Я стояла у окна, глядя на дождь, который бесконечными струями стекал по стеклу. Три недели назад здесь, в этой квартире, остановилось время. Три недели назад перестало биться сердце Андрея.
Мы познакомились пять лет назад на выставке современного искусства. Мне было сорок два, ему — сорок шесть. Оба были разведены, оба устали от одиночества, но не искали никого специально. Просто в какой-то момент наши взгляды встретились возле абстрактной картины, и он усмехнулся: «Вы тоже пытаетесь понять, что здесь изображено?» Я рассмеялась. Так всё началось.
Это была та самая любовь, о которой пишут в книгах и в которую я уже не верила. Мы говорили обо всём и ни о чём, молчали вместе, смеялись над одними и теми же вещами. Андрей был архитектором, я работала в издательстве. У каждого была своя жизнь, своя квартира, свои привычки. Но когда мы были вместе, весь мир сужался до размеров этого пространства между нами.
Через полгода после знакомства я фактически переехала к нему. Свою квартиру я сдала молодой паре — милым ребятам, которые всегда вовремя платили и не создавали проблем. Деньги от аренды шли в наш общий бюджет. Оформлять брак официально мы не торопились. Зачем? У нас не было детей, имущественных споров, амбиций. Мы просто любили друг друга и были счастливы. Разве этого недостаточно?
Андрей редко говорил о своём прошлом браке. Я знала, что у него есть дочь Вероника, которой сейчас должно быть около двадцати шести. Они практически не общались — она после развода осталась с матерью. Бывшая жена увезла девочку в другой город, встречи были редкими и натянутыми. Со временем контакт сошёл на нет. Андрей переводил алименты, поздравлял с днём рождения, но близости между ними не было.
«Я был плохим отцом,» — однажды признался он мне, когда мы лежали в темноте, и за окном светила луна. «Не смог наладить отношения. Не смог пробиться через стену, которую её мать выстроила между нами.»
Я гладила его по волосам и молчала. Что я могла сказать? Что я могла изменить в прошлом?
Я ничего не знала о болезни. Сначала Андрей просто стал уставать. Потом начались головные боли. Оказывается, врачи долго не могли поставить диагноз, а когда поставили, было уже поздно. Скорее всего, Андрей не хотел меня расстраивать, не хотел, чтобы я страдала.
Я не плакала на похоронах. Не могла. Слёзы застряли где-то глубоко внутри, превратившись в тяжёлый комок, который давил на грудь и мешал дышать. Люди подходили, жали руку, говорили слова соболезнования. Их лица расплывались перед глазами. Я кивала, благодарила, но не слышала ничего.
Вероника не приехала на похороны. Андрей сам сказал мне перед смертью, что не хочет её видеть. «Зачем?» — прошептал он, лёжа в больничной палате, где пахло лекарствами и безнадёжностью. «Мы чужие люди. Не надо притворяться.»
Я не стала настаивать.
После похорон я вернулась в квартиру и просто села на пол в коридоре. Часы тикали на стене. Где-то капал кран. Жизнь продолжалась, но я не понимала — зачем?
Подруга Лена приезжала каждый день, приносила еду, пыталась разговорить меня. Я благодарила её, но есть не могла. Всё казалось картонным, безвкусным. Да и какая разница?
В один из таких дней, когда я сидела на кухне с чашкой остывшего чая, раздался звонок в дверь. Резкий, настойчивый.
Я открыла. На пороге стояла высокая молодая женщина в дорогом плаще и солнцезащитных очках, хотя на улице было пасмурно. Длинные светлые волосы были хорошо уложены, макияж безупречен. Она сняла очки и посмотрела на меня холодным, оценивающим взглядом.
— Вероника? — выдохнула я.
— Да. Мы можем поговорить?
Я пропустила её внутрь. Она прошла в гостиную, окинула взглядом интерьер, присела на край дивана, даже не снимая пальто.
— Соболезную вашей утрате, — произнесла она тоном, который не предполагал никаких соболезнований. — Но нам нужно решить некоторые вопросы.
— Какие вопросы? — я села напротив, чувствуя, как внутри всё сжимается от непонятной тревоги.
Вероника достала из сумочки какие-то бумаги, положила их на журнальный столик.
— Эта квартира принадлежала моему отцу. Вы с ним не были женаты официально, следовательно, не имеете на неё никаких прав. Я единственная наследница по закону.
Мир качнулся. Я смотрела на неё, не веря своим ушам.
— Что вы говорите?
— То, что есть, — её голос был спокойным, даже равнодушным. — Я не хочу затягивать этот процесс. У вас есть две недели, чтобы освободить квартиру. Ключи от машины отца тоже оставите.
— Машины? — я едва слышала собственный голос.
— Да. Всё имущество отца переходит ко мне. Это законно. Можете проконсультироваться с юристом, если не верите.
Она встала, поправила пальто.
— Извините, что так резко. Но я считаю, что лучше обо всём договориться сразу, чем потом тянуть. У вас есть моя визитка — звоните, когда будете готовы передать ключи.
И она ушла. Просто развернулась и ушла, оставив меня сидеть в гостиной с этими чудовищными словами, которые эхом отдавались в голове.
Две недели. Освободить квартиру. Ключи от машины.
Я не знала, сколько просидела там, в оцепенении. Потом механически взяла телефон и позвонила Лене.
— Приезжай. Пожалуйста.
Она примчалась через час. Выслушала, обняла, а потом выругалась так, что я даже вздрогнула.
— Да как она смеет?! Этого же просто не может быть!
— Может, — тихо сказала я. — Мы не были женаты. Значит, я никто.
— Ты не никто! Ты была рядом все эти годы! Ты ухаживала за ним, любила его!
— Но закон на её стороне.
Лена позвонила своему знакомому юристу. Тот подтвердил: если брак не зарегистрирован и нет завещания, то единственной наследницей является дочь. Я не имею никаких прав на квартиру, машину, вообще ничего.
— Может, завещание есть? — с надеждой спросила Лена.
Я покачала головой. Андрей никогда не говорил ни о каком завещании. Да и зачем? Мы были счастливы, планировали будущее. Смерть казалась чем-то далёким, нереальным.
А теперь я осталась ни с чем.
В ту ночь я не спала. Лежала в нашей с Андреем постели, вдыхала запах его одеколона, который ещё держался на подушке, и пыталась понять, как жить дальше. Словно мало было того, что я потеряла любимого человека — теперь я теряла и дом, который мы делили.
Через три дня я собрала вещи. Только самое необходимое — одежду, документы, несколько книг и фотографий. Всё остальное осталось в этих стенах, пропитанных нашими воспоминаниями.
Лена забрала меня к себе.
— Поживёшь у меня, пока не разберёшься, — сказала она твёрдо, не допуская возражений.
Я была благодарна, но чувствовала себя обузой. Лена жила в однокомнатной квартире, и моё присутствие явно нарушало её привычный уклад.
Но самым тяжёлым было другое. Мне нужно было вернуть свою квартиру. Ту самую, которую я сдавала последние пять лет.
Я позвонила жильцам — Диме и Оле. Объяснила ситуацию.
— Понимаете, мне очень неудобно, но мне нужно вернуться в квартиру. Можете ли вы съехать в течение месяца?
Оля растерянно молчала, потом тихо сказала:
— Мы понимаем, конечно. Просто… мы как раз ждём ребёнка. Третий месяц. И сейчас искать новое жильё…
Я закрыла глаза. Господи, почему всё так?
— Я понимаю. Но у меня нет выбора.
Мы договорились на полтора месяца. Этого времени им должно было хватить, чтобы найти что-то подходящее.
Эти полтора месяца тянулись бесконечно. Я жила у Лены, ходила на работу как зомби, возвращалась и молча лежала на раскладушке, глядя в потолок. Иногда мне звонила Вероника — напоминала о ключах, интересовалась, когда я окончательно съеду.
Я вежливо отвечала, что уже съехала, ключи передам, как только заберу последние вещи.
— Не затягивайте, — каждый раз говорила она. — Я хочу сделать там ремонт.
Ремонт. В квартире, где мы с Андреем прожили пять счастливых лет. Где мы завтракали на кухне, спорили о фильмах, засыпали в обнимку, строили планы.
Всё это будет стёрто, закрашено, переделано.
Наконец Дима и Оля съехали. Я вернулась в свою квартиру — маленькую однушку на окраине города. После просторной квартиры Андрея она казалась крошечной, чужой.
Я села на пол посреди комнаты и впервые за все эти недели заплакала. Рыдала навзрыд, не сдерживаясь, пока не кончились силы.
Потом вытерла лицо, заварила чай и начала разбирать коробки с вещами.
Жизнь продолжалась. Надо было как-то двигаться дальше.
Прошёл ещё месяц. Я постепенно обустраивалась, привыкала к одиночеству, к тишине этих стен. Иногда мне казалось, что я слышу голос Андрея, его смех. Но оборачивалась — и никого не было.
В один из вечеров, когда я сидела на кухне с книгой, зазвонил телефон. Незнакомый номер.
— Алло?
— Добрый вечер. Это нотариальная контора Смирновой. Я могу поговорить с Анной Сергеевной Кравцовой?
— Да, это я.
— Анна Сергеевна, мне нужно сообщить вам важную информацию. Вы являетесь наследницей по завещанию гражданина Иванова Андрея Михайловича.
Я замерла, не веря своим ушам.
— Что?.. Какое завещание?
— Завещание было составлено четыре месяца назад. Андрей Михайлович оставил вам квартиру по адресу… — она назвала адрес той самой квартиры, из которой меня выгнали, — автомобиль и долю в компании ‘АрхПроект’. Вам необходимо подойти к нам в контору для оформления документов.
Я не могла говорить. Просто сидела с трубкой в руке, а по лицу текли слёзы.
— Анна Сергеевна, вы слышите меня?
— Да… да, я слышу. Спасибо. Я приду.
Я положила трубку и закрыла лицо руками. Андрей. Он знал. Он знал, что умрёт. И составил завещание, чтобы защитить меня.
Почему он не сказал? Почему скрывал свою болезнь до последнего?
Но я знала ответ. Он не хотел, чтобы я страдала раньше времени. Не хотел, чтобы наши последние месяцы были отравлены страхом и болью. Он хотел, чтобы я запомнила его живым, сильным, любящим.
И он позаботился обо мне. Даже уходя, он думал обо мне.
На следующий день я пришла в нотариальную контору. Пожилая женщина в очках встретила меня с сочувствующей улыбкой.
— Присаживайтесь, Анна Сергеевна. Сейчас я всё объясню.
Она достала толстую папку с документами.
— Андрей Михайлович обратился к нам в начале июня. Он был очень настойчив, хотел всё оформить как можно быстрее. Сказал, что времени мало.
Июнь. Это было как раз после того, как врачи поставили диагноз.
— Он оставил вам всё основное имущество. Квартиру, автомобиль и пятьдесят процентов доли в его архитектурной компании. Дочери — Веронике Андреевне — он завещал дачный участок с домом в Подмосковье.
Только дачу. Он оставил ей только дачу.
— Также здесь есть письмо. Он попросил передать его вам после оглашения завещания.
Она протянула мне конверт. Я взяла его дрожащими руками.
Дома я долго не могла решиться открыть письмо. Просто держала конверт в руках, гладила пальцами, боясь прочитать последние слова Андрея.
Наконец набралась смелости.
«Моя любимая Аня,
Если ты читаешь это письмо, значит, меня больше нет. Прости, что не сказал тебе о болезни. Я не хотел, чтобы ты мучилась. Не хотел видеть страх в твоих глазах. Хотел, чтобы наши последние дни были наполнены любовью, а не болью.
Я составил завещание сразу после того, как узнал диагноз. Знаю, что Вероника может попытаться забрать всё. Мы с ней чужие люди, и я не хочу, чтобы она воспользовалась ситуацией. Ты — моя семья. Ты та, кто был рядом все эти годы. Кто любил меня просто так, без причины. Кто делал мою жизнь счастливой.
Квартира, машина, доля в компании — всё это теперь твоё. Живи, радуйся, люби. Не трать время на грусть. Я прожил счастливые годы с тобой, и это лучшее, что было в моей жизни.
Я люблю тебя. Всегда любил и буду любить, где бы я ни был.
Твой Андрей.»
Я сложила письмо, прижала к груди и тихо плакала — но это были уже другие слёзы. Не горькие, не отчаянные. А светлые. Благодарные.
Через неделю я встретилась с Вероникой. Она пришла в то же кафе, где мы договаривались о встрече, с уверенным видом, явно ожидая, что я принесу ключи.
Я положила перед ней копию завещания.
Она читала молча, и с каждой строчкой её лицо бледнело.
— Это… это невозможно, — наконец выдохнула она.
— Это завещание твоего отца. Заверенное нотариусом.
— Но он… он не мог! Я его дочь!
— Дочь, которой никогда не было рядом. Которая даже на похороны не приехала.
Вероника резко встала, опрокинув стул.
— Вы настроили его против меня! Вы использовали его!
Я не стала спорить. Просто собрала документы и поднялась.
— Тебе досталась дача. Хороший дом, кстати. Можешь оспорить завещание, если считаешь нужным. Но, думаю, ты только потратишь время и деньги.
Я вышла из кафе и глубоко вдохнула осенний воздух. Где-то в душе я даже жалела Веронику. Она потеряла отца дважды — когда была ребёнком и сейчас, когда поняла, что так и не смогла стать ему близким человеком.
Но это был её выбор. Как и всё в жизни.
Я вернулась в квартиру — нашу с Андреем квартиру. Прошла по комнатам, провела рукой по стенам, села на диван.
— Спасибо, — тихо сказала я в пустоту. — Спасибо за всё.
И в этой тишине мне вдруг показалось, что я слышу его голос:
— Живи, моя хорошая. Просто живи.
Я улыбнулась сквозь слёзы.
Да. Я буду жить. Ради нас обоих.
