела — ирония судьбы теперь била его наотмашь. Дверь приоткрылась, впуская в спальню полоску желтого света из коридора. На пороге возник силуэт.
Валентина Петровна двигалась не как человек, а как тень. В своей длинной фланелевой ночнушке она напоминала призрака оперы, решившего проверить акустику. Виталий замер, перестав дышать. Ему на секунду показалось, что матери стало плохо, что ей нужно лекарство или помощь. Но она не позвала сына.
Она вошла в комнату уверенным, хозяйским шагом, стараясь не шаркнуть тапками по ламинату. Её цель была не кровать, а угол комнаты, где на комоде стоял телевизор. Там, в темноте, предательски горел маленький красный огонек — индикатор режима ожидания.
Виталий наблюдал сквозь прикрытые веки, как мать подошла к розетке. Она нагнулась, кряхтя и хватаясь за поясницу, и выдернула вилку из сети. Красный глаз погас. В комнате стало темнее.
— Так-то лучше, — едва слышно прошептала она. — Жрет и жрет, паразит.
Затем она повернулась к прикроватной тумбочке со стороны Елены. Там, в розетке, торчало зарядное устройство. Телефон был отсоединен, но сам блок питания остался в стене. Для Валентины Петровны это было равносильно тому, что они оставили открытым кран с горячей водой. Она сделала шаг к изголовью кровати, нависая над невесткой. Её рука потянулась к розетке, почти касаясь лица спящей (или притворяющейся спящей) Елены.
В этот момент терпение Виталия лопнуло. Не с треском, не с грохотом, а с глухим, страшным звуком обрушившейся плотины. Он резко сел в кровати и щелкнул выключателем ночника.
Яркий, бьющий по глазам свет залил комнату. Валентина Петровна вздрогнула, отдернула руку и зажмурилась, пойманная с поличным, как вор-карманник. Елена резко села, натянув одеяло до подбородка. Её глаза были сухими и огромными от ужаса.
— Виталик, ты чего пугаешь? — зашипела мать, прикрывая лицо ладонью. — Свет зачем включил? Электричество же мотает! Выключи немедленно!
— Ты что здесь делаешь? — голос Виталия был хриплым, низким, неузнаваемым. — Время третий час ночи.
— Я? Я порядок навожу, — Валентина Петровна быстро оправилась от испуга и перешла в привычное наступление. Она указала пальцем на зарядку. — Вы опять оставили блок в розетке. Он же греется! Он же потребляет энергию вхолостую! А телевизор? Этот красный огонек за год нажигает киловатт десять! Кто за это платить будет? Пушкин? Я о вашей безопасности забочусь, между прочим. Пожар может случиться!
Елена молча сползла с кровати. Она стояла босиком на холодном полу, и её трясло. Не от холода, а от омерзения. Она смотрела на свекровь, которая в своей ночнушке стояла посреди их интимного пространства и читала лекцию о киловаттах, и понимала: это конец.
Виталий встал. Он чувствовал, как пульсирует жилка на виске. Он подошел к матери вплотную, заставляя её сделать шаг назад.
— Мама, ты заходишь в нашу спальню без стука в два часа ночи, чтобы проверить, выключили ли мы свет! Ты роешься в мусорном ведре и отчитываешь мою жену за то, что она выбрасывает слишком толстые очистки картошки! Это паранойя! Мы взрослые люди! Мы съезжаем немедленно, я больше не могу видеть слезы своей жены!
— Какие слезы? — Валентина Петровна фыркнула, презрительно глядя на каменное лицо невестки. — Она не плачет. Она просто стоит и молчит, как истукан. И куда вы пойдете на ночь глядя? Не смеши меня. Ложись спать, утром поговорим про твое поведение. Истерику мне тут устроил из-за двух рублей экономии.
— Это не экономия, мама! — заорал Виталий так, что, казалось, задребезжали стекла в оконной раме. — Это болезнь! Ты крадешь у нас не электричество, ты крадешь у нас жизнь! Ты считаешь каждую крошку, но не считаешь, сколько нервов ты сожгла Лене за эти полгода!
— Я забочусь о семье! — взвизгнула мать, и её лицо пошло красными пятнами. — Я хочу, чтобы у вас всё было! А вы неблагодарные свиньи! Я к ним ночью встаю, проверяю, чтобы не сгорели, а они меня из собственного дома гонят!
Елена уже не слушала. Она подошла к шкафу и с грохотом распахнула дверцы. Первым полетел на кровать чемодан. Затем — ворох одежды, скомканной, неразбиранной: джинсы, свитера, белье. Она кидала вещи молча, методично, с пугающей скоростью.
— Лена, ты что удумала? — опешила Валентина Петровна. — Прекрати этот цирк! Ночь на дворе!
— Мы уходим, — тихо сказала Елена, не глядя на неё. — Прямо сейчас.
— Виталий! Скажи ей! — мать повернулась к сыну, ища поддержки. — Куда вы пойдете? В гостиницу? Это же бешеные деньги! Тысячи рублей за одну ночь! Вы с ума сошли!
— Пусть хоть миллион, — Виталий схватил с вешалки свои джинсы и начал натягивать их, прыгая на одной ноге. — Я заплачу любые деньги, лишь бы не видеть, как ты выдергиваешь шнуры из розеток, пока мы спим.
— Вы вернетесь! — прокричала Валентина Петровна, видя, что ситуация выходит из-под контроля. — Приползете, когда деньги кончатся! Квартиру снимать дорого, ипотеку вам не дадут! Я вас пустила, чтобы вы накопили, а вы…
— Мы накопили, мама, — Виталий застегнул ремень и повернулся к жене, помогая ей запихнуть объемный пуховик в чемодан. — Мы накопили достаточно ненависти, чтобы свалить отсюда хоть на вокзал.
Он схватил сумку с ноутбуком, швырнул туда зарядные устройства — те самые, из-за которых начался скандал. Валентина Петровна стояла в дверях, раскинув руки, словно пытаясь физически перекрыть им кислород.
— Я не выпущу вас, пока вы не успокоитесь! — заявила она. — Это мой дом, и я решаю, когда открывать двери.
Виталий подошел к ней. В его глазах было что-то такое, от чего Валентина Петровна инстинктивно опустила руки и отступила в коридор.
— Отойди, — сказал он. — Не заставляй меня тебя отодвигать.
Они вышли из спальни, волоча за собой наполовину незастегнутый чемодан, из которого торчал рукав свитера. В квартире пахло валерьянкой и катастрофой. Впереди был коридор, где предстояла последняя, самая унизительная часть этого ночного побега. Валентина Петровна семенила следом, и её взгляд уже метался по вещам в их руках — не прихватили ли чего лишнего, не уносят ли они «казенное» имущество.
Коридор превратился в зону таможенного досмотра на границе двух враждующих государств. Желтый свет лампочки под потолком выхватывал из полумрака разбросанную обувь, раскрытые чемоданы и лица, искаженные ночной злобой. Виталий, тяжело дыша, запихивал в спортивную сумку свои кроссовки, даже не отряхивая их от уличной пыли. Ему было всё равно. Главное — закрыть молнию.
Елена металась между ванной и прихожей, сгребая с полок свои кремы, шампуни и зубные щетки. Она действовала молча, с пугающей механической точностью. Никаких слез, никаких всхлипываний. Только глухая, ледяная решимость, от которой у Виталия мороз шел по коже.
Валентина Петровна стояла в дверном проеме кухни, скрестив руки на груди. Она больше не кричала. Она перешла в режим холодного, расчетливого кладовщика, у которого происходит внеплановая ревизия перед увольнением нерадивых сотрудников.
— Стоять, — скомандовала она, когда Елена попыталась застегнуть «молнию» на большом чемодане. — Открой.
— Что? — Елена замерла, держась за бегунок замка. — Вы шутите?
— Я не шучу, милочка. Я хочу видеть, что вы вывозите из моего дома. А то знаю я вас, молодых и ушлых. Сейчас под шумок прихватите моё постельное белье или полотенца. Они денег стоят, между прочим. Чешские, ещё при Союзе купленные, сносу им нет.
Виталий выпрямился, чувствуя, как кровь приливает к лицу.
— Мама, ты в своем уме? — прорычал он. — Нам не нужны твои тряпки. Мы забираем только своё.
— Доверяй, но проверяй, — Валентина Петровна шагнула вперед и цепкой рукой распахнула чемодан. — А ну-ка… Что это?
Она выудила из вороха одежды синее махровое полотенце.
— Это моё, — спокойно сказала Елена. — Мы его покупали три месяца назад в гипермаркете.
— Враки! — торжествующе взвизгнула свекровь, прижимаю ткань к груди. — У меня точно такое же было в наборе, который мне тётя Люба дарила! Вы его украли! Тайком подменили, чтобы я не заметила! Думаете, я старая, я из ума выжила? Я всё помню!
Елена молча вырвала полотенце из рук свекрови. Секунду она смотрела на него, потом на Валентину Петровну, а затем с силой швырнула мягкий комок прямо в лицо матери мужа. Полотенце упало к ногам пожилой женщины.
— Подавитесь, — тихо сказала Елена. — Забирайте. Мне чужой грязи не надо.
— Ты как со мной разговариваешь?! — Валентина Петровна отшатнулась, словно её ударили камнем, а не тканью. — Виталик, ты видел? Она меня ударила! Она кидается вещами! Вот оно, истинное лицо!
Но Виталий не смотрел на мать. Он начал вытряхивать содержимое своей сумки прямо на пол. Футболки, носки, зарядные устройства посыпались на линолеум.
— Смотри! — заорал он, пиная кучу вещей ногой. — Смотри, мама! Ищи свои сокровища! Может, я твою любимую кружку с отбитой ручкой украл? Или, может, я твою швабру в штаны засунул? Давай, проводи опись!
Валентина Петровна, не обращая внимания на истерику сына, присела на корточки и принялась ворошить кучу белья, брезгливо перебирая носки двумя пальцами.
— Не паясничай, — прошипела она. — Я знаю, что делаю. А где порошок стиральный?
Она резко встала и метнулась в ванную. Через секунду оттуда донесся грохот падающих пластиковых бутылок. Она вернулась в коридор, держа в руках початую пачку стирального порошка.
— Вот! — она трясла коробкой перед носом Елены. — Вы купили эту пачку месяц назад. Тут осталось полкило. Вы стирали свои вещи моим порошком, когда этот закончился? Признавайтесь! Я видела, как уровень в моем контейнере понизился! Вы воры! Мелочные, бытовые воры!
Елена закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Казалось, она сейчас упадет в обморок, но она лишь открыла свою косметичку, достала оттуда дорогой французский шампунь, которым пользовалась только по праздникам, и с глухим стуком поставила его на тумбочку. Рядом поставила банку с маской для волос и новый гель для душа.
— Это компенсация, — мертвым голосом произнесла она. — За ваш бесценный порошок. За воду, которую мы смывали в унитаз. За воздух, которым мы тут дышали. Этого хватит? Или мне ещё почку продать, чтобы с вами расплатиться?
— Не нужны мне твои вонючие мазилки! — фыркнула Валентина Петровна, но взгляд её жадно скользнул по дорогим этикеткам. — Я требую справедливости! Вы жили здесь полгода, пользовались амортизацией стиральной машины, топтали линолеум. Вы хоть представляете, сколько стоит замена пола? А вы на чемоданах колесиками елозите!
Виталий смотрел на мать и не узнавал её. Перед ним стояла не женщина, которая пекла ему пирожки в детстве и лечила разбитые коленки. Перед ним стояло чудовище, сотканное из жадности, одиночества и тотального контроля. Это существо было готово перегрызть глотку за три грамма стирального порошка, но совершенно не волновалось о том, что теряет единственного сына навсегда.
— Собирайся, Лен, — сказал он, застегивая сумку. — Мы ничего больше не будем обсуждать.
— Нет, будете! — Валентина Петровна встала в дверях, растопырив руки, как вратарь. — Вы не выйдете, пока не вернете мне вилку!
— Какую ещё вилку? — Виталий устало потер переносицу.
— Мельхиоровую! Из праздничного набора! Я пересчитала сейчас — одной не хватает! Лена её в прошлый раз брала на работу с собой в контейнере. И не вернула! Вы хотите украсть фамильное серебро!
— Мама, — голос Виталия дрогнул. — Мы подарили тебе этот набор на юбилей в прошлом году. Мы его купили.
— Это неважно! Подарили — значит, моё! А теперь крадете обратно! Открывайте сумки! Я буду искать вилку!
Елена молча подошла к своей сумочке, расстегнула её, перевернула и вытряхнула всё содержимое на пол. Помада, ключи, кошелек, паспорт, телефон — всё с грохотом упало на грязный коврик. Вилки там не было.
— Довольна? — спросила она.
Валентина Петровна поджала губы, её глаза бегали по рассыпанным вещам, выискивая хоть что-то, к чему можно придраться.
— Значит, в карманах спрятала, — буркнула она, не желая сдавать позиции. — Или уже вынесла, пока я на кухне была. Я вас насквозь вижу. Вы хотите меня голой и босой оставить на старости лет.
Виталий схватил чемоданы. Его руки тряслись так, что он едва мог сжать ручки.
— Уходи с дороги, — тихо сказал он. — Я сейчас просто пройду. Даже если мне придется тебя подвинуть вместе с дверным косяком.
Он шагнул вперед, надвигаясь на мать всей своей массой. В его глазах была такая черная пустота, что Валентина Петровна инстинктивно отступила, прижавшись спиной к вешалке с одеждой. Впервые за этот бесконечный вечер в её взгляде мелькнул настоящий страх. Не за вещи, а за себя.
Они вышли на лестничную площадку. Дверь за ними не захлопнулась. Валентина Петровна выскочила следом, в тапочках на босу ногу.
— Стойте! — закричала она на весь подъезд, и эхо её голоса отразилось от бетонных стен. — А за свет?! За этот месяц?! Вы же нажгли на триста рублей! Кто платить будет?!
Виталий остановился на ступеньках. Он медленно повернулся. В тусклом свете подъезда его лицо казалось высеченным из камня. Это был уже не сын. Это был чужой человек, который смотрел на неё как на пустое место.
— Сейчас, — сказал он, засовывая руку в карман джинсов. — Сейчас я с тобой расплачусь. За всё сразу. Чтобы ты подавилась.
Лифт гудел где-то на верхних этажах, спускаясь с мучительной медлительностью. Виталий и Елена стояли на бетонной площадке у грязных дверей шахты, окруженные чемоданами, как беженцы на вокзале. Сквозняк из разбитого окна между этажами шевелил волосы, но холод шел не с улицы. Он исходил от женщины, которая стояла в дверях их теперь уже бывшей квартиры, сжимая в руках потрепанную школьную тетрадь в клетку.
Валентина Петровна не собиралась их отпускать просто так. Ей нужен был финальный аккорды, последний гвоздь в крышку гроба их отношений, и она собиралась забить его с бухгалтерской точностью. Она вышла на лестничную клетку, шлепая стоптанными тапками по холодному кафелю, и раскрыла тетрадь. Страницы были исписаны мелким, убористым почерком, местами подчеркнутым красной пастой.
— Думали, сбежите? — её голос эхом отражался от обшарпанных стен подъезда. — Думали, я не замечу? Я всё видела. Я всё считала. Вот, слушайте!
Она ткнула пальцем в страницу, словно прокурор в обвинительное заключение.
— Четырнадцатое октября. Виталий принимал душ двадцать две минуты. Перерасход воды по счетчику — сто сорок литров. Плюс газ на подогрев. Пятнадцатое октября. Елена гладила блузку, утюг работал пятнадцать минут, хотя там работы на две. Амортизация подошвы утюга и перерасход электричества.
Елена прислонилась лбом к холодному металлу двери лифта. Она не смотрела на свекровь. Ей казалось, что если она повернется, то просто рассыплется в прах от стыда и омерзения. Но Валентина Петровна только входила во вкус.
— Двадцатое октября! — торжествующе выкрикнула она, перелистывая страницу слюнявым пальцем. — Вы жарили котлеты. Масло брызгало на плиту. Я потратила полбутылки средства «Антижир», чтобы отмыть кафель. Стоимость средства — двести сорок рублей. Кто мне это вернет? Пушкин?
Виталий смотрел на мать и чувствовал, как внутри него умирает последнее, что связывало их кровным родством. Перед ним стояла не мама. Перед ним стоял безумный калькулятор в старом халате, для которого родной сын был лишь строкой в графе «убытки».
— Ты записывала… — голос Виталия был глухим, как из бочки. — Ты записывала, сколько мы тратим моющего средства?
— Я записывала всё! — отрезала Валентина Петровна. — Амортизация унитаза! Вы смываете по три раза! Бумага туалетная — рулон улетает за два дня! Вы что, её едите? Я пенсионерка, я не обязана обслуживать ваши задницы! Итого… — она подвела черту ногтем. — С учетом сегодняшней картошки, которую твоя жена перевела в помои, и морального ущерба за ночной скандал… Вы мне должны четыре тысячи восемьсот пятьдесят рублей. И ни копейкой меньше.
Двери лифта наконец звякнули и начали медленно разъезжаться, открывая спасительную кабину, освещенную тусклым, мигающим светом. Но Виталий не двинулся с места.
Он полез во внутренний карман куртки и достал портмоне. Его руки не дрожали. Теперь они были твердыми, как гранит. Он открыл кошелек и выгреб оттуда всё, что было: пятитысячную купюру, несколько сотенных, горсть монет, завалявшихся в отделении для мелочи.
— Четыре тысячи восемьсот пятьдесят? — переспросил он, глядя матери прямо в глаза. В его взгляде было столько холода, что Валентина Петровна на секунду осеклась, прижимая тетрадь к груди.
— Да, — буркнула она, немного сбавив тон. — Это по справедливости. Я лишнего не прошу.
— По справедливости, говоришь? — Виталий усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Хорошо.
Он шагнул к ней. Валентина Петровна инстинктивно протянула руку, ожидая, что сын вложит деньги ей в ладонь. Но Виталий сделал другое.
Он с размаху швырнул деньги вверх.
Купюры взлетели разноцветным фейерверком, кружась в затхлом воздухе подъезда. Монеты с звонким, цокающим звуком ударились о бетонный пол, покатились по ступеням, зазвенели, ударяясь о железные перила. Пятитысячная купюра плавно спланировала и легла прямо на грязный коврик у соседской двери.
— Собирай, — сказал Виталий. — Здесь больше. Здесь за всё. За воду, за свет, за газ. За картофельные очистки. За каждую секунду, что мы дышали твоим воздухом. И за то, что у меня больше нет матери.
Валентина Петровна замерла. Её взгляд метался по полу, жадно выхватывая разбросанные деньги. Она дернулась было за катящимся рублем, но заставила себя выпрямиться.
— Ты… ты что творишь? — прошипела она, её лицо пошло красными пятнами. — Ты деньги на пол кидаешь? Перед матерью? Ты меня за нищенку держишь?
— Нет, — Виталий взял Елену за руку и затащил её в лифт. Потом пнул ногой чемоданы, загоняя их в кабину. — Нищенке подают из жалости. А тебе я плачу за услуги. Мы в расчете. Аренда закончена.
— Прокляну! — взвизгнула Валентина Петровна, бросаясь к закрывающимся дверям, но не чтобы остановить их, а чтобы подобрать купюры, пока их не сквозняк не сдул на этаж ниже. — Чтоб вам пусто было! Приползете ещё! С голоду сдохнете без меня!
— Нажми кнопку, — тихо сказал Виталий жене.
Елена, не поднимая глаз, вдавила кнопку первого этажа. Двери начали сходиться.
В сужающуюся щель Виталий увидел последнюю картину своей прошлой жизни: его мать, стоя на четвереньках на грязном бетонном полу, ползала между их следами. Одной рукой она прижимала к груди тетрадь с расчетами, а другой лихорадочно сгребала монеты и купюры, бормоча что-то про неблагодарность и расточительство.
Двери захлопнулись с лязгом, отрезая их от этого безумия.
Кабина дернулась и поехала вниз. Виталий прислонился спиной к стене и закрыл глаза. В лифте пахло машинным маслом и старым табаком, но для него этот запах был слаще любых духов. Это был запах свободы.
— Мы оставили там зубные щетки, — вдруг сказала Елена, глядя в одну точку.
— Купим новые, — ответил Виталий, не открывая глаз. — Мы всё купим новое. Абсолютно всё.
Где-то наверху, за толщей бетона, осталась женщина с тетрадкой, которая сейчас, вероятно, пересчитывала собранную с пола добычу и вносила её в графу «прибыль», не понимая, что только что списала в безотзывные убытки единственных близких людей. Но Виталия это уже не волновало. Счет был оплачен. Полностью…
