Резкий звук застегиваемой молнии на чемодане разрезал вязкую атмосферу квартиры, словно нож перезрелый фрукт. Валерий дернул бегунок с такой силой, что тот жалобно звякнул, но выдержал. В прихожей уже высилась баррикада из коробок и сумок.
Он не просто уходил. Он вывозил из их общей жизни всё, что имело хоть какую-то ценность, оставляя после себя лишь голые стены и эхо двадцати пяти прожитых лет.
Елена стояла у дверного косяка, скрестив руки на груди, и наблюдала за этим мародерством с пугающим спокойствием. Она не кричала, не била посуду, не бросалась ему в ноги. Внутри нее словно выключили свет, оставив работать только аварийное питание, которого хватало лишь на то, чтобы дышать и стоять ровно.
Валерий, заметив ее взгляд, нервно оправил узкие, не по возрасту модные джинсы, которые нещадно стягивали его полнеющие бедра. На футболке красовалась нелепая надпись на латинице, а от самого мужчины разило смесью дорогого коньяка и чужой, приторно-сладкой туалетной воды.
— Не смотри на меня так, Ленка, — буркнул он, избегая встречаться с ней глазами. — Ты сама виновата. Превратилась в клушу, запустила себя. А я мужчина в самом расцвете, мне развитие нужно, эмоции, драйв! Виолетта — она другая. Она живая, понимаешь?
Елена промолчала. «Живая» Виолетта, вероятно, ждала внизу, в машине, которую Валера тоже забирал.
— Давай решим всё цивилизованно, без истерик, — он принял позу оратора, выставив ногу вперед. — Квартиру я оставляю за собой. Сам понимаешь, мне семью строить надо, наследника, может, родим. Виолетта девочка с запросами, в шалаше жить не станет. Машину тоже забираю, она на меня оформлена, да и ты у нас пешеход по жизни, метро любишь.
Он тараторил быстро, глотая окончания, словно боялся, что она сейчас очнется и начнет делить имущество. Но Елена молчала, разглядывая знакомую трещинку на потолке.
— А тебе, — голос мужа стал масляным, фальшиво-заботливым, — я делаю поистине царский подарок. Дачу дедовскую на тебя переписал. Владей! Экология, воздух, соловьи по утрам. Ты же всегда мечтала о грядках? Вот и копайся на здоровье.
«Дача». За этим словом скрывался покосившийся сруб в ста двадцати километрах от города, в глухой деревне, где из благ цивилизации было только электричество, и то с перебоями. Валера там не появлялся лет десять, брезгливо морщась при одном упоминании о «комарином рае». Дед Захар умер, так и не дождавшись внука на крыльце, а дом с тех пор медленно умирал, зарастая крапивой.
— Валера, там крыша течет, — тихо произнесла Елена. Голос был чужим, шершавым. — И забор упал прошлой зимой. Это не дом, это руины.
— Ну так починишь! — он сунул ей под нос папку с документами. — Руки-ноги есть, чай не инвалид. Зато земля своя, тридцать соток! Я уже и дарственную оформил, и пошлину оплатил, и все справки собрал. Видишь, какой я щедрый? Другой бы вообще с одним чемоданом выставил, а я недвижимость дарю.
Он не договаривал главного. Елена прекрасно знала: председатель поселка давно грозил штрафами за нескошенную траву и аварийное состояние построек. Валера просто сбрасывал с себя балласт, чтобы не платить налоги и не возиться со сносом.
— Подпиши вот здесь, что претензий по разделу имущества не имеешь. И разойдемся, как взрослые люди.
Елена взяла ручку. Пластик был теплым и липким от его вспотевших ладоней. Она посмотрела на мужа — на его бегающие глазки, на седеющую щетину, которую он теперь тщательно укладывал в салоне, на его суетливые движения.
В этот момент что-то внутри нее окончательно оборвалось. Не было ни любви, ни ненависти. Только брезгливость, как будто она случайно наступила в грязную лужу.
Он не оставлял ей выбор. Он, сам того не ведая, дарил ей свободу от собственной мелочности.
— Забирай квартиру, — сказала она твердо, ставя размашистую подпись. — И машину забирай. И Виолетту свою, и долги по кредитам, если они у тебя есть. А кота я возьму. Василий с тобой не поедет, он предателей на дух не переносит.
Валерий просиял, выхватил бумаги, чмокнул воздух где-то в районе её уха и, гремя колесиками чемоданов, выкатился из квартиры. Дверь захлопнулась.
Елена осталась одна в пустой прихожей. Кот Василий, огромный дымчатый зверь с рваным ухом, вышел из кухни, потерся о ее ноги и требовательно мяукнул.
— Ничего, Вася, — прошептала она, приседая и зарываясь лицом в его густую шерсть. — Мы с тобой еще повоюем. Нам чужого не надо, нам бы свое сберечь.
Жизнь на даче началась не с пасторальных картинок, а с суровой борьбы за выживание. Дом встретил новую хозяйку запахом сырости, мышиного помета и застарелой тоски. Полы скрипели так, словно жаловались на судьбу, а печь дымила, отказываясь разгораться.
Первые две недели Елена существовала на автопилоте. Днем она с остервенением выдирала крапиву, которая вымахала выше человеческого роста, превратив участок в непроходимые джунгли. Она драла эти жесткие стебли голыми руками, не чувствуя ожогов, словно вырывала из себя память о прошлой жизни. Вечерами она падала на старую панцирную кровать и проваливалась в тяжелый сон без сновидений.
От безденежья (Валера заблокировал общую карту через час после отъезда, заявив в сообщении, что «каждый теперь сам за себя») и звенящей тишины Елена решила заняться тем, что мозолило глаза больше всего — старым сараем в углу участка.
Это было кривое, почерневшее от времени строение, которое держалось на честном слове и паутине. Дед Захар называл его «мастерской», но Валера всегда презрительно фыркал: «Гнилушка». Сарай портил вид, закрывал солнце и угрожал рухнуть на соседский забор.
Утро выдалось пасмурным. Низкое небо давило на плечи, воздух был густым и влажным. Елена натянула грубые брезентовые рукавицы, взяла тяжелый, ржавый лом, найденный в предбаннике, и подошла к сараю.
— Ну, держись, — выдохнула она сквозь зубы.
Первый удар ломом пришелся в прогнившую доску пола. Древесина хрустнула жалобно и сухо, подняв облако едкой пыли. Елена работала с остервенением, вкладывая в каждый замах всю накопившуюся злость.
Удар — за его вечное нытье о том, что она «недостаточно хороша».
Удар — за то, что он украл у нее лучшие годы.
Удар — за то, что оставил ее у разбитого корыта.
Доски летели в сторону, открывая черную пасть подпола. Спустя час пол был вскрыт наполовину. Руки гудели, пот застилал глаза, сердце колотилось где-то в горле. Елена остановилась перевести дух, опершись на лом.
Ее взгляд упал в земляную яму под лагами. Там, среди мусора и сухой земли, что-то темнело. Что-то чужеродное, слишком правильной формы для камня или корня.
Она спрыгнула вниз, не обращая внимания на паутину, липнущую к разгоряченному лицу. Ударила ломом. Звук был не глухим, а звонким, отчетливым. Металл.
Сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой. Елена опустилась на колени и начала разгребать рыхлую землю руками.
Показалась крышка. Ржавая, но плотно пригнанная, с остатками сургуча. Это был старый молочный бидон — такие использовали в колхозах полвека назад. Тяжелый, неподъемный, словно приросший к земле.
Елена, рыча от напряжения, расшатала его, поддела ломом и с трудом выворотила на поверхность.
— Что же ты там спрятал, дедушка? — прошептала она, сбивая с крышки замок ударом лома.
Железо скрежетало, сопротивляясь, но поддалось. Крышка отлетела в сторону.
Внутри не было ни зерна, ни воды. Там лежали свертки, переложенные промасленными тряпками. Тряпки были ветхие, пахнущие машинным маслом и старым временем. Елена дрожащими пальцами потянула за край одной из них.
На ладонь выпал тяжелый желтый кругляш.
Она поднесла его к свету, пробивающемуся сквозь дыры в крыше. Профиль последнего императора смотрел на неё строго и немного печально. Червонец. Золотой, настоящий, тяжелый.
Елена судорожно начала вытаскивать остальные свертки. Их было много. Золотые монеты царской чеканки, массивные цепи, какие носили купчихи на старинных портретах, несколько грубых, явно самодельных слитков, тускло мерцающих в полумраке. И еще бумаги — пожелтевшие, рассыпающиеся купчие на землю.
В голове всплыла семейная легенда, над которой Валера всегда гоготал во весь голос, называя «бреднями старого маразматика». Дед Захар рассказывал, что его отец был «крепким хозяйственником», куркулем, и перед самым раскулачиванием успел что-то припрятать. Но никто не верил.
— Дедушка… — Елена осела на земляной пол, прижимая к груди холодный металл. — Ты же знал. Ты знал, что Валерка сюда нос не сунет. Он же ленился даже грядку вскопать, не то что пол вскрыть.
Она сидела в яме, в разрушенном сарае, посреди нищеты и разрухи, а на коленях у неё лежало состояние. По закону, клад, найденный на собственной земле, принадлежит собственнику целиком, если он не является культурным достоянием государственного масштаба. А это… это было просто золото. Много золота.
Валера подарил ей не развалюху. Он подарил ей ключ к новой жизни, сам того не ведая.
Елена посмотрела на свои грязные руки, на мозоли, на сломанный ноготь. И впервые за этот месяц улыбнулась. Улыбка вышла хищной, незнакомой ей самой.
Месяц спустя в московской квартире царил хаос. Виолетта устроила беспорядок, который можно было назвать «творческим» только в припадке безумия. Везде валялись коробки из-под доставки еды, тюбики с косметикой и вещи, купленные на деньги Валеры.
Деньги, кстати, заканчивались стремительно. Виолетта оказалась черной дырой для бюджета: ей нужны были спа-салоны, новые гаджеты и поездки.
Валерий сидел на кухне в одних трусах и ел остывшие пельмени прямо из кастрюли. Настроение было паршивое. Виолетта истерила в спальне, требуя Мальдивы, потому что «у всех подруг уже есть фотки с пальмами, а я как лохушка в этой бетонной коробке».
Телефон на столе ожил, вибрируя и ползая по клеенке. Звонила баба Нюра, соседка по той самой проклятой даче. Старая сплетница, которую Валера терпеть не мог, но номер не удалял — мало ли, вдруг дом сгорит, надо же будет страховку получать.
— Алло, — буркнул он, нехотя отвечая.
— Вадька! Ой, тьфу ты, Валерка! — голос бабы Нюры резал ухо даже через динамик, визгливый и возбужденный. — Ты чего ж дурак такой, а?
— Чего надо, старая? — огрызнулся Валерий, ковыряя вилкой слипшееся тесто. — Говори по делу или не трать мое время.
— Галку… то есть Ленку свою бросил, в нищету загнал, а она тут королевой ходит! — верещала соседка, захлебываясь новостями. — Ты бы видел! Бригаду наняла из города, дом сайдингом дорогим обшивают, крышу перекрыли медью, слышь, медью! Скважину бурят артезианскую! На джипе новом ездит, черном, огромном, как танк!
Пельмень выпал изо рта Валерия и шлепнулся обратно в бульон, подняв жирные брызги. Он замер.
— Откуда у неё деньги? — хрипло спросил он, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Я ей ни копейки не дал. Она же нищая была.
— Так болтают же всей деревней! — радостно сообщила баба Нюра. — Клад она нашла! Дедов твой клад! Золото, говорят, прямо в подоле таскала! Миллионщица она теперь, Валерка! Жениха себе, небось, присматривает, прораба вон чаем поит на веранде…
Валерий не дослушал. В ушах зашумело, как в турбине взлетающего самолета. Кровь ударила в виски.
Клад. Дедов клад.
— Это мой дед! — заорал он в пустую кухню, брызгая слюной. — Мой! Захар Петрович! Это моё наследство! Это мои деньги!
Он вскочил, опрокинув стул с грохотом. В голове крутилась только одна мысль, вытесняя все остальные, пульсируя красной лампочкой: «Она меня обокрала. Это моё. Я просто забыл забрать своё».
— Зайка, мы летим на Мальдивы? — высунулась из спальни Виолетта, намазывая лицо чем-то зеленым. — Я нашла отель…
— Пошла вон! — рявкнул Валерий так страшно, что девушка отшатнулась. — Собирай манатки и чтобы к моему возвращению духу твоего здесь не было!
Он схватил ключи от машины, забыв даже переодеть домашние шорты на приличные брюки, накинув сверху только легкую ветровку. Машина, которая уже была в залоге у банка (Виолетта любила очень дорогие подарки), рванула с места с визгом покрышек.
Дорога до деревни, которая обычно занимала три часа нудной езды, пролетела как в тумане. Валерий не замечал камер, подрезал фуры, матерился сквозь зубы на медлительных дачников. Перед глазами стояли золотые червонцы, которые он видел только на картинках в интернете, и спокойная, наглая улыбка Елены, которая посмела тратить его золото.
Подъехав к знакомому повороту, он ударил по тормозам так, что машину занесло.
Вместо гнилого штакетника, через который раньше лазили соседские куры, участок опоясывал высокий, метра два с половиной, забор из темно-коричневого профнастила. Ворота были глухими, добротными, с коваными элементами и видеодомофоном.
За забором виднелась крыша дома — уже не шиферная, поросшая мхом, а новенькая, черепичная, гордо блестящая на солнце. Во дворе стоял хищный черный кроссовер, сверкая хромом.
Валерий выскочил из машины. Подбежал к калитке. Заперто. Звонка он не нашел, или в ярости просто не заметил. Он забарабанил кулаками по металлу.
— Лена! Открывай! Я знаю, что ты там! Открывай, воровка!
Тишина. Только птички поют в лесу, словно издеваясь над его бешенством.
Валерий отбежал назад, разбежался, подпрыгнул и подтянулся на руках. Редкие походы в спортзал ради молодых любовниц дали о себе знать — он, кряхтя и обдирая кожу, перевалился через забор и рухнул на ту сторону.
Он приземлился на идеально подстриженный газон. Раньше здесь рос бурьян и лопухи. Теперь — альпийская горка, мощеные дорожки, аккуратные фонарики.
На веранде, в новом плетеном кресле, сидела Елена. В белом льняном костюме, свободном и элегантном, с чашкой кофе в руке. Она выглядела не как брошенная жена, а как хозяйка поместья, которая вышла обозревать владения. Рядом с ней, на столике, лежали темные очки и раскрытая книга.
Валерий вскочил, отряхнул колени и побежал к крыльцу, на ходу меняя выражение лица. Агрессия могла не сработать сразу. Нужно давить на жалость, на прошлое, на ее «бабью жалостливость».
— Ленуся! Любимая! — он рухнул на колени прямо у первой ступеньки, угодив в свежую клумбу с петуниями. — Я был идиотом! Прости меня, дурака грешного!
Елена медленно отставила чашку. В воздухе поплыл аромат дорогой арабики, смешиваясь с запахом свежескошенной травы и хвои. Она посмотрела на него сверху вниз. Спокойно. Без злости. Так смотрят на нашкодившего кота, который снова перепутал лоток с хозяйскими тапочками, но которого уже даже ругать лень.
— Встань, Валера, — сказала она ровно. — Брюки испачкаешь. Ах да, ты же в шортах. Коленки обдерешь. Не по возрасту тебе так прыгать.
— Лена, я все осознал! — Валерий попытался изобразить слезу, хватая её за край белой брючины своими грязными руками. — Виолетта — это ошибка, наваждение! Кризис среднего возраста, бес попутал! Я выгнал её! Я вернулся к тебе! Мы же семья! Двадцать пять лет вместе! Дед Захар хотел бы, чтобы мы были вместе!
Елена брезгливо отодвинула ногу, стряхивая его руку.
— Дед Захар хотел, чтобы его внук не был лодырем и пустозвоном, Валера. Но ты им вырос. Ты двадцать лет ныл, что эта дача — ярмо на шее. Ты палец о палец не ударил, чтобы забить гвоздь.
— Я не знал! — взвизгнул Валерий, и маска раскаяния сползла, обнажая жадное, перекошенное злобой лицо. — Ты скрыла! Это мошенничество! Земля моя, наследственная! Сарай был мой! Ты украла моё золото! Это все мое!
— Земля чья по документам? — спросила Елена, надевая темные очки и скрывая глаза. — Моя. Дарственную кто подписал, трясясь от жадности, чтобы налоги не платить? Ты. В здравом уме и твердой памяти. Сарай был мой. А ты свой выбор сделал. Квартира, машина, молодая жена. Уговор дороже денег, Валера.
— Я судиться буду! — Валерий вскочил, лицо его пошло красными пятнами, жилы на шее вздулись. — Я докажу, что ты меня обманула! Я найду свидетелей! Я отсужу половину! Нет, всё отсужу! Ты воровка! Отдай золото, сука, или я тебя здесь закопаю!
Он сделал шаг к ней, сжимая кулаки. Глаза его налились кровью, он уже не контролировал себя.
Елена даже не шелохнулась в кресле. Она лишь слегка улыбнулась уголками губ.
— Судиться — это долго, Вадик. И очень дорого. У тебя сейчас есть деньги на хороших адвокатов? Кредиты за машину погасил? — она сделала паузу. — А бегать — это быстро. И совершенно бесплатно.
Она поднесла два пальца к губам и коротко, пронзительно свистнула.
Из-за угла дома, где раньше была компостная куча, а теперь стоял просторный вольер, вынырнули две тени. Огромные, мускулистые, песочного цвета с купированными ушами. Среднеазиатские овчарки. Алабаи. Гром и Волга.
Елена купила их у лучшего заводчика в области сразу после находки. Взрослых, обученных собак, прошедших курс охраны периметра. Это стоило целого состояния, но оно того стоило.
Собаки не лаяли. Алабаи редко лают без дела. Они просто бесшумно подошли и встали по бокам от хозяйки, уставившись на чужака тяжелыми, внимательными взглядами. В их глазах читался не гнев, а холодный профессиональный интерес к объекту.
— Это что?.. — Валерий попятился, споткнулся о садового гнома и едва не растянулся на дорожке. Голос его дрогнул и дал петуха.
— Это мои юристы, — пояснила Елена, поглаживая огромную голову кобеля. — Они очень не любят, когда на хозяйку кричат. И когда топчут мои петунии.
Гром глухо зарычал. Звук шел из самой глубины его мощной грудной клетки, похожий на рокот приближающегося землетрясения. Волга сделала шаг вперед, слегка обнажив белоснежные клыки. Шерсть на их холках встала дыбом.
— Фас, мальчики, — спокойно, почти ласково скомандовала Елена, указывая рукой на бывшего мужа. — Проводите дядю до машины. Только не жрать, он невкусный и вредный.
Собаки сорвались с места мгновенно. Это было похоже на сход лавины — мощно, неумолимо и страшно.
Валерий взвизгнул фальцетом, забыв про радикулит, про статус единственного наследника и про свою уязвленную гордость. Он развернулся на пятках и рванул к забору с такой скоростью, которой позавидовал бы любой олимпийский спринтер.
Он слышал за спиной тяжелое дыхание зверей и клацанье зубов. Страх придал ему крылья. Он влетел на двухметровый профнастил, цепляясь ногтями за гладкий металл, подтянулся рывком и перевалился на ту сторону, кувыркнувшись в пыль.
Раздался характерный треск дорогой ткани.
— А-а-а! — донеслось с улицы, полное боли и унижения.
Елена не спеша подошла к краю веранды. Гром и Волга стояли у забора, опираясь на него лапами и виляя короткими обрубками хвостов. В зубах у Грома остался внушительный лоскут от модных джинсовых шорт Валерия.
— Молодец, — похвалила она пса. — Выплюнь, гадость.
За забором хлопнула дверца машины, взревел мотор, и черный седан, визжа покрышками и буксуя на гравии, сорвался с места, оставляя за собой облако сизого дыма.
Эпилог
Елена вздохнула полной грудью. Воздух был чистым, сладким. Пахло нагретой землей, цветами и свободой. Настоящей свободой, которая не покупается и не продается.
Она достала телефон и набрала сообщение прорабу Игорю, с которым они вчера долго обсуждали проект новой беседки:
«Игорь, добрый день. Планы немного меняются. Забор надо бы нарастить еще на полметра, пустить поверху колючую проволоку или спираль Бруно. А лучше — поставьте камер побольше по периметру. И бассейн начинайте копать завтра с утра. Я теперь очень люблю, когда на моем участке копают».
Она отложила телефон и посмотрела на заходящее солнце, которое заливало золотом верхушки сосен.
Валерий уехал ни с чем. Всё, что ему реально досталось от деда Захара — это умение быстро бегать, спасая свою шкуру. Но от кредитов Виолетты, от собственной глупости и от одинокой старости убежать у него вряд ли получится.
Елена сделала глоток кофе. Он был горячим, крепким и удивительно вкусным, с легкой ноткой корицы. Жизнь, определенно, только начиналась, и она собиралась прожить её по своим правилам.
