Скользкая сероватая субстанция мелко дрожала на перламутровой створке раковины, вызывая у меня смешанные чувства.
Я смотрела на этот «деликатес» с недоверием, но Илона, моя невестка, уже подталкивала меня взглядом, полным снисходительного нетерпения.
— Вера Павловна, ну смелее, это же «Белый жемчуг», их самолетом доставили. — Она говорила с той интонацией, с какой воспитатели уговаривают капризных детей съесть манную кашу. — Мы с Пашей специально заказали к ужину, повод-то какой грандиозный!
Повод действительно был значительный: моя трехкомнатная квартира в сталинском доме с высокими потолками.
Три дня назад я подписала дарственную, решив, что нам с покойным мужем всегда хотелось оставить жилье сыну, а мне будет лучше на даче, ближе к земле.
Паша сидел рядом, уткнувшись в телефон, и вяло ковырял вилкой салат, стараясь не встречаться со мной взглядом. Он буркнул что-то неразборчивое про вкусную еду, даже не поднимая глаз от экрана. Я вздохнула, взяла холодную раковину и, зажмурившись, проглотила моллюска, чувствуя, как соленый комок проскальзывает внутрь.
— Ну вот, приобщаетесь к высокой кухне, а то всё борщи да котлеты, — Илона довольно откинулась на спинку моего стула, словно уже примеряла его под себя. — Надо менять привычки, Вера Павловна, потому что новая жизнь начинается не только у нас, но и у вас.
Она обвела взглядом гостиную, но в ее глазах я видела не свою уютную комнату с дубовым паркетом, а смету строительных работ. Невестка уже мысленно крушила перегородки и сдирала обои, перекраивая пространство под свои модные журнальные идеалы.
— Паш, смотри, эту стену, где висят фотографии, мы уберем сразу, чтобы расширить пространство и впустить воздух. — Ее наманикюренный палец указал на портреты моего мужа и отца, словно их там уже не было. — Здесь будет лофт, кирпич оголим, покрасим в белый, будет очень стильно.
— Илона, это несущая стена, ее нельзя трогать по технике безопасности, — тихо заметила я, стараясь сохранять спокойствие.
Она отмахнулась от моих слов, как от назойливой осенней мухи, даже не повернув головы.
— Вера Павловна, сейчас всё решается, технологии шагнули далеко вперед, это у вас в прошлом веке всё было нельзя. А сейчас главное — общая концепция и визуальный простор.
Невестка встала и прошлась по комнате, цокая острыми каблуками по паркету, который мы с мужем циклевали и покрывали лаком своими руками двадцать лет назад. Она остановилась у серванта и постучала по стеклу ногтем, вынося приговор моей мебели.
— Мебель, конечно, всю на вынос, потому что этот «совок» просто давит на психику своей тяжелой энергетикой. Старость, пыль, никакой эргономики.
— Это ручная работа, массив дуба, ему цены нет, — голос у меня не дрогнул, но внутри словно сжалась тугая стальная пружина.
Илона рассмеялась коротким, резким смехом, в котором не было ни капли тепла.
— Ой, не смешите, кому нужен этот хлам, разве что на сайте объявлений за самовывоз заберут. Мы с Пашей уже присмотрели итальянский гарнитур: минимализм, глянец, много воздуха!
Она вернулась к столу и налила себе вина, «забыв» предложить мне, словно я уже стала предметом интерьера.
— Вам, Вера Павловна, на даче это старье, может, и пригодится рассаду ставить, а здесь будет жить современная элита. Мы с Пашей — люди прогрессивные, нам ваш «нафталин» глаза мозолит и мешает дышать.
Я посмотрела на сына, моего Пашу, которого я водила в музыкальную школу и с которым учила уроки до полуночи. Он слышал каждое слово своей жены, каждое оскорбление в адрес нашего дома, но просто сидел и жевал хлеб, словно оглох.
— Скажите спасибо, что мы вам вообще дачу оставили, — вдруг сказала Илона, и тон её изменился на жесткий, хозяйский. — Могли бы и продать, деньги на ремонт пустить, потому что ремонт нынче дорогой, а у Паши зарплата пока не резиновая.
Я аккуратно положила вилку, и звук металла о фарфор прозвучал в тишине неожиданно громко.
— Щедрость? — переспросила я, глядя ей прямо в глаза.
— Ну конечно, — Илона отправила в рот кусок сыра, не замечая, как меняется атмосфера в комнате. — Вы же теперь, по сути, нищая пенсионерка, на одну пенсию не разгуляешься. А мы вам позволяем жить в нашем загородном доме, дышать свежим воздухом, что еще нужно в старости?
Два слова повисли в воздухе, плотные и тяжелые, как булыжники: «нищая пенсионерка».
Они не просто обидели, они мгновенно прояснили картину, словно кто-то включил мощный прожектор в темном сыром подвале. Я увидела, что никаких семейных сокровищ и благодарности там нет, а есть только гниль и холодный расчет.
Я посмотрела на свои руки с простым обручальным кольцом и аккуратным, хоть и не салонным маникюром. Я всю жизнь работала инженером, потом в плановом отделе, я заработала эту квартиру и ту дачу своим трудом. И вот эта девочка, которая ни дня в своей жизни не трудилась по-настоящему, называет меня нищей в моем же доме?
— Паша, — тихо позвала я сына. — Ты согласен? Я нищая пенсионерка?
Сын поднял глаза, и в них было выражение побитой собаки, которая заранее знает, что ей достанется, но надеется проскочить. Он поерзал на стуле, пытаясь стать меньше.
— Мам, ну чего ты начинаешь, Илона просто имеет в виду, что финансовые потоки сейчас перераспределяются. Ты же сама хотела на природу, ближе к лесу.
— Я хотела передать сыну наследство, а не стать приживалкой без прав в собственном доме. — четко проговорила я, чувствуя, как внутри нарастает ледяное спокойствие.
Илона закатила глаза, всем видом показывая, как ей надоели эти разговоры.
— Ой, началась драма, Вера Павловна, не делайте нам нервы, ешьте устрицы, пока дают. Документы поданы, процесс запущен, так что расслабьтесь и получайте удовольствие от статуса любимой бабушки, если будете вести себя хорошо.
Фраза «если будете вести себя хорошо» стала последней каплей, но вместо истерики ко мне пришла удивительная ясность. В голове стало холодно и чисто, словно морозным утром распахнули форточку и выветрили весь чад.
— Ты права, Илона, — сказала я ровным голосом, доставая свой смартфон. — Сейчас все решают технологии и скорость реакции.
— Что вы там копаетесь? — усмехнулась невестка. — Опять открытки подружкам рассылаете или погоду на даче смотрите?
— Интернет у вас тут хороший… пока, — пробормотала я, не глядя на нее и разблокируя экран.
Привычным движением я нашла иконку «Госуслуг», ведь я никогда не была той беспомощной старушкой, которой меня пытались выставить. Я вошла в личный кабинет и нашла заявление о переходе прав собственности от четырнадцатого сентября со статусом «На регистрации».
До окончания регистрации оставалось два дня, но внизу, мелким шрифтом, была кнопка, которую многие в эйфории не замечают. Я нажала на строчку заявления, экран сменился, и я увидела заветную надпись: «Отозвать заявление».
Палец замер над экраном лишь на секунду, пока я смотрела на сына, который наливал Илоне еще вина. Он выбрал сторону не сейчас, а гораздо раньше, когда позволил ей так разговаривать со мной в первый раз, и теперь каждый имеет право на свой выбор.
Система выдала стандартное предупреждение о необратимости действия в рамках текущей заявки. Я нажала «Да» с такой уверенностью, какой не чувствовала уже много лет. Экран моргнул, подтверждая, что запрос на прекращение регистрации отправлен.
Я свернула приложение и открыла мобильный банк, где в разделе отложенных платежей висела сумма в пятьсот тысяч рублей. Это были мои накопления, моя «подушка безопасности», которую я планировала перевести Паше завтра утром на тот самый варварский ремонт. Я выбрала платеж, нажала иконку корзины и подтвердила удаление, оставляя деньги на своем счете.
Я положила телефон на стол экраном вниз, взяла бокал с водой и сделала глоток, смывая вкус устриц.
— Ну что, отправили свои важные сообщения? — съязвила Илона.
— Отправила, — кивнула я. — Очень важные.
Ужин продолжался еще час, в течение которого Илона вошла в раж, рассказывая, как переделает балкон под кальянную и выбросит мои книги. Я слушала молча, и каждое её слово падало тяжелой монетой в копилку моей правоты, окончательно развеивая сомнения.
Вдруг на столе Паши ожил телефон, издав громкий, требовательный звук уведомления.
— О! Наверное, регистрация прошла! — Илона радостно захлопала в ладоши, чуть не опрокинув бокал. — Пашка, смотри скорее, если пришло подтверждение, завтра же меняем замки!
Паша взял телефон, разблокировал его, и его лицо, раскрасневшееся от вина, вдруг начало стремительно бледнеть. Сначала побелели щеки, потом лоб, и он моргнул, словно не веря написанному тексту.
— Что там? — нетерпеливо спросила Илона, вырывая у него гаджет. — Дай сюда!
Она впилась глазами в экран, и ее рот приоткрылся в немом крике.
— «Государственная регистрация права собственности прекращена по заявлению дарителя», — прочитала она вслух, по слогам, как первоклассница читает приговор.
Тишина в комнате стала плотной, осязаемой, только холодильник на кухне тихо гудел в своем обычном режиме.
— Это что? — прошептала Илона, поднимая на меня глаза, полные ярости. — Это ошибка? Вера Павловна, вы что, старая… вы не понимаете, что натворили?!
— Я прекрасно понимаю, что я сделала, Илона, и я ничего не напутала, — я аккуратно сложила салфетку.
— Но мы же договорились! — взвизгнула она. — Мы уже бригаду наняли, задаток сто тысяч внесли! Кто их вернет?!
— Бригада пусть ремонтирует вашу съемную квартиру или дачу, которая, кстати, тоже остается моей. — я приподняла бровь.
Паша наконец обрел дар речи и посмотрел на меня с ужасом.
— Мам, ты чего? Мы же семья, ты же обещала!
— Я обещала сыну и его жене, людям, которые меня уважают, а «нищей пенсионерке» терять нечего, кроме своих цепей и своей квартиры. — спокойно ответила я.
— Вы не имеете права! — Илона вскочила, опрокинув стул. — Вы подарили! Это уже наше!
— Подарила и передумала, закон это позволяет, пока право не зарегистрировано. Моя воля изменилась, потому что ты, деточка, перепутала доброту со слабостью.
Я встала, выпрямившись во весь рост, несмотря на ноющую спину.
— Мой дом — не ночлежка, из которой можно выгнать хозяйку. Квартира остается моей, и я никуда не переезжаю, так что ищите себе лофт с кирпичными стенами в другом месте.
— А нам что делать?! — голос Илоны сорвался на визг. — Мы свою съемную уже сдали, нам съезжать через три дня!
— Это ваши проблемы, — я пожала плечами. — И кстати, Паша, поскольку пенсия у меня действительно небольшая, я решила поправить свое финансовое положение. Я сдала вторую комнату, твою бывшую детскую.
— Кому?! — хором спросили они, переглянувшись.
В этот момент в прихожей раздался длинный, уверенный звонок в дверь. Я посмотрела на часы: парень оказался пунктуальным. Утром я видела в городской группе крик души студента консерватории, которого выселяли из общежития, и полчаса назад я ему ответила.
На пороге стоял худой рыжий парень с огромным, блестящим чехлом за спиной и двумя чемоданами.
— Добрый вечер, Вера Павловна! — радостно гаркнул он. — Я Аркадий, я не опоздал? Вы спасли меня, честное слово!
— Вовремя, Аркаша, заходи, — я улыбнулась и отступила, пропуская его. — Илона, знакомься, это мой арендатор.
Аркадий с трудом протиснулся в дверь со своим грузом, едва не задев Илону гигантским чехлом.
— А это… это что? — она указала дрожащим пальцем на инструмент.
— Это туба! — просиял студент. — Инструмент редкий, мощный, мне репетировать надо много перед госами. Вера Павловна сказала, акустика у вас тут отличная, сталинская!
— Туба? — переспросил Паша, и лицо его скривилось, как от зубной боли.
— Ага, можно я сразу звук проверю? — Аркадий повернулся ко мне с надеждой. — Мундштук новый, не терпится!
— Конечно, Аркадий, располагайся, не стесняйся, — разрешила я.
— Вы… вы шутите? — прошептала Илона, пятясь назад. — Он же будет дудеть! Мы здесь еще три дня, мы с ума сойдем!
— Ну, вы же молодые, потерпите, приобщитесь к классике, — я улыбнулась самой сладкой улыбкой. — Не всё же вам устрицы есть.
Из комнаты донеслись звуки возни, лязг металла, а потом раздался ЗВУК. Это был не просто звук, это был рев раненого слона, скрещенный с гудком океанского лайнера. Низкий, вибрирующий бас заставил задрожать стекла в серванте и задребезжать тарелки на столе.
БУУУУ-УУУМ!
Илона зажала уши руками, а Паша схватился за голову. Аркадий брал нижние ноты с таким энтузиазмом, что стены, казалось, начали вибрировать в такт.
Я прошла на кухню, достала свою старую любимую кружку с отбитой эмалью и налила себе крепкого чая. Грохот тубы заполнял квартиру, вытесняя из нее чужой, липкий дух высокомерия и предательства.
Молодые судорожно кидали вещи в сумки, Илона что-то кричала Паше, но из-за мощных басов слов было не разобрать. Она увидела меня, и её губы шевелились, выплевывая проклятия, но я просто кивнула ей и указала на дверь.
Когда дверь за ними захлопнулась, я щелкнула замком на два оборота.
Дверь комнаты приоткрылась, и высунулась рыжая голова Аркадия.
— Вера Павловна! Не сильно громко?
— Играй, Аркаша, — сказала я громко. — Играй фортиссимо!
Он скрылся, и снова грянул бас. Я села в свое кресло, взяла телефон и увидела уведомления об отмене регистрации и платежа. Я была дома, я была хозяйкой, и больше никто не посмеет назвать меня нищей, потому что нищета — это когда у тебя нет ничего святого, кроме квадратных метров.
