Квартира на третьем этаже хрущёвки встретила Аллу запахом рассольника и чужой жизни. Витя внёс последнюю коробку, поставил её в угол комнаты и сказал:
— Ну вот. Поживём здесь. Временно.
Алла кивнула. Она понимала, что значит это «временно» — долго, неопределённо, столько, сколько потребуется. Они только поженились, деньги на собственное жильё ещё только начинали копиться, и вариантов не было. Вернее, варианты были, но они назывались «снимать» и означали, что копить придётся вдвое дольше. Витина мама, Нина Петровна, сама предложила пожить у неё. Великодушно. Почти торжественно.
Уже через неделю Алла поняла, что великодушие имело свою цену.
Нина Петровна была женщиной крепкой — не телом, а волей. Она прожила жизнь, в которой всё было на своих местах: кастрюли на полках, слова в разговоре, люди в её иерархии. Витя всегда был на своём месте — чуть ниже неё, чуть правее, в зоне досягаемости её голоса и взгляда. И вдруг появилась эта девочка, которая переставила кастрюлю.
Это случилось в первый же вечер. Алла мыла посуду и машинально убрала большую кастрюлю не на среднюю полку, а на нижнюю — так было удобнее, потому что она не такая высокая, как свекровь.
— Кастрюля стоит здесь, — сказала Нина Петровна, и в этом «здесь» было всё: история, традиция, право.
— Хорошо, — ответила Алла и переставила кастрюлю обратно.
Нина Петровна смотрела на неё секунду. Ждала чего-то. Может быть, вздоха, или закатывания глаз, или хотя бы лёгкого поджатия губ. Не дождалась.
Первый месяц Нина Петровна изучала невестку, как полководец изучает местность перед боем. Она замечала всё: как Алла ест (быстро, без лишних разговоров), как убирает (добросовестно, но не с той тщательностью, которая превращает уборку в ритуал), как разговаривает с Витей (тихо, с юмором, явно о чём-то своём — и это было особенно невыносимо).
Нина Петровна начала с малого.
— Алла, ты опять оставила свет в ванной.
— Простите, не заметила.
— Алла, у нас не принято есть перед телевизором.
— Хорошо, я буду есть за столом.
— Алла, ты звонишь своей маме каждый день. Это странно для замужней женщины.
— Мне так не кажется, — спокойно отвечала Алла, и этот ответ был хуже любого скандала.
Нина Петровна ждала взрыва. Слёз. Захлопнутой в сердцах двери. Витиного вмешательства, который бы встал перед выбором и, конечно, выбрал бы маму — потому что так устроены матери и так устроены сыновья, это древний закон. Но взрыва не было. Алла не плакала, не хлопала дверями, не жаловалась Вите. Она просто жила — спокойно, методично, как будто выходки свекрови были не атаками, а просто погодными явлениями, которые нужно переждать. И которые в её жизни ничего не значили и ничего не меняли.
Это бесило Нину Петровну сильнее всего остального.
— Надо её наказать! — шипела свекровь в телефон своей подруге Зинаиде. — Она ведёт себя так, будто я пустое место. Я говорю ей — она кивает. Я делаю замечание — она соглашается. Это издевательство, Зина! Это тихое, вежливое издевательство!
— А может, она просто воспитанная? — осторожно предложила Зинаида.
— Воспитанная! — Нина Петровна почти задохнулась от возмущения. — Воспитанная — это когда ты уважаешь старших. А она разговаривает со мной так, что я готова кричать. Понимаешь? Она делает всё правильно, и именно поэтому я не могу ей ничего предъявить. Это хитрость, Зина. Это очень тонкая хитрость.
Зинаида вздохнула в трубку.
— Ну и что ты собираешься делать?
— Я найду, как до неё добраться, — пообещала Нина Петровна. — Надо только подождать. Она где-нибудь оступится.
Алла оступилась — с точки зрения Нины Петровны — несколько раз, но каждый раз так неудобно для свекрови, что из этого никак не получалось скандала.
Однажды Алла приготовила ужин и не рассчитала соль — суп получился недосоленным. Нина Петровна торжественно поднесла ложку ко рту, выдержала паузу и произнесла:
— Пресно.
— Да, пересолить не хотела, недосолила, — согласилась Алла. — Вот соль.
— У нас так не готовят.
— Поняла. В следующий раз досолю в процессе.
И досолила. Нина Петровна ела молча, не находя слов.
В другой раз Алла купила не ту марку чая — свекровь пила только один сорт, из маленького магазинчика у метро, и об этом было сказано в самом начале. Алла купила похожий, но другой.
— Это не тот чай, — сообщила Нина Петровна.
— Того не было, купила этот. Если хотите, завтра дойду до магазина специально.
— Хочу, — отрезала свекровь.
Алла дошла. Принесла правильный чай. Никаких ремарок больше не последовало.
Нина Петровна чувствовала, как почва уходит из-под ног. Она всю жизнь умела давить на людей — не грубо, не скандально, но верно, методично, находя те точки, где человек начинает оправдываться, злиться, терять равновесие. С Аллой этот метод не работал. Алла не теряла равновесия. Алла была каким-то образом устроена так, что чужое давление просто соскальзывало с неё, не находя зацепки.
Витя замечал напряжение, но понимал его по-своему.
— Ма, ну как вы там? — спрашивал он, когда оставался с матерью наедине.
— Хорошо, — говорила Нина Петровна, потому что прямых жалоб у неё не было — только ощущение, что всё идёт не так, как должно идти.
— Алла тебя не обижает?
— Алла, — произносила свекровь с расстановкой, — ведёт себя образцово.
Витя не слышал в этом иронии. Или делал вид, что не слышит.
Алла однажды сказала ему:
— Твоя мама очень старается найти во мне что-то плохое.
— Ну что ты, — начал Витя.
— Я не жалуюсь, — перебила Алла. — Просто говорю тебе, чтобы ты знал. Найдёт она или не найдёт, это неважно. Главное — мы справляемся.
Зима принесла новую волну. Нина Петровна приходила к ним в комнату без стука — не потому что забывала, а потому что это была её квартира и её комната, и это право нужно было утверждать регулярно. Алла каждый раз просто говорила:
— Нина Петровна, постучите, пожалуйста.
Свекровь не отвечала. На следующий день заходила снова. Алла снова просила постучать. Не скандалила. Не жаловалась Вите. Просто повторяла — спокойно, как учитель, объясняющий правило, которое ученик никак не может выучить.
На третий раз Нина Петровна постучала. Она сделала это раздражённо, почти ударила кулаком, но постучала.
— Спасибо, — сказала Алла.
Нина Петровна захлопнула дверь, прошла в свою комнату, села на кровать и почувствовала, как у неё болит голова. Голова болела всё чаще — с того момента, как в квартире появилась невестка. Нина Петровна объясняла это нервами. Стрессом. Чужим присутствием в своём пространстве.
Она не думала о том, что стресс создаёт сама.
Весной Нина Петровна перешла к более тяжёлой артиллерии — разговорам с Витей о будущем.
— Витенька, — говорила она вечерами, когда Алла задерживалась на работе, — ты подумал, как вы будете жить дальше? У неё характер… непростой.
— У меня тоже непростой, ма.
— Ты другое дело. Ты мой сын, я тебя знаю. А она — она ведь никогда не уступает. Семья — это когда люди уступают друг другу.
— Алла уступает, — возразил Витя. — Просто не тебе.
Нина Петровна замолчала. Это был первый раз, когда сын дал ей отпор — не грубо, но ясно. Она не ожидала. После того вечера головные боли стали ежедневными.
Она пила таблетки. Жаловалась Зинаиде. Ходила к участковому врачу, который выписывал что-то от давления — давление и правда поднялось, Нина Петровна видела это сама. Она просыпалась ночью с сердцебиением, лежала в темноте и думала о том, что всё не так, как должно быть.
— Это она виновата, — говорила она Зинаиде. — Она в дом принесла всё это.
— Нина, ты давно измеряла давление?
— Измеряла. Высокое.
— Тебе нужно успокоиться.
— Как я могу успокоиться, когда она каждый день…
— Что она делает каждый день?
Нина Петровна хотела ответить, но запнулась. Что делала Алла каждый день? Ходила на работу. Готовила ужин через раз, потому что они договорились готовить по очереди. Убирала свою половину квартиры. Разговаривала с Витей. Иногда смотрела кино в комнате — надевала наушники, чтобы не мешать. Покупала продукты, если просили.
— Она просто живёт, — сказала наконец Нина Петровна, и в этом признании было что-то похожее на поражение.
Лето оказалось душным — не только из-за погоды. Нина Петровна всё чаще ловила себя на том, что следит за невесткой, ищет поводы, придумывает сцены, которые не происходили. Она стала раздражительнее, резче. Говорила слова, о которых потом жалела, — не Алле, а Вите, потому что до Аллы никак не удавалось добраться.
В один из жарких вечеров она сказала Вите, что Алла не любит его, а с ним только ради квартиры.
Витя поставил кружку на стол, посмотрел на мать долго и сказал:
— Если ты ещё раз скажешь что-нибудь подобное, мы съедем. Немедленно. Даже если придётся снимать.
Нина Петровна не ожидала. Она привыкла, что Витя мягкий, что он слушается, что он в крайнем случае уходит от разговора, но не идёт против неё так прямо, так отчётливо.
Ночью у неё поднялась температура.
Это было начало. Температура прошла, но осталась слабость, которая не проходила неделями. Потом начались головокружения. Потом — боль за грудиной, которую она сначала списывала на остеохондроз, а потом уже не могла списать ни на что: скорая приехала утром, когда Витя уже ушёл на работу, а Алла ещё не ушла.
Алла вызвала скорую. Алла открыла дверь врачам. Алла собрала сумку в больницу, пока Нина Петровна сидела на краю кровати с серым лицом и пыталась сказать, что ничего страшного.
— Нина Петровна, вам нужно в больницу, — сказала Алла.
— Я сама решу…
— Вам нужно в больницу, — повторила Алла, и в голосе не было ни торжества, ни злорадства — только та же спокойная твёрдость, с которой она всегда всё говорила.
Нина Петровна поехала.
В больнице она пробыла почти месяц. Витя приходил каждый день, иногда дважды. Алла приходила реже, но каждый раз приносила что-то: домашнюю еду в контейнере, книги, однажды принесла маленький горшок с геранью, потому что сказала, что в палате слишком казённо.
Нина Петровна принимала всё это молча.
Она лежала и у неё было много времени думать. Впервые за долгое время некому было противостоять, не было поля боя, и без этого противостояния она вдруг увидела себя — не в том виде, в котором привыкла видеть, а со стороны, как видят другие.
Зинаида пришла однажды и сказала осторожно:
— Знаешь, я думала о том, что ты мне рассказывала. Про Аллу. Нина, я ведь ни разу не слышала от тебя ничего плохого, что она сделала на самом деле.
— Ты не понимаешь, — сказала Нина Петровна.
— Объясни.
Нина Петровна открыла рот — и не смогла объяснить. Слова, которые казались такими весомыми дома, здесь, в больничной тишине, рассыпались на какие-то мелочи. Кастрюля не на той полке. Не тот чай. Звонки маме. Спокойный голос.
— Она меня не боялась, — сказала наконец Нина Петровна. — Никогда. С самого начала.
— И это плохо?
Нина Петровна не ответила.
Её выписали с кучей назначений и строгим предписанием: никакого стресса, режим, контроль давления, и — это врач произнёс отдельно, глядя ей в глаза — изменить отношение к некоторым вещам. «Некоторые пациенты буквально разрушают своё здоровье тем, как думают», — сказал он. Нина Петровна хотела обидеться, но сил обижаться уже не было.
Дома всё было убрано. На кухне пахло едой. В её комнате стояли свежие цветы в вазе — не герань, а что-то жёлтое, летнее. Алла сказала, что прибрала, пока Нины Петровны не было.
— Зачем? — спросила свекровь.
— Чтобы вам было приятно вернуться, — просто ответила Алла.
Нина Петровна прошла в комнату. Легла. Уставилась в потолок.
Первые дни она почти не выходила из комнаты. Передвигаться было тяжело — голова кружилась, ноги не слушались так, как раньше. Витя уходил на работу. Алла тоже работала, но у неё был гибкий график, и она несколько раз в день заходила проверить.
— Есть будете? — спрашивала она в дверях.
— Принеси, если не трудно.
— Не трудно.
Алла приносила. Не слова о трудностях ухода, не намёки на взаимность, не демонстративная забота, рассчитанная на зрителей. Просто приносила — тарелку, чай, таблетки в нужное время. Нина Петровна ела, смотрела на невестку и ощущала что-то неудобное, тяжёлое, похожее на стыд.
Однажды вечером, когда Витя был на кухне, а Алла сидела рядом — просто сидела, не потому что её просили, а потому что зашла, и Нина Петровна не выгнала — свекровь вдруг сказала:
— Алла.
— Да?
— Я вела себя плохо.
Алла не ответила сразу. Посмотрела на неё.
— Я слышу вас, — сказала она.
— Я хочу попросить прощения.
Слова дались с усилием — Нина Петровна не привыкла к таким словам, они были для неё чем-то чужеродным, почти физически неудобным. Но она сказала их. И замолчала.
Алла молчала тоже. За окном было темно, в комнате горел торшер, и Нина Петровна вдруг стала выглядеть старше — не в плохом смысле, а в том смысле, в каком человек выглядит настоящим, когда с него спадает что-то лишнее.
— Я принимаю ваши извинения, — сказала наконец Алла.
Нина Петровна кивнула. Откинулась на подушку. Закрыла глаза.
Алла вышла из комнаты, прошла на кухню, налила себе воды. Витя посмотрел на неё:
— Что-то случилось?
— Нет. Всё хорошо.
Она выпила воду и подумала о том, что только что произошло. Попросила прощения. Сказала «я вела себя плохо» — и это было правдой, и это было сказано, и теперь нужно было как-то с этим жить.
Но Алла не могла отделаться от вопроса, который крутился в голове и не давал покоя.
Она думала: Нина Петровна попросила прощения — это хорошо. Это правильно. Это что-то важное. Но что стояло за этим? Настоящее осознание — или просто необходимость? Она больна, она беспомощна, она нуждается в уходе, и уход оказывается в руках той женщины, перед которой нужно было извиниться. Совпадение? Расчёт? Или — и это третье было самым сложным — и то, и другое одновременно?
Алла не знала. Она понимала, что не узнает — не сразу, может быть, никогда. Человеческое покаяние редко бывает чистым. Оно почти всегда замешано на страхе, на слабости, на обстоятельствах. Это не делает его ненастоящим — но и настоящим в полном смысле не делает тоже.
— О чём думаешь? — спросил Витя.
— О твоей маме.
— Она что-то сказала?
— Попросила прощения.
Витя помолчал. Потом сказал тихо:
— Она раньше никогда никого не просила.
— Знаю, — сказала Алла. — Я видела, как ей это было трудно.
— Ты веришь ей?
Алла посмотрела в окно. За стеклом мигал фонарь, было что-то уютное в этом мигании — ненадёжное, но тёплое.
— Я верю, что она что-то почувствовала, — сказала она. — Что именно — не знаю. Может быть, поняла. Может быть, просто испугалась. Может быть, и то и другое. Я не могу влезть к ней в голову.
— Это честный ответ.
— Другого у меня нет.
Витя обнял её сзади, прижался подбородком к её плечу.
— Ты будешь за ней ухаживать? — спросил он.
— Буду, — сказала Алла. — Уже ухаживаю.
— Даже не зная, искренне ли она?
Алла подумала.
— Она больна, Витя. Ей нужна помощь. Это отдельно от того, искренняя она или нет. Я помогаю не потому что она заслужила. Я помогаю потому что так правильно.
Витя ничего не сказал. Только крепче обнял.
Нина Петровна поправлялась медленно. Осень прошла в режиме — таблетки, прогулки на четверть часа, тихие вечера перед телевизором. Алла была рядом — не навязчиво, не с демонстративным самопожертвованием, а просто рядом, как бывают рядом люди, которые решили что-то для себя и больше не пересматривают это решение каждый день.
Иногда Нина Петровна смотрела на неё и думала о том, каким была бы её жизнь в этом доме, если бы она с самого начала не ждала от невестки покорности. Но это были уже другие мысли — тихие, не злые, просто усталые.
Однажды осенью, когда они сидели вместе на кухне — Нина Петровна с чаем, Алла с книгой — свекровь вдруг сказала:
— Ты никогда не злилась на меня?
Алла подняла взгляд.
— Злилась, — сказала она. — Иногда.
— Но не показывала.
— Не видела смысла.
Нина Петровна помолчала.
— Это мудро, — произнесла она, и в этих двух словах было что-то такое, чего от неё не ждали — ни Алла, ни, кажется, она сама.
Алла кивнула и снова опустила глаза в книгу.
За окном начинался дождь. В квартире было тепло.
Что было в том прощении — Алла так и не решила окончательно. Она перестала пытаться понять. Жизнь вообще редко предлагает простые ответы на вопросы о том, что движет людьми, — страх или любовь, расчёт или осознание. Чаще всего там всё вместе, спутанное, живое.
Она знала одно точно: Нина Петровна сказала слова, которые дались ей с трудом. И это уже значило очень много.
