Воскресный вечер навалился на квартиру привычной усталостью. Сергей сидел на кухне, обхватив кружку с чаем обеими ладонями, и смотрел в окно на тёмный двор, где фонарь мигал с равномерной раздражающей настойчивостью — будто тоже хотел что-то сказать, но никак не мог собраться с мыслями. Катя гремела тарелками у мойки, хотя посуды было немного. Иногда человек моет тарелки не потому, что они грязные, а потому что руки должны быть заняты.
Телефон лежал на столе экраном вниз.
— Ты перезвонишь ей? — спросила Катя, не оборачиваясь.
— Перезвоню.
— Когда?
Сергей поставил кружку.
— Катя, я перезвоню.
Она выключила воду, обернулась. Волосы были собраны на затылке небрежным узлом — так она делала, когда уставала или когда нервничала. Сейчас, судя по всему, было и то, и другое.
— Я просто спрашиваю. Она звонила три раза, пока ты был в душе.
— Я знаю. Я видел.
Он взял телефон. На экране светились три пропущенных от абонента «Мама». Сергей нажал вызов и поднёс трубку к уху. Катя вернулась к раковине, хотя мыть уже было нечего — просто протирала полотенцем сухие кружки.
— Серёженька! — голос матери был такой, каким он всегда бывал в начале трудных разговоров: чуть обиженный, чуть торжественный, с тщательно выверенной ноткой страдания. — Я уж думала, ты не перезвонишь.
— Я был в душе, мам.
— Ну, в душе, в душе. Я понимаю. Вы там заняты. — Пауза. — Серёжа, я хотела поговорить вот о чём. Мне на этой неделе нужно заплатить за квартиру, и ещё лекарства, ты знаешь, врач назначил новые, они недешёвые…
— Мам.
— Я не прошу много. Просто немного, на лекарства хотя бы.
Сергей встал, отошёл к окну. За стеклом фонарь всё мигал.
— Мам, у меня сейчас на работе непростая ситуация. Нам срезали премию. Серьёзно срезали, понимаешь? Я тебе говорил.
— Говорил. Но ведь зарплата-то осталась?
— Осталась. Но у нас свои расходы. Кредит, коммуналка. Сейчас правда туго.
Катя положила полотенце и, не говоря ни слова, вышла из кухни. Сергей слышал, как в комнате включился телевизор — негромко, фоном.
— Серёжа, — голос матери изменился, стал теплее и одновременно настойчивее, — ты мой сын. Я тебя вырастила одна, ты же помнишь, как нам было тяжело. Неужели ты не можешь…
— Мам, я понимаю. Я помню. Просто сейчас правда нет возможности.
— Ну, может, Катя… У неё же повысили, ты говорил?
Он помолчал.
— Это Катины деньги, мам.
— Ну как Катины? Вы же семья.
— Мам, давай я перезвоню тебе на неделе, хорошо? Мы поговорим нормально, не сейчас.
Короткое молчание, потом вздох — протяжный, специально протяжный.
— Хорошо. Звони.
Он положил телефон на подоконник и долго стоял, глядя в ночной двор.
Катя уже лежала на диване с книгой, но читала ли — непонятно: страница не перелистывалась. Сергей сел рядом, взял её ногу в носке и легонько сжал.
— Она снова просит? — спросила Катя, не поднимая взгляда от книги.
— Да.
— Много?
— Нет. Но у нас всё равно нет.
Катя закрыла книгу, положила на грудь, уставилась в потолок.
— Серёжа, мне подняли зарплату, ты знаешь. Я рада. Но ты знаешь и то, куда она ушла: мы закрыли тот долг, потом поменяли стиральную машину, потом твоя машина, ремонт. У нас сейчас, между прочим, тоже плохо с деньгами.
— Я знаю.
— Я понимаю, что это твоя мама. Правда понимаю. Но мы не можем помогать постоянно, когда у самих еле сходится.
— Я разберусь, — сказал он. — Это моё дело, я сам с ней поговорю.
Катя посмотрела на него. В её взгляде не было злости — скорее усталость человека, который давно хочет, чтобы какой-то вопрос наконец решился.
— Хорошо, — сказала она. — Разбирайся.
Галина Петровна приехала в следующую субботу — неожиданно и одновременно совершенно ожидаемо. Позвонила в домофон: «Я тут мимо проезжала, думаю, зайду». Сергей открыл дверь, пока Катя домывала полы — она как раз затеяла уборку, и в коридоре стоял запах чистящего средства.
Галина Петровна вошла, огляделась с тем особым выражением, с каким осматривают чужое жильё, выискивая что-то не то. Она была невысокой, плотной, с короткой стрижкой и манерой держаться, в которой угадывалось что-то непреклонное.
— Убираетесь? — сказала она Кате, появившейся из коридора с тряпкой в руках.
— Привет, Галина Петровна. Да, суббота.
— Ну, суббота. — Она прошла на кухню, не разуваясь, хотя Катя только что вымыла пол. — Серёж, поставь чайник.
Катя молча посмотрела на её сапоги, оставлявшие на линолеуме тёмные следы, и ничего не сказала. Сергей поставил чайник.
Разговор начался как обычно — с расспросов о здоровье, о работе, о соседях. Галина Петровна умела долго ходить вокруг да около, создавая ощущение обычного визита. Катя сидела за столом с чашкой чая и время от времени отвечала односложно.
Потом настало время сути.
— Серёженька, я вот думаю: может, вы всё-таки поможете мне с лекарствами? Там сумма не страшная, но у меня сейчас совсем пусто.
Сергей кашлянул.
— Мам, я же говорил тебе. Сейчас у нас туго.
— Ну как туго, если Катюша вон сколько зарабатывает? — Галина Петровна улыбнулась, и в этой улыбке было что-то, от чего Катя чуть напряглась. — Молодец девочка, хорошо устроилась.
— Мы оба зарабатываем, — сказал Сергей ровно.
— Галина Петровна, у нас сейчас плохо с деньгами.
Сергей чуть качнул головой — мол, не надо, я сам.
— Я сам разберусь с этим, — сказал он жене. — Мам, я позвоню тебе на неделе, мы придумаем что-нибудь.
— Вот именно, — вдруг сказала Галина Петровна и посмотрела не на сына, а на Катю. — Это он сам решает. Мужчина в доме — он и решает. — Она снова улыбнулась, и в этой улыбке было что-то острое. — Пусть знает своё место!
В кухне на секунду стало совсем тихо.
Катя медленно поставила чашку. Встала.
— Катя, — начал Сергей.
Но она уже вышла. Без слов, не хлопнув дверью — просто встала и вышла, и её шаги по коридору прозвучали тихо и очень спокойно. Именно это спокойствие было хуже всего.
Галина Петровна посмотрела на сына.
— Что это с ней?
— Мам, — сказал Сергей, — ты зря это сказала.
— Что я сказала? Правду сказала. Ты муж, ты и решаешь. Нечего ей лезть.
— Мама. Она не «лезет». Она моя жена.
— Ну и что, что жена.
Сергей посмотрел на мать долгим взглядом и ничего больше не ответил.
Вечером, когда Галина Петровна уехала, Катя сидела в спальне на краю кровати и смотрела в телефон. Сергей постучал, хотя дверь была открыта.
— Можно?
— Заходи.
Он сел рядом. Долго молчали.
— Она не хотела обидеть, — сказал он наконец.
Катя медленно подняла взгляд.
— Серёжа. Она именно хотела обидеть. Ты это знаешь.
Он не стал спорить.
— Я понимаю, что ты злишься.
— Я не злюсь. — Голос у неё был тихий, ровный, что было значительно хуже злости. — Я несколько лет смотрю на то, как она со мной разговаривает. Я терплю, потому что это твоя мать. Но сегодня она сказала это при тебе. Прямо при тебе. «Пусть знает своё место». — Катя чуть усмехнулась. — Какое место, Серёжа? Я зарабатываю больше тебя. Я тяну половину этого дома. И я должна знать место?
— Катя…
— Нет, подожди. Я не упрекаю тебя в том, что ты зарабатываешь меньше. Это не имеет значения. У нас семья, и в семье это не считается. Но она — она пришла просить деньги, которые отчасти мои, и при этом объяснила мне, что я должна знать своё место. Это, знаешь ли, очень интересная позиция.
Сергей молчал. Крыть было нечем.
— Я не дам ей денег, — сказала Катя. — Не сейчас. Может, вообще никогда — это зависит от неё. Но сейчас — нет. Если ты хочешь ей помочь из своей части — это твоё право, я не запрещаю. Но из общего — нет.
— Мне не из чего ей помочь, ты сама знаешь.
— Я знаю.
Они снова помолчали. За окном начинался дождь.
— Она скажет, что ты меня под себя подмяла, — произнёс Сергей тихо и без злости — просто как факт.
— Она уже так думает. Это же именно то, что она имела в виду.
Он вздохнул. Взял её руку.
— Прости её.
— Серёжа. Я не обязана прощать человека, который меня не уважает и прощения не просит.
Он не нашёл ответа на это. Потому что она была права.
Он позвонил матери во вторник.
— Мам, нам нужно поговорить.
— Поговорим, конечно. Серёжа, я хотела спросить насчёт…
— Мам, подожди. Я звоню, чтобы сказать: сейчас мы не можем тебе помочь. Не потому что не хотим — у нас правда нет возможности. У меня на работе пока ничего не изменилось, деньги считаем очень аккуратно. Когда ситуация изменится — я скажу.
Молчание.
— Это Катя так решила?
— Это мы решили вместе.
— Серёжа. — В голосе матери появилась та интонация, которую он знал с детства: смесь обиды и укора, умело дозированная. — Ты же понимаешь, что выглядит это определённым образом. Мать просит помощи, а сын отказывает. Жена сказала — и всё.
— Мама, хватит.
— Что — хватит?
— Хватит делать вид, что это Катина идея. Это я говорю тебе: сейчас не можем. И перестань говорить о ней в таком тоне. То, что ты сказала в субботу, — это было нехорошо.
— Я сказала правду!
— Ты сказала грубость.
— Да что я такого сказала?! Ты муж, ты и решаешь — разве неправда?
— Мы решаем вместе. Это называется семья.
— Подкаблучник, — сказала мать. — Ты просто подкаблучник! Тряпка.
Сергей закрыл глаза.
— Мама.
— Ну что — мама? Я вижу, что происходит. Она тебя полностью прибрала к рукам. Ты раньше такой не был.
— Я позвоню тебе, когда успокоимся оба.
Он нажал отбой и долго сидел с телефоном в руке.
Молчание длилось почти месяц.
Сергей поначалу ждал, что мать позвонит и скажет что-нибудь примиряющее — пусть не извинение, но хоть что-то. Что-то в её голосе, что даст понять: поняла, перегнула, будет по-другому. Но телефон молчал. Он думал о ней по вечерам — невольно, против желания, — думал, как она там одна в квартире, здорова ли, не нужна ли помощь какая-то. Несколько раз брал телефон и клал обратно.
Катя не спрашивала о ней. Не потому что ей было всё равно — скорее потому, что дала мужу пространство, понимая: это его история, его боль, его решение. Иногда она замечала, как он смотрит в телефон с тем особым выражением, с каким смотрят на вещь, к которой не знают, как подступиться. Тогда она молча садилась рядом и брала его за руку — и этого, как правило, оказывалось достаточно.
На работе тем временем что-то начало чуть сдвигаться. Премию пока не вернули, но наметился новый проект — не обещание, но возможность. Сергей старался не думать об этом вперёд, чтобы не сглазить.
А потом мать позвонила.
Он увидел на экране «Мама» и несколько секунд просто смотрел на это слово. Потом ответил.
— Серёжа. — Голос был осторожный, чуть смягчённый, но без настоящей теплоты — скорее голос человека, который собирается попросить что-то и не знает, как начать. — Ты не сердись. Я тут неважно себя чувствую, и вот — позвонила.
— Что случилось?
— Да со спиной опять, и лекарства закончились. Я хотела узнать…
— Мам, — перебил он, — мы не говорили месяц.
— Ну, не говорили. Ты же сам не звонил.
— Ты тоже.
— Серёжа, ну что ты. Я не молодею, я болею — ты будешь на меня обижаться?
Он потёр переносицу.
— Мама. Я не обижаюсь. Но ты сказала вещи, которые обидели Катю. И меня — тоже. И пока ты этого не признаешь, разговор о деньгах невозможен. Не потому что я злопамятный. Просто это так не работает: обидеть человека и снова просить помощи.
— Значит, я должна сначала унижаться перед ней? — Голос у матери сделался жёстче. — Я должна идти на поклон к невестке?
— Мама, это называется «извиниться». Не унижаться. Извиниться.
— Это одно и то же.
— Нет, мама. Это очень разные вещи.
— Серёжа, я сказала то, что думаю. Я не буду извиняться за правду.
Он закрыл глаза. За правду — значит, она по-прежнему считала это правдой. Значит, ничего не изменилось.
— Тогда я не знаю, чем тебе помочь, мам.
— Значит, не поможешь.
— Значит, не смогу. Пока так.
Снова короткое молчание — и отбой. На этот раз первой повесила она.
Катя нашла его на кухне. Он сидел всё в той же позе — руки вокруг кружки, взгляд в окно. Фонарь во дворе больше не мигал — починили наконец.
— Звонила?
— Да.
— Извинилась?
— Нет.
Катя села напротив. Посмотрела на него — долго, внимательно, без слов.
— Серёжа, — сказала она наконец, — я хочу, чтобы ты понял кое-что. Я не рада этому. Я не сижу и не торжествую. Мне жаль её, правда. Она немолодая, она одна, ей тяжело — я это понимаю. Я не чудовище.
— Я знаю, что ты не чудовище.
— Но я не буду делать вид, что ничего не было. И ты не должен. Не ради меня — ради себя.
Он помолчал.
— Она не изменится, — сказал он тихо. — Я это знаю. Она такая всю жизнь. Думает, что права, и не умеет отступать.
— Может быть.
— И что тогда?
Катя пожала плечами.
— Тогда — так, как есть. Ты её сын, ты не перестанешь беспокоиться о ней. Если что-то серьёзное случится — ты поможешь, я не буду против. Но пока она не готова разговаривать нормально — это её выбор. Не твоя вина и не моя.
Сергей кивнул медленно. Взял её руку — она не убрала.
За окном двор был тихий и тёмный, только фонарь горел ровно и спокойно — без мигания, без надрыва. Просто светил.
Сергей встал, налил им обоим чаю и поставил кружки на стол.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— За то, что не сказала «я же говорила».
Катя улыбнулась — впервые за этот долгий вечер.
— Я никогда так не говорю.
— Знаю, — сказал он. — Именно поэтому.
