Оля привыкла считать деньги с детства. Не потому что их не хватало — семья жила обычно, как все, — а потому что понимала: деньги не берутся из воздуха. Пока Рита в старших классах клянчила у мамы на новые джинсы и косметику, Оля мыла посуду в кафе, потом сидела с чужими детьми, потом подрабатывала на кассе в супермаркете. Разница в возрасте у сестёр была четыре года, но казалось — все десять. Рита была яркая, шумная, везучая. Та, которой всё давалось само. Оля — тихая, упрямая, из тех, кто докапывается до дна любого дела.
После школы пути разошлись: Рита вышла замуж за Серёжу, который брался всё чинить и ничего не доводил до конца, а Оля уехала в город, выучилась на бухгалтера, потом нашла дополнительную работу по ведению отчётности для малого бизнеса. Работала из дома, сидела над таблицами до полуночи, отказывалась от лишних трат, откладывала. Не из жадности — из желания знать, что у тебя есть почва под ногами.
Родители жили в небольшом городе, в той же квартире, где выросли обе дочери. А ещё у семьи была дача — старая, досталась ещё бабушке, двенадцать соток, домик с покосившимся крыльцом и колодец, который каждую весну заливало. Оля к даче никогда особенно не тяготела. Ездила в детстве, копала грядки, ела смородину прямо с куста — и всё. Никакой сентиментальности. Просто место.
Всё началось, как обычно начинаются такие истории, — с незначительного.
Мама позвонила в среду вечером, когда Оля как раз сводила квартальный отчёт для одного из клиентов.
— Оленька, ты не могла бы нам помочь? Совсем немного, до пенсии. Папа опять с давлением, лекарства дорогие.
Оля помогла. Перевела деньги в тот же вечер, не считая, не обсуждая. Родители — это святое, она так была устроена.
Через месяц — снова.
— Доченька, трубы потекли, пришлось мастера вызывать. Ты же знаешь, мы бы не просили.
— Мам, всё нормально. Я переведу.
Потом ещё. И ещё. Оля начала замечать некоторую периодичность, но гнала от себя нехорошие мысли. Мало ли у пожилых людей расходов. Пенсия маленькая, здоровье не то. Дочь — значит, помогаешь.
Однажды она приехала на выходные — просто так, соскучилась, привезла продуктов и торт. Родители обрадовались, мама засуетилась на кухне. За ужином разговорились, и папа вдруг сказал — между делом, как будто это само собой разумелось:
— Ритка с Серёжей уже крышу перекрыли. Говорит, к осени внутри заниматься будут.
Оля подняла глаза от тарелки.
— Какую крышу?
— Ну, на даче. Они же там строятся. Старый домик снесли, теперь нормальный дом поднимают. Серёжа сам всё делает, с друзьями помогают. Молодцы, что скажешь.
Оля отложила вилку.
— На даче? На нашей даче?
— Ну да, — сказала мама, не поднимая взгляда. — Мы же переписали её на Риту. Давно уже. Им с Серёжей жить негде нормально, вот и решили.
Тишина накрыла кухню, как крышка кастрюли — резко и плотно.
— Вы переписали дачу на Риту, — медленно повторила Оля. Не вопрос. Просто слова, которые нужно было произнести вслух, чтобы они стали настоящими.
— Оленька, ну ты же понимаешь. У тебя всё хорошо, ты справляешься. А Ритке тяжело, они с мужем не устроены толком, работа непостоянная…
— У меня всё хорошо, — снова повторила Оля. Голос у неё был ровный. — Понятно.
Больше она ничего не сказала. Доела ужин, помогла убрать со стола, переночевала в своей старой комнате и утром уехала. Мама провожала её у подъезда с виноватым лицом и попыткой что-то объяснить про «так вышло» и «ты у нас умница». Оля кивала и улыбалась.
В машине она сидела неподвижно минут пять, прежде чем завести двигатель.
Дорога была длинная, и голова работала сама по себе, пока руки держали руль.
Она вспоминала. Вспоминала, как год назад мама сказала: лекарства дорогие — и она перевела деньги. Как несколько месяцев спустя: ремонт в ванной — и снова перевела. Как потом: помогли соседям с чем-то, теперь должны. Как папа однажды невзначай обмолвился: Серёжа говорит, пиломатериалы сейчас в цене — и Оля тогда не придала значения. Просто слова.
Теперь слова выстраивались в ряд, и картинка складывалась такая простая и такая некрасивая, что Оля почти засмеялась.
Деньги уходили на стройку. Не на лекарства — ну, может, и на лекарства тоже, она не знает, — но в том числе, а может, и прежде всего, на дачу, которую уже переписали на Риту. На материалы, на инструменты, на то, что покупается, когда строишь дом и нет официальной работы. А она переводила. Исправно. Не спрашивая. Потому что — родители.
Ей никто не сказал: Оля, мы строим Рите дом, помоги. Её бы сказали — она бы, наверное, и помогла. Может быть. Но её не спрашивали. Ей говорили про трубы, про давление, про соседей. И она верила, потому что у неё не было причин не верить.
Горечь поднялась откуда-то снизу — не злость, нет. Просто горечь. Усталость от того, что тебя считают надёжным ресурсом, а не человеком, который тоже иногда хочет, чтобы его спросили.
Подруга Наташа, с которой Оля дружила ещё со студенчества, выслушала всё за чашкой кофе в субботу.
— И что ты будешь делать? — спросила она, подперев щёку кулаком.
— Не знаю, — честно сказала Оля. — Злиться на родителей как-то… не по-людски. Они не со зла. Они просто так видят: у одной плохо, у другой хорошо — значит, перераспределить.
— Угу. Только тебя не спросили.
— Не спросили.
— И дачу отдали не тебе.
— Ага.
— И деньги твои пошли на дачу, которую тебе не отдали.
Оля посмотрела на неё.
— Слушай, ты специально так чётко формулируешь?
— Специально, — сказала Наташа без улыбки. — Потому что ты сейчас в той стадии, когда начинаешь себя убеждать, что всё нормально и ты зря обижаешься. Я тебя знаю.
Оля промолчала. Наташа, как всегда, попала точно.
— Я не хочу ссориться с родителями.
— А тебе и не нужно ссориться. Просто нужно один раз сказать правду. Спокойно, без драмы. Они взрослые люди, они поймут.
— Или обидятся.
— Или обидятся. Но это их право — обижаться, а твоё право — сказать, что думаешь.
Оля смотрела в окно на серую улицу с голыми уже почти деревьями и думала, что Наташа права, как обычно. Неудобно, но права.
Звонок от мамы не заставил себя ждать.
Прошло несколько недель. Оля успела свыкнуться с тем, что знала, уложить это внутри аккуратно, по полочкам, как привыкла. Она продолжала работать, вести свои таблицы, ездить на рынок по субботам, читать перед сном. Жизнь шла своим порядком.
И вот мама позвонила.
— Оленька, у нас тут маленькая проблема…
Голос привычный. Интонация знакомая. Оля даже заранее почти знала продолжение.
— Мы немного задолжали. Папа брал у соседа Виктора Ильича, ещё весной, ну ты понимаешь, тогда с деньгами туго было. Он теперь просит вернуть, а у нас сейчас совсем никак. Ты не могла бы выручить? Мы вернём, как только…
— Мам, — сказала Оля.
— Да, доченька?
Оля сделала один вдох. Медленный.
— Мам, вы на Риту дачу переписали?
Короткая пауза.
— Ну… да. Мы же тебе говорили.
— Говорили, — подтвердила Оля. — Значит, дача теперь Ритина?
— Ну, юридически да, но это же семейное, это не…
— Мам. — Голос у Оли был спокойный. Совершенно спокойный, она сама этому удивилась. — Раз дача досталась Рите, то и долги ваши пусть она закрывает.
Молчание.
Долгое молчание, такое, что Оля слышала в трубке мамино дыхание — удивлённое, растерянное.
— Оля, — наконец сказала мама другим тоном. — Ты что, обиделась?
— Нет, мам. Я просто говорю, как есть.
— Но Рите сейчас тяжело, они строятся, у них каждая копейка…
— Я знаю, что они строятся. На даче, которая теперь их. — Оля помолчала. — Я рада, что у них идёт работа. Правда. Но я больше не буду закрывать долги, которые возникают, пока я не знаю зачем и для кого.
— Ты же понимаешь, мы не со зла…
— Понимаю.
— Папа расстроится…
— Мам. — Оля снова взяла паузу, потому что хотела говорить мягко, без обвинений, без слёз. — Я люблю вас. Я всегда помогала и буду помогать, когда у вас что-то случится с здоровьем, когда будет реальная беда. Но я не буду спонсировать стройку, о которой мне не сказали, на участке, который мне не достался. Это не злость. Это просто честность.
Мама больше ничего не сказала. Попрощалась коротко и повесила трубку.
Оля положила телефон на стол и посмотрела в окно.
За стеклом шёл мелкий осенний дождь. Листья с тополя летели почти горизонтально.
Она ожидала, что будет хуже. Что скрутит где-то внутри — от вины, от этого противного чувства, что она поступила неправильно, что хорошие дочери так не делают. Но ничего такого не было. Была только тихая усталость и что-то похожее на облегчение — осторожное, ещё не окрепшее, но живое.
Рита позвонила через три дня.
Оля не удивилась. Она ждала, что так и будет.
— Привет. — Голос у Риты был суховатый, но не злой. Рита вообще никогда не умела злиться долго — это было одним из немногих её качеств, которые Оля ценила по-настоящему. — Мама сказала, ты расстроилась насчёт дачи.
— Не расстроилась, — ответила Оля. — Просто удивилась, что мне не сказали.
Пауза.
— Ну… мы не думали, что тебе важно. Ты же всегда говорила, что тебе там неинтересно.
— Это правда. Мне там неинтересно. — Оля говорила медленно, подбирая слова. — Но это не значит, что мне неинтересно знать, как распоряжаются семейным имуществом. И уж тем более — что мои деньги идут на вашу стройку, пока мне рассказывают про протекающие трубы.
Молчание было другое, чем с мамой. Более напряжённое.
— Ты думаешь, мы специально?
— Я думаю, никто особо не думал. Ни ты, ни мама, ни папа. Так получилось. Я удобная, я плачу, никто не объясняет — зачем объяснять, если и так работает. — Оля остановилась. — Рит, я не хочу выяснять, кто виноват. Я хочу только одного: чтобы меня спрашивали, когда речь идёт о моих деньгах.
— Мы же возвращаем, — сказала Рита. Тихо, почти виновато.
— Нет, — так же тихо ответила Оля. — Не возвращаете. Ни разу.
Рита не нашла что ответить.
Они ещё поговорили — недолго, ни о чём конкретном, про погоду, про то, как идёт стройка, про то, что мама кашляет и надо бы сводить к врачу. Попрощались нормально. Оля даже спросила про крышу — не из вежливости, а потому что ей и правда было немного интересно: она никогда не видела, как строят дом.
— Серёжа сам стропила ставил, — сказала Рита, и в голосе появилось что-то тёплое. — Я держала, снизу, руки чуть не отвалились. Но держала.
— Молодцы, — сказала Оля. И это тоже было правдой.
Отец позвонил через неделю. Голос у него был серьёзный и чуть обиженный — так он разговаривал, когда хотел отчитать, но делал вид, что просто интересуется.
— Оля. Ты там как?
— Хорошо, пап. Работаю.
— Маму расстроила.
— Знаю. Не хотела.
— Она переживает.
— Я тоже переживаю. Но я сказала то, что думаю. Разве это плохо?
Папа помолчал.
— Ты всегда такая была, — сказал он наконец. Непонятно — с упрёком или с гордостью. — Прямая.
— Ты меня так воспитал, — ответила Оля.
Он опять помолчал. Потом кашлянул.
— Насчёт дачи. Мы не думали, что ты обидишься. Думали — тебе не нужно.
— Пап, я не обиделась на дачу. Я обиделась, что не спросили.
— Ну… — Он как будто искал слова. — Мы не привыкли объяснять. Ты же понимаешь, как это у нас в семье.
— Понимаю, — сказала Оля. — Именно поэтому я и говорю сейчас. Чтобы было по-другому.
Разговор получился неловким, как первый шаг после долгой сидячей дороги. Но он был. И папа, прощаясь, сказал — неожиданно:
— Ты правильно сделала, что сказала.
Оля после этого долго сидела с телефоном в руках.
Жизнь не изменилась резко. Так не бывает. Мама звонила, папа звонил, Рита иногда присылала фотографии со стройки — вот окна вставили, вот пол настелили. Оля смотрела на эти фотографии и думала, что дом получается неплохой. Не показушный, не огромный — просто крепкий, сделанный своими руками, со всеми кривостями и честностью ручной работы.
Деньги она больше не переводила. Пока не скажут честно и не объяснят, зачем, — нет.
Мама один раз намекнула снова — аккуратно, вскользь, про какие-то расходы. Оля спросила прямо: это для вас, мам, или для стройки? Мама замялась, потом призналась: ну, Серёжа просил на материалы. Оля сказала: мам, пусть Рита и просит тогда, это её дом.
И мама, кажется, наконец поняла. Не согласилась — поняла. Это разные вещи, но начать можно и с понимания.
В ноябре Оля взяла несколько дней отпуска и поехала в никуда — просто в соседний город, где не была ни разу, сняла маленький номер, ходила по улицам, ела в незнакомых кафе, читала книгу, которая стояла на полке недочитанная уже год.
В последний день она сидела у окна, смотрела на незнакомую площадь с фонтаном, уже выключенным на зиму, и думала о том, что не умеет отдыхать. Что всегда что-то считает, планирует, контролирует. Что, может, это и есть цена её самодостаточности — эта постоянная работа внутри, этот счётчик, который никогда не выключается.
Но ещё она думала, что сделала правильно. Не красиво, не без боли, не без того, что мама несколько дней не звонила и папа был сух при следующем разговоре. Но правильно.
Есть такие вещи, которые нельзя не сказать. Не потому что хочется поставить кого-то на место или доказать правоту. А просто потому что молчание стоит дороже, чем ты можешь себе позволить. Потому что если молчать достаточно долго, то и сам начинаешь верить, что так и должно быть — что твои деньги, твоё время, твои усилия просто текут куда-то по умолчанию, и это нормально, и ты не вправе спрашивать.
Она вправе. Это она знала теперь точно.
Незадолго до Нового года Рита прислала фотографию: они с Серёжей стоят перед недостроенным домом, но уже с окнами, с дверью, с белым снегом на крыше. Оба красные от мороза, Рита смеётся, Серёжа смотрит в камеру с тем выражением человека, который устал, но доволен. Под фотографией было написано: первую зиму встретили.
Оля долго смотрела на снимок.
Написала в ответ: Здорово. Правда здорово.
И это было честно.
Не всё в жизни делится ровно и справедливо. Дачи достаются тем, кто шумнее просит, или тем, кому больше нужно, или просто так, по стечению обстоятельств и из-за особенностей родительской логики. Старые обиды остаются обидами, даже когда их называешь пониманием. Семья — это не договор, в ней нет пунктов и подписей, и именно поэтому в ней так легко нарушить то, о чём никто не договаривался вслух.
Но иногда достаточно одной фразы, сказанной спокойным голосом в нужный момент, чтобы что-то сдвинулось. Не исправилось — сдвинулось. Немного. Ровно настолько, чтобы почувствовать под ногами твёрдую землю.
Оля выключила телефон и пошла спать.
Завтра снова работа.
