Двадцать восьмое декабря выдалось на редкость морозным, и даже двойные рамы не спасали от ощущения ледяного дыхания улицы. Стекла затянуло узорами, сквозь которые едва пробивался серый зимний свет. Светлана стояла у подножия лестницы, ведущей на чердак, и с тоской смотрела в темный проем.
— Ну, мать, давай, — голос мужа донесся уже из прихожей, сопровождаемый звоном ключей. — Я мигом: саморезы, пена, может, еще чего по акции схвачу. А ты пока елку спусти, чтобы время не терять.
Геннадий говорил так, словно отправлял ее не на неотапливаемый пыльный чердак, а на курорт.
Хлопнула тяжелая входная дверь, отрезая Светлану от мира и оставляя один на один с необходимостью лезть наверх. Она плотнее закуталась в теплую флисовую кофту, зябко передернула плечами и шагнула на первую ступеньку.
Чердак встретил ее холодом, который, казалось, жил здесь собственной жизнью, отдельно от остального дома.
Светлана включила фонарик на телефоне. Луч выхватил из полумрака нагромождение вещей, которые жалко выбросить, но невозможно использовать. Скелеты старых лыж, перевязанные бечевкой стопки журналов «Огонек», какие-то рулоны, банки с засохшей краской.
Ее муж был человеком основательным и ничего не выбрасывал. «В хозяйстве пригодится», — эта фраза была его жизненным кредо, из-за которого дом медленно, но верно обрастал культурным слоем прошлого.
Светлана осторожно ступала по скрипучим половицам, стараясь не задеть головой низкие стропила. Елка должна была быть в дальнем углу, за старым комодом, который они подняли сюда еще в начале нулевых.
— Где же ты, зеленая радость… — прошептала она, светя под ноги.
Вместо длинной коробки с елью луч уперся в обычную обувную коробку из-под зимних сапог. Она стояла отдельно, на чистом участке пола, словно кто-то специально выделил ей почетное место. Коробка была перемотана скотчем так тщательно, будто ее готовили к отправке в космос.
На крышке черным жирным маркером, явно рукой Гены, было выведено: «НЕ ТРОГАТЬ! ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ! ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ!».
Светлана остановилась.
Надпись была в духе Геннадия. Он любил вешать таблички «Не влезай — убьет» даже на ящик с безобидными проводами для зарядки. Но обычно такие предупреждения касались инструментов или рыболовных снастей, которые он берег пуще глаза.
Коробка выглядела слишком легкой для инструментов. И слишком маленькой для чего-то действительно опасного.
Любопытство — это древний инстинкт, который часто отключает инстинкт самосохранения.
Светлана присела на корточки. Холод от пола пробирал через тапочки, но она этого уже не замечала. Ноготь поддел край коричневого скотча. Лента с противным звуком отклеилась, потянув за собой верхний слой картона.
Сердце начало биться где-то в горле. В голове пронеслись варианты: заначка от жены? Пистолет из лихих девяностых? Компромат на конкурентов?
Светлана резко откинула крышку, готовая увидеть что угодно.
Но внутри лежали фотографии.
Обычные, напечатанные на плотной глянцевой бумаге, какие делали в фотосалонах двадцать лет назад. Светлана с облегчением выдохнула. Просто старые снимки. Наверное, армейские или студенческие, где они с друзьями дурачатся.
Она взяла верхний кадр, поднесла его ближе к свету фонарика, чтобы рассмотреть детали.
И в этот момент время для нее остановилось.
Ей стало жарко. Не просто тепло, а душно, словно кислород на чердаке внезапно закончился, уступив место вакууму. Кровь прилила к лицу, уши заложило.
С фотографии на нее смотрел ее муж. Геннадий.
Но это был совершенно чужой человек. Не тот Геннадий Петрович, начальник цеха металлоконструкций, который весит сто килограммов, носит камуфляжные штаны на даче и считает, что мужчину украшает только шрам и борода.
На фото стоял античный герой.
Молодой, лет двадцати двух, не больше. Его тело было таким рельефным, словно его высекли из камня, и блестело от обилия масла. Каждая мышца была напряжена и прорисована. Он стоял в позе победителя, широко расставив ноги и подняв руки к небу.
Но самое страшное было не в масле. И не в мускулах.
На Гене не было одежды. Точнее, она была, но назвать это одеждой язык не поворачивался.
На нем были крошечные, ослепительно золотые плавки-стринги, едва прикрывающие мужское достоинство.
А голову венчал пышный убор из огромных, крашеных в разные цвета перьев, напоминающий корону вождя племени или реквизит бразильского карнавала.
Светлана почувствовала, как ноги становятся ватными. Она буквально сползла по деревянной балке на пол, не сводя глаз с глянцевого прямоугольника.
— Господи Иисусе… — прошептала она, и голос ее дрогнул.
Дрожащими пальцами она потянула следующий снимок.
Здесь Гена был в образе дикого зверя. На нем было обтягивающее трико леопардовой расцветки с вырезом на груди до самого пупка. Он стоял на четвереньках, хищно скалясь в объектив, а на шее у него болтался кожаный ошейник с шипами.
Третье фото добило ее окончательно.
Гена в наброшенной на голое тело рыболовной сети, с пластиковым трезубцем в руках, выкрашенным серебрянкой. Он изображал Посейдона, выходящего из морской пены.
Светлану начало мутить. В голове закружился вихрь мыслей, одна страшнее другой.
Они прожили вместе двадцать лет. Она знала каждую родинку на его спине, каждый шрам на руках. Она знала, что он любит пельмени, ненавидит мелодрамы и стесняется танцевать на свадьбах.
Она думала, что в молодости он разгружал вагоны с цементом и работал на стройке, чтобы прокормить семью. Он всегда говорил, что его юность была суровой и трудовой.
А оказалось…
Оказалось, что ее суровый муж, этот медведь, этот оплот консерватизма, крутил бедрами перед публикой в золотых трусах?
Фантазия Светланы, подстегнутая шоком, рисовала жуткие картины. Гена, танцующий на столе. Гена, которому засовывают купюры в резинку этих жутких плавок. Гена и богатые, скучающие дамы… Или не дамы?
Ей стало физически плохо. Мир, который казался таким прочным и понятным, вдруг треснул по швам. Все эти годы она жила с незнакомцем. С «Золотым леопардом», который прятался внутри начальника цеха.
Она судорожно сгребла фотографии обратно в коробку, словно они были радиоактивными. Крышка встала на место криво, но Светлане было все равно.
Она схватила свою страшную находку и попятилась к выходу, забыв про елку. Сейчас ей было не до праздника. Сейчас рушилась ее жизнь.
Внизу, на кухне, было тепло и светло, но Светлану продолжало трясти.
Она положила коробку на стол. Потом спрятала под стул. Потом переложила на подоконник за штору. Ей казалось, что коробка светится и пульсирует, излучая порочную энергию.
Нужно было выпить. Срочно. Валерьянки, пустырника или коньяка.
В этот момент в замке заскрежетал ключ. Дверь распахнулась с шумом, впуская в дом облако морозного пара.
— Светка! Принимай добычу! — раздался из коридора знакомый бас. — Я там такой герметик взял, закачаешься! И саморезы каленые, вечные!
Геннадий вошел в кухню, огромный, краснощекий, в заснеженной куртке. Он топал ногами, сбивая снег, и выглядел воплощением простой мужской силы.
Он был похож на лесоруба. На полярника. На кого угодно, только не на того напомаженного юношу в перьях.
Светлана смотрела на него широко раскрытыми глазами, пытаясь наложить один образ на другой. Картинка не складывалась.
— Ты чего такая? — Гена стащил шапку, взъерошил пятерней седеющие волосы. — Бледная, как моль. Елка на ногу упала? Или привидение увидела?
Он весело хохотнул, довольный своей шуткой, и потянулся к плите, где в казане томилось мясо с картошкой.
— Гена… — голос Светланы звучал глухо, словно из-под воды. — Мне нужно с тобой поговорить.
— Давай, только я поем сначала. Зверски проголодался, — отмахнулся он, доставая тарелку. — На морозе аппетит, как у волка.
Он накладывал еду с горкой, предвкушая сытный обед. Запах тушеного мяса и специй наполнил кухню, но Светлану от него только мутило.
Она села напротив, положив руки на колени. Под столом ее нога нервно отбивала дробь.
Геннадий ел быстро, с аппетитом, отламывая большие куски хлеба. Он был абсолютно спокоен и счастлив.
— Вкусно! — похвалил он, вытирая губы салфеткой. — Люблю, когда много мяса. Я же хищник по натуре. Мне без белка нельзя.
Светлану передернуло. Это слово стало последней каплей.
— Хищник? — переспросила она, и в ее голосе звякнули истерические нотки. — Настоящий хищник? А может быть… «Шаловливый леопард»?
Геннадий замер. Вилка с наколотым куском картошки остановилась на полпути ко рту.
Он медленно поднял глаза на жену. В его взгляде мелькнуло непонимание, которое быстро сменилось настороженностью.
— Чего? — спросил он тихо. — Какой еще леопард, Света? Ты перегрелась на чердаке?
— Или, может быть, «Золотой Купидон»? — продолжила Светлана, чувствуя, как ее несет. — Или «Властелин колец и перьев»? Как тебя называли в твоей… прошлой жизни?
Геннадий аккуратно положил вилку на край тарелки. Его лицо, только что румяное с мороза, начало стремительно менять цвет. Сначала оно стало багровым, а потом пошло пятнами.
Он перевел взгляд на подоконник, где предательски торчал угол обувной коробки.
— Ты открывала коробку, — это был не вопрос. Это было утверждение факта, тяжелое, как бетонная плита.
— Открывала, — выдохнула Светлана.
— Там было написано: «Опасно». Русским языком.
— Гена, кто это?! — Светлана больше не могла сдерживаться.
Она вскочила, выхватила из коробки фотографию «Посейдона» в сетке и швырнула ее на стол перед мужем.
— Ты мне двадцать лет врал! Ты говорил, что вагоны разгружал! Что на заводе в две смены пахал! А сам… ты сам бедрами крутил?! Ты что, был стриптизером?!
Геннадий закрыл лицо ладонями. Его огромные плечи поникли.
Сейчас, в этой позе, грозный начальник цеха выглядел как провинившийся школьник, которого директор вызвал на ковер за разбитое окно.
В кухне повисло тяжелое ожидание. Даже холодильник, казалось, перестал гудеть.
— Света… — глухо донеслось из-под ладоней. — Это был девяносто пятый год.
— И что?! — Светлана почти кричала. — В девяносто пятом все выживали! Но не все надевали стринги и перья!
— Жрать было нечего! — вдруг рявкнул Гена, отнимая руки от лица.
В его глазах стояла такая тоска и такая детская обида, что Светлана поперхнулась воздухом.
— Я не стриптизером был! — он с отвращением ткнул пальцем в фотографию. — Разуй глаза! Где ты там шест видишь? Где деньги? Это был спорт!
— Какой спорт? — растерялась Светлана. — Синхронное плавание в сетке?
— Бодибилдинг! — выпалил Гена. — Конкурс «Мистер Стальные Ягодицы». Областной этап в ДК Железнодорожников.
Светлана моргнула. Картинка в ее голове никак не хотела складываться.
— Мистер… кто?
— Стальные Ягодицы, — мрачно повторил муж. — Меня пацаны из подвальной качалки подбили. Сказали: «Генка, у тебя генетика бешеная, ты сухой, рельефный, всех порвешь». А я молодой был, дурной.
Он встал из-за стола, подошел к окну и уперся лбом в холодное стекло, отвернувшись от жены.
— Время было страшное, Светка. Ты помнишь. Зарплату на заводе не платили по полгода. Отец слег с инфарктом. Мать плакала каждый день, потому что стирать руками на всю ораву уже не могла — кожа лопалась до мяса. Старая машинка сломалась, а новую купить — это как на Марс слетать по деньгам.
Он замолчал, глядя на заснеженный двор.
— А там, на конкурсе, главный приз был — стиральная машина «Вятка-Автомат». И мешок сахара. Пятьдесят килограмм сахара, Света! Это же богатство было. Валюта.
Светлана медленно опустилась на стул. Гнев уходил, уступая место какому-то щемящему чувству в груди.
Она снова посмотрела на фото. Теперь она видела не развратного нарцисса.
Она видела очень худого, жилистого парня, который отчаянно напрягает все мышцы, чтобы казаться больше. Который намазался, наверное, обычным подсолнечным маслом, нацепил нелепый костюм и вышел позориться перед толпой, чтобы облегчить жизнь матери.
— А костюм леопарда? — спросила она уже совсем другим тоном, тихим и мягким. — Откуда он взялся?
— Да это тетя Валя, костюмерша из ТЮЗа, помогла, — махнул рукой Гена, не оборачиваясь. — Сшила из того, что было. Списанные шторы после сказки «Маугли» и куски старой обивки от дивана. Она сказала, что леопард — это символ мужской силы. А перья мы из веника надергали и гуашью покрасили.
Светлана представила эту картину. ТЮЗ, старые шторы, веник и ее Гена, серьезный, как на партсобрании, примеряет золотые стринги.
Внутри нее начал надуваться пузырь смеха. Сначала робкий, потом все сильнее и сильнее.
— И ты… — она хрюкнула, пытаясь сдержаться. — Ты выиграл?
Геннадий повернулся. В его осанке появилась странная, давно забытая гордость. Он расправил плечи, втянул живот, и на секунду в нем снова промелькнул тот самый «Мистер Стальные Ягодицы».
— Выиграл! — твердо сказал он. — Первое место. Единогласно. Жюри сказало, что моя произвольная программа под песню Валерия Леонтьева «Казанова» была просто фурором. Зал стоя аплодировал.
Светлану прорвало.
Она смеялась до слез, до колик в животе. Она уткнулась лбом в столешницу, и ее плечи тряслись.
— Казанова! — простонала она сквозь смех. — Одинокий бродяга любви! Гена, я не могу!
Муж смотрел на нее сначала настороженно, готовый защищаться. Но, видя, что жена смеется не зло, а заразительно и искренне, сам начал улыбаться.
— Ну а что? — он развел руками. — Стиралку мы в тот же вечер матери на санках привезли. Она сначала не поверила, думала, я украл. Плакала от счастья, когда мы ее подключили. А сахар мы потом полгода ели, варенье варили, самогон гнали… Выжили благодаря этому сахару.
Светлана вытерла мокрое от слез лицо рукавом кофты.
— Гена… Ты у меня герой. Герой труда и обороны. Но почему стринги?
— Это обязательная программа была! Позирование! — возмутился он, снова краснея, как помидор. — Чтобы мышцы ног было видно, квадрицепс бедра! Света, умоляю, давай сожжем это! Я забыл выбросить, думал, мыши давно сожрали.
Он решительно шагнул к столу, протягивая руку к коробке с явным намерением уничтожить улики.
Но Светлана оказалась быстрее. Она накрыла фотографии ладонями, словно львица, защищающая детенышей.
— Ну уж нет, — твердо сказала она. — Жечь мы ничего не будем. Это теперь семейная реликвия.
— Света! — в голосе Гены прозвучал настоящий ужас. — Ты что? Если на заводе узнают… Меня же засмеют! Я же директор по производству, у меня люди в подчинении, авторитет!
— Авторитет твой не пострадает, — успокоила его жена, аккуратно складывая снимки обратно в коробку. — Если, конечно, ты будешь вести себя хорошо.
Она ласково погладила картонную крышку. Теперь это был не просто архив. Это был стратегический запас.
— Значит так, мой «Властелин колец», — в ее глазах плясали веселые чертики. — У нас скоро юбилей. Двадцать лет совместной жизни.
Геннадий сглотнул, предчувствуя недоброе.
— Ты же не покажешь это гостям? — прошептал он. — Светка, не позорь.
— Гостям не покажу, — милостиво кивнула она. — Но при одном условии.
— Каком? — он был готов на все. Согласился бы даже переклеить обои в коридоре, что ненавидел больше всего на свете.
— Ты сейчас же лезешь на чердак. Сам. Ищешь там елку. Сам ее спускаешь, устанавливаешь и наряжаешь. Чтобы к вечеру стояла и сияла. И ни одной иголки на полу.
Гена выдохнул с таким облегчением, что штора на окне колыхнулась.
— Да легко! Хоть лес елок притащу!
— Подожди, я не закончила, — остановила его Светлана. — А потом ты неделю моешь посуду. Без напоминаний и ворчания. И…
Она сделала паузу, наслаждаясь моментом абсолютной власти.
— И я хочу увидеть тот победный танец. Под Леонтьева. Ну, хотя бы основные элементы. В спальне. Сегодня вечером.
Геннадий открыл рот, чтобы возмутиться, но встретился взглядом с женой и закрыл его. Он посмотрел на свои большие, мозолистые руки, на живот, который уже давно скрыл кубики пресса.
В его глазах боролись стыд и какое-то шальное, молодое веселье, которое он прятал за маской сурового начальника.
— Под Леонтьева, говоришь? — переспросил он хрипло. — А костюм где я тебе возьму? Штор лишних нет, да и не влезу я в них.
— Обойдемся без штор, — фыркнула Светлана. — Главное — харизма. И стальные ягодицы. Они же еще там?
Гена машинально напряг мышцы, проверяя их наличие.
— Там, — буркнул он. — Куда они денутся. Железо не ржавеет, оно только закаляется.
Он тяжело вздохнул, но в этом вздохе уже не было страха разоблачения. Была только покорность судьбе и легкая самоирония.
Геннадий подошел к жене, наклонился и крепко поцеловал ее в макушку. От него пахло морозом, специями и надежностью.
— Ладно, шантажистка, — проворчал он беззлобно. — Пошел я за елкой. Пока совсем не стемнело.
Он развернулся и побрел к выходу из кухни, бормоча себе под нос:
— Лучше бы я тогда утюг выиграл… Или набор кастрюль… Меньше позора.
Светлана дождалась, пока он скроется в коридоре. Потом снова приоткрыла коробку и достала фото с перьями.
Теперь оно не казалось ей пугающим или постыдным. Она смотрела на этого смешного парня в золотых плавках и видела за всей этой мишурой любовь. Отчаянную, готовую на любые глупости ради близких любовь, которая способна свернуть горы и даже выиграть стиральную машину.
Это была, пожалуй, самая лучшая тайна в мире.
Светлана улыбнулась, достала телефон и начала искать в интернете песню «Казанова». Вечер обещал быть незабываемым.
Через час в гостиной уже стояла елка, сверкая гирляндами. А из спальни, приглушенно, но ритмично, доносились звуки старого хита, под которые пол в доме слегка вибрировал в такт тяжелым, но старательным шагам «Золотого леопарда».
