— Рома, посмотри, здесь молния не топорщится? Мне кажется, этот бархат немного тянет на спине, — Света крутилась перед большим зеркалом в прихожей, пытаясь рассмотреть свое отражение с разных ракурсов.
Она провела ладонью по темно-синей ткани нового платья. Оно сидело идеально, облегая фигуру и струясь вниз мягкими складками. Света купила его специально для этого вечера — сегодня ей исполнялось тридцать, и они с мужем забронировали столик в панорамном ресторане, а после собирались на премьеру в театр. Билеты, лежащие на комоде рядом с ключами, жгли взгляд приятным предвкушением.
Рома, возившийся с узлом галстука, бросил на жену беглый, рассеянный взгляд. Он выглядел спокойным, даже слегка торжественным. Белая рубашка хрустела свежестью, а запах дорогого одеколона, который Света подарила ему на годовщину, заполнял небольшое пространство коридора.
— Нормально все, Свет, ничего не тянет. Красивое платье, — буркнул он, наконец справившись с непослушной шелковой полоской ткани. — Такси на шесть заказала?
— Да, как договаривались. У нас еще куча времени, можно спокойно кофе попить и…
Договорить она не успела. На кухонном столе, где лежал телефон Ромы, раздался резкий, требовательный звонок. Это была не стандартная мелодия, а громкий, назойливый рингтон, который стоял только на одного человека. Услышав этот звук, Рома вздрогнул так, словно его ударили током. Его плечи мгновенно поникли, исчезла вся торжественность и уверенность, а лицо приобрело какое-то виновато-искуительное выражение еще до того, как он взял трубку.
— Это отец, — прошептал он, глядя на экран так, будто там была бомба с часовым механизмом.
Света почувствовала, как внутри всё сжалось. Звонки свекра никогда не предвещали ничего хорошего, особенно в выходные, и уж тем более в праздники. Петр Алексеевич не признавал дней рождения, юбилеев или государственных выходных. Он признавал только свой огород, свои приказы и беспрекословное подчинение.
Рома схватил телефон, провел пальцем по экрану и выпрямился по стойке смирно, словно отец мог видеть его через динамик.
— Да, пап. Привет… Да, слышу… — Рома замолчал, слушая длинную тираду на том конце провода. Его лицо начало покрываться красными пятнами, а свободна рука нервно теребила край идеально выглаженной рубашки, сминая её в гармошку. — Пап, но мы… У Светы сегодня…
Света замерла. Она видела, как муж пытается вставить слово, как он открывает рот, но тут же захлопывает его, подавленный напором из трубки. Голос свекра был слышен даже ей — это был не разговор, это был лающий, грубый монолог, пропитанный уверенностью в собственной правоте.
— Я понял… Да, прогноз видел… Нет, мы не заняты. Нет, ничего важного. — Рома бросил быстрый, испуганный взгляд на жену и тут же отвернулся к окну. — Хорошо. Да. Сейчас соберемся. Через час будем. Да, понял.
Он нажал отбой и медленно положил телефон на стол. Тишина, повисшая в кухне, была тяжелой, липкой и душной. Света смотрела на спину мужа. С минуту назад перед ней стоял элегантный мужчина, готовый вести её в ресторан. Сейчас перед ней сутулился напуганный мальчик, которого только что отчитали за двойку.
— Рома? — тихо позвала она. — Что значит «через час будем»? Куда мы будем? У нас бронь на шесть вечера.
Рома резко развернулся. В его глазах не было ни сочувствия, ни извинения. Там плескалась паника, смешанная с раздражением. Ему было страшно, и этот страх искал выход. Самым простым выходом была злость на того, кто слабее, на того, кто был рядом.
— Отменяй бронь, — бросил он, начиная судорожно расстегивать пуговицы на рубашке. Пуговицы отлетали с сухим треском, но он не обращал внимания. — Батя звонил. Говорит, по прогнозу с завтрашнего дня ливни на неделю зарядят. Картошку надо выкопать сегодня. Всю. Иначе сгниет.
Света опешила. Слова мужа звучали настолько абсурдно, что она даже не сразу разозлилась. Ей показалось, что это какая-то глупая шутка.
— Картошку? — переспросила она, делая шаг назад, чтобы не мешать мужу, который уже стягивал брюки, путаясь в штанинах. — Рома, ты серьезно? У меня день рождения. Мы планировали этот вечер месяц. Билеты в театр стоили кучу денег, их не сдать за три часа до начала! Какая к черту картошка?
— Такая! — рявкнул Рома, швыряя брюки на стул. — Обычная картошка! Ты что, не понимаешь? Отец сказал надо, значит надо. Он там один с матерью горбатится, а мы тут прохлаждаться будем? Позорить меня хочешь?
— Прохлаждаться? — Света почувствовала, как к щекам приливает кровь. — Мы не прохлаждаемся, мы отмечаем мой праздник! Твой отец прекрасно знает, какое сегодня число. Он даже не поздравил меня, Рома! Он просто позвонил и приказал ехать копать землю!
— Не начинай! — Рома метнулся в коридор и начал рыться в шкафу, с грохотом выдвигая ящики. — Ему плевать на твои даты! У него урожай горит! Ты хоть понимаешь, сколько сил он в это вложил? Если мы сейчас не приедем, он мне жизни не даст. Он мне этот огород до гробовой доски вспоминать будет!
Он вытащил с нижней полки старые, потертые джинсы, в которых обычно менял масло в машине, и швырнул их на пол. Затем достал растянутую футболку с каким-то нелепым логотипом.
— Одевайся! — скомандовал он, не глядя на Свету. — Живо! У нас час на дорогу, если пробок не будет. Батя сказал, чтобы к обеду уже были на грядках.
Света стояла посреди кухни в своем шикарном бархатном платье, с укладкой, на которую потратила два часа, и смотрела на эту суету. Она видела, как трясутся руки мужа, когда он пытается найти носки. Он боялся отца до животного ужаса, до дрожи в коленях. И сейчас этот ужас заставлял его уничтожать всё, что было дорого ей.
— Я никуда не поеду, — твердо сказала она. — Я остаюсь. И мы идем в ресторан. Или я иду одна.
Рома замер. Он медленно поднял голову от ящика с носками. Его лицо исказилось. Это было лицо не мужа, а надсмотрщика, который услышал бунт на галерах.
— Что ты сказала? — прошипел он, надвигаясь на неё. — Ты что, оглохла? Отец ждет. Мы едем. Оба.
Рома не стал тратить время на споры. Её «нет» для него сейчас звучало не как отказ взрослого человека, а как досадная помеха, вроде не вовремя сгоревшей лампочки, которую нужно просто выкрутить и выбросить. Он с грохотом придвинул к антресолям в коридоре тяжелую стремянку, едва не задев плечом висящее на вешалке пальто Светы. Его движения были дергаными, лихорадочными, словно у наркомана в поисках дозы.
Сверху, из темного чрева под потолком, на свет божий был извлечен огромный, перевязанный бечевкой клетчатый баул. Такие сумки обычно ассоциировались с рыночными торговцами девяностых или с беженцами, но в семье Ромы это называлось «сменкой». Баул с глухим, тяжелым звуком рухнул на пол, подняв облако мелкой, едкой пыли. Света инстинктивно прикрыла лицо рукой и отступила на шаг назад, вжимаясь спиной в зеркало шкафа-купе.
— Вот! — выдохнул Рома, спрыгивая со стремянки. На лбу у него выступила испарина, глаза бегали. — Всё здесь. Мать специально сложила, чтобы мы время не теряли.
Он рванул молнию на сумке. Замок заело, Рома чертыхнулся, дернул сильнее, и собачка осталась у него в руках, а баул раскрыл свою пасть, вываливая содержимое прямо на идеально чистый паркет, который Света натирала мастикой накануне вечером.
На пол посыпалась не просто одежда. Это была коллекция унижения. Выцветшие, застиранные до состояния марли футболки, какие-то бесформенные штаны с вытянутыми коленями, покрытые застарелыми пятнами мазута и травы. Сверху на эту кучу шлепнулись два тяжелых, резиновых сапога разного цвета — один болотного оттенка, другой черный, с ярко-оранжевой подошвой. От кучи мгновенно потянуло запахом сырости, плесени и застарелого пота, который, казалось, въелся в ткань на молекулярном уровне.
— Одевайся, — бросил Рома, выуживая из недр кучи грязно-серый свитер грубой вязки, местами проеденный молью. — Это материн, тебе как раз будет. Он теплый, на поле ветер всегда дует.
Света смотрела на кучу тряпья у своих ног, потом перевела взгляд на свои изящные лодочки на шпильке, на подол темно-синего бархатного платья. Контраст был настолько чудовищным, что казался сюрреалистичным.
— Ты хочешь, чтобы я надела это? — её голос стал ледяным, низким. — Рома, это не одежда. Это половые тряпки. Эти сапоги… в них, наверное, еще твой дед ходил. Ты в своем уме? Я именинница. Я женщина, в конце концов. Я не надену на себя этот грибок.
— Какой грибок?! — взвился Рома, пиная ногой черный сапог так, что тот отлетел и ударился о ножку банкетки. Ошметки засохшей грязи от подошвы разлетелись по светлому полу, как шрамы. — Нормальные сапоги! Мать носит и не жалуется! Тебе лишь бы выпендриться! Брезгуешь, да? Нашими вещами брезгуешь?
Он схватил с пола телогрейку — ватник неопределенного цвета с оторванным карманом — и сунул её Свете прямо в лицо. Запах затхлости ударил в нос так сильно, что её замутило.
— Убери это от меня! — Света оттолкнула его руку. Ватник упал на пол, подняв еще одно облако пыли. — Я сказала, что никуда не поеду. И уж тем более не буду копаться в грязи в этом рванье. Езжай сам, если тебе так страшно перечить папочке. А я останусь дома.
Рома замер. Его лицо начало наливаться дурной кровью. Страх перед отцом, который гнал его все утро, смешался с яростью на жену, которая посмела сопротивляться. Он чувствовал себя загнанным зверем: с одной стороны — гнев отца, с другой — бунт на корабле. В его картине мира, выстроенной жесткой рукой родителя, жена не имела права голоса, когда говорил Глава Клана.
Он шагнул к ней вплотную, наступая грязным ботинком на край её длинного платья, даже не заметив этого. Его глаза сузились, превратившись в две колючие щелки.
— Отец сказал, что мы едем копать картошку, значит, мы едем! Мне плевать на твои планы и твой день рождения! Ты часть моего клана, и ты обязана пахать на даче вместе со всеми! Не хочешь по-хорошему — поедешь в багажнике! Батя не потерпит отказов! Надевай резиновые сапоги и заткнись, пока я тебе не добавил! — орал муж, хватая с пола ту самую вонючую телогрейку и с силой швыряя её в жену.
Он наклонился, схватил с пола грязные резиновые сапоги и с силой швырнул их в стену рядом с головой Светы. Резина с глухим звуком ударилась об обои, оставив на них жирный черный след, и с грохотом упала на пол.
Тяжелая, пыльная ткань ударила Свету в грудь, оставив на бархате платья серый пыльный отпечаток. Рома стоял перед ней, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. Он больше не видел перед собой любимую женщину. Он видел только препятствие, которое нужно сломать, раздавить и подчинить, чтобы отчитаться перед отцом о выполненном приказе. Его трясло от адреналина и собственной безнаказанности, ведь он был уверен — сейчас она испугается, сломается и начнет переодеваться. Как делала всегда его мать.
Света медленно, словно во сне, провела ладонью по груди, стряхивая серую, въедливую пыль с темно-синего бархата. В этом жесте было больше достоинства, чем во всех криках Ромы, но его это только раззадорило. Пятно осталось — мутный, грязный след на идеальной ткани, как клеймо, поставленное реальностью, в которую её пытались затащить силой. Она не стала поднимать брошенную в неё телогрейку. Она просто перешагнула через неё, как через кучу мусора на тротуаре, и подошла к комоду.
Её руки слегка дрожали, но движения оставались четкими. Она взяла два прямоугольника плотной бумаги с золотым тиснением — билеты в театр, которые лежали на самом видном месте, как напоминание о предстоящем вечере.
— Рома, посмотри на меня, — её голос звучал глухо, но твердо, пробиваясь сквозь его тяжелое дыхание. — Это партер. Пятый ряд. Мы ждали этой премьеры полгода. Ты сам говорил, что хочешь увидеть эту постановку. Ты человек или придаток к лопате? Неужели ты готов вот так просто взять и перечеркнуть всё ради прихоти отца, который даже не спросил, есть ли у нас планы?
Рома, услышав про билеты, дернулся, как от удара хлыстом. Упоминание о его собственных желаниях, о том, что он может хотеть чего-то отличного от воли «клана», подействовало на него как красная тряпка. В его глазах полыхнуло безумие загнанного зверя. Он подскочил к жене в два прыжка, вырывая билеты из её рук с такой силой, что чуть не вывихнул ей пальцы.
— Какой театр?! Какой, к черту, театр?! — заорал он, брызгая слюной ей в лицо. — Ты что, не поняла? Нет никакого театра! Нет никаких планов! Есть только поле и дождь, который всё уничтожит, если мы не приедем!
Он скомкал дорогие билеты в кулаке, превращая их в бесформенный комок, а затем с остервенением начал рвать. Плотная бумага сопротивлялась, издавая неприятный, сухой треск, похожий на звук ломающихся костей. Рома рвал их снова и снова, превращая мечту о культурном вечере в мелкое, бессмысленное конфетти.
— Вот тебе твой театр! — рявкнул он, подбрасывая обрывки в воздух. Белые клочки медленно оседали на грязный, заваленный старым тряпьем пол, на его плечи, на прическу Светы. — Вот твоя премьера! Нравится? Праздник у тебя будет тогда, когда батя разрешит! А пока он не разрешил — ты никто! Ты просто баба, которая должна работать!
Света смотрела на падающие бумажки, и внутри у неё что-то оборвалось. Это были не просто деньги, выброшенные на ветер. Это было уважение, доверие, любовь — всё то, что она строила годами, сейчас валялось на полу вперемешку с грязью от старых сапог.
— Ты уничтожил подарок, — тихо произнесла она. — Ты уничтожил мой день рождения.
— Да плевать я хотел на твой день рождения! — взвизгнул Рома, окончательно теряя человеческий облик. Теперь перед ней стоял не муж, а точная копия его отца — деспотичная, грубая и ограниченная. — Посмотри на себя! Вырядилась! Цаца какая! Маникюр она сделала! А кто картошку перебирать будет этими когтями? Ты думаешь, ты лучше моей матери? Она в твои годы уже двоих детей тянула и хозяйство держала, а ты только и знаешь, что по салонам шататься да деньги транжирить!
Он схватил её за плечи и с силой встряхнул, так что голова мотнулась.
— Ты — белоручка! Нахлебница! — орал он ей прямо в лицо, обдавая запахом страха и нечищеных зубов. — Ты думаешь, твоя работа в офисе — это труд? Труд — это когда спина не разгибается! Труд — это когда руки в земле! А ты — пустышка в красивой обертке! Если бы не мой отец, который дал нам старт, где бы ты была?
Это была ложь. Гнусная, липкая ложь. Квартира была куплена в ипотеку, которую они платили пополам, а первый взнос дала бабушка Светы. Отец Ромы не дал ни копейки, только советы и приказы. Но сейчас Рома верил в свою правду, в ту искаженную реальность, где его семья — это боги, а Света — лишь удачное приобретение, рабочая сила, которая вдруг взбунтовалась.
— Я зарабатываю больше тебя, Рома, — ледяным тоном напомнила Света, глядя ему прямо в расширенные зрачки. — И эта «нахлебница» оплачивает половину твоих кредитов на машину, на которой ты сейчас собрался везти меня в рабство.
Эти слова стали последней каплей. Уязвленное мужское самолюбие, помноженное на страх перед отцом, взорвалось вспышкой слепой агрессии. Рома отпустил её плечи только для того, чтобы схватить за ткань платья на груди. Его пальцы, привыкшие к грубой работе, сжались на нежном бархате.
— Ах ты тварь неблагодарная! — прорычал он. — Попрекать меня вздумала? Деньгами тыкать? Да я сейчас с тебя эту тряпку прямо здесь сорву, если ты сама не переоденешься!
Он дернул ткань на себя. Раздался жалобный треск ниток. Шов на плече не выдержал, и рукав платья повис, обнажая бледную кожу. Света охнула, прикрывая грудь руками, но в её глазах не было слез. Там был холод. Абсолютный, космический холод, в котором умирает всё живое.
— Снимай! — ревел Рома, наступая на неё и занося руку для следующего рывка. — Снимай это убожество и надевай ватник! Все бабы работают, и ты будешь! Ты не будешь позорить меня перед отцом своим видом! Ты поедешь туда, будешь улыбаться и благодарить за то, что тебя пустили в семью! Живо!
Он пнул ногой кучу одежды, и грязный свитер подлетел в воздух, шлепнувшись Свете на колени. Сцена была гротескной: красивая женщина в разорванном вечернем платье, стоящая посреди разгрома, и разъяренный мужчина, готовый уничтожить её физически и морально только ради того, чтобы не расстроить папу. В этот момент в квартире умерла не только праздничная атмосфера. В этот момент умер их брак. Но Рома, ослепленный яростью, этого еще не понял.
Света не заплакала. Вместо истерики, которую так ожидал увидеть Рома, чтобы с чувством выполненного долга «утешить» глупую бабу и повезти её на огород, на её лице застыла маска абсолютного, мертвенного спокойствия. Она медленно опустила руки, перестав прикрывать разорванный лиф платья. В этом жесте, обнажающем не столько тело, сколько разрушенную близость, было столько ледяного презрения, что Рома на секунду осекся. Тишина в квартире стала плотной, ватной, звенящей от напряжения.
— Ну вот, — буркнул он, немного сбавляя тон, но всё еще пытаясь сохранить главенствующую позицию. — Сразу бы так. Чего доводить-то было? Иди переодевайся, я пока сумку в машину спущу. Батя уже три раза звонил, орать будет, что опаздываем.
Он был уверен, что победил. В его искривленной картине мира сила всегда была права, а женщина, замолкшая после крика, означала женщину покорившуюся. Рома наклонился, сгребая в охапку разбросанное по полу тряпье, запихивая грязные сапоги обратно в клетчатый баул. Он даже не посмотрел на жену, занятый борьбой с заедающей молнией.
— Ты не понял, Рома, — тихо произнесла Света. Её голос был лишен эмоций, плоский и ровный, как линия кардиограммы у покойника. — Я не иду переодеваться для дачи. Я иду собирать твои вещи.
Рома выпрямился, держа в руках баул. На его лице отразилась смесь недоумения и снисходительной усмешки.
— Чего? Какие вещи? Ты головой ударилась? Хватит уже спектаклей, поехали. Там работы непочатый край, а она концерты устраивает.
Света молча развернулась и пошла в спальню. Она двигалась механически, словно заводная кукла. Через минуту оттуда вылетела спортивная сумка Ромы — та самая, с которой он ходил в зал. Следом на пол коридора полетели джинсы, рубашки, носки — всё комом, без разбора.
— Ты что творишь, дура?! — взревел Рома, бросая баул с дачным шмотьем и бросаясь к ней. — Ты совсем берега попутала?!
Он попытался схватить её за руку, но Света резко отшатнулась и посмотрела на него таким взглядом, что он замер. В её глазах не было страха. Там была пустота. Страшная, черная пустота, в которой больше не отражался ни он, ни их любовь, ни их совместное прошлое.
— Убирайся, — сказала она четко, выговаривая каждую букву. — Забирай свои грязные тряпки, свои сапоги, своего отца и убирайся из моей квартиры. И из моей жизни. Прямо сейчас.
— Твоей квартиры?! — Рома побагровел, вены на шее вздулись. — Да мы семья! Всё общее! Ты без меня кто? Ноль! Ты думаешь, я буду терпеть это? Я сейчас уеду, слышишь? Уеду! А ты приползешь! Ты приползешь просить прощения, когда деньги закончатся, когда одиноко станет! Кому ты нужна, разведенка в тридцать лет?
— Я проживу, — Света подошла к входной двери и широко распахнула её. — Я справлюсь с ипотекой, я справлюсь с одиночеством. Но я больше ни минуты не буду справляться с тобой и твоим сумасшедшим семейством. Ты не муж, Рома. Ты просто испуганный мальчик, который пытается выслужиться перед папочкой, унижая других. Мне тебя даже не жаль. Мне брезгливо.
С лестничной клетки потянуло сквозняком. Соседка снизу, услышав крики, приоткрыла дверь, с любопытством выглядывая в щель. Рома, заметив это, почувствовал укол стыда, но тут же перекрыл его новой волной ярости. Он был загнан в угол. Его выгоняли. Его, мужчину, главу семьи (как он считал), выставляли за дверь, как нашкодившего кота.
Он схватил свою спортивную сумку, подхватил второй рукой проклятый клетчатый баул с дачным тряпьем.
— Ну и сдохни тут одна! — выплюнул он, проходя мимо неё. — Батя был прав, не наша ты порода. Гнилая ты. Не звони мне, когда одумаешься. Я тебя знать не хочу!
— Это взаимно, — ответила Света. — Ключи на тумбочку положи.
Рома замер на пороге. Это требование стало финальной точкой. Он с грохотом швырнул связку ключей на пол, едва не попав в зеркало, и выскочил в подъезд. Тяжелая металлическая дверь захлопнулась за ним, отрезая его крики и топот по ступеням.
В квартире наступила тишина.
Света прислонилась спиной к закрытой двери и медленно сползла по ней на пол. Ноги дрожали, сердце колотилось где-то в горле, отдавая глухой болью в висках. Она сидела на паркете, в разорванном дорогом платье, среди остатков конфетти из театральных билетов и пятен грязи от старых сапог.
Взгляд упал на пыльный след на стене, оставленный брошенной обувью. Потом на ватник, который так и остался лежать бесформенной кучей в углу — Рома в спешке забыл его забрать. Света смотрела на этот символ рабства и унижения, и вдруг почувствовала, как уголки её губ ползут вверх.
Это был не истерический смех. Это был смех облегчения. Словно с плеч свалился огромный, неподъемный мешок с картошкой, который она тащила на себе последние три года. Воздух в квартире, еще минуту назад пропитанный запахом плесени и агрессии, вдруг стал чистым.
Она встала, подошла к зеркалу. Разорванный бархат открывал плечо, тушь немного размазалась, но из зазеркалья на неё смотрела красивая, сильная женщина. Женщина, которая только что спасла себя.
Телефон на комоде завибрировал. На экране высветилось: «Свекор». Света смотрела на мигающую надпись пару секунд, потом спокойно нажала кнопку «Заблокировать». Следом в черный список отправился номер Ромы.
Она перешагнула через ватник, брезгливо подцепила его двумя пальцами и вынесла на балкон, швырнув в мусорный пакет. Потом вернулась в комнату, взяла веник и начала методично выметать с пола ошметки грязи, обрывки билетов и пыль. С каждым взмахом веника она выметала из своей жизни чужие приказы, страх, унижение и чувство вины.
Когда пол снова засиял чистотой, Света налила себе бокал вина, которое они берегли для особого случая. Она села в кресло, поджала ноги и сделала глоток. В тишине квартиры громко тикали часы, отсчитывая секунды её новой жизни. Её личной, собственной жизни.
— С днем рождения меня, — тихо сказала она в пустоту и впервые за этот день искренне улыбнулась.
За окном начинался дождь, тот самый, которым пугал Рома. Но здесь, внутри, было тепло, сухо и, самое главное, спокойно. Она знала, что будет непросто: развод, раздел имущества, сплетни родственников. Но это всё было потом. А сейчас она была свободна. И это был лучший подарок, который она могла себе сделать…
