Марина обнаружила на дне сумочки помаду, тушь, расчёску, кошелёк, ключи от машины — всё что угодно, кроме телефона. Она мысленно пробежалась по вечеру: вот она выходит из дома, кладёт телефон на переднее сиденье, потому что Светка прислала голосовое, которое она не успела прослушать. Значит, телефон в машине.
— Девочки, я на секунду, — сказала она, поднимаясь из-за стола. — Телефон в машине оставила, сейчас вернусь.
Катя кивнула, не отрываясь от меню. Светлана рассеянно улыбнулась, уже тянясь к бокалу с вином. Марина накинула на плечи пальто и вышла из зала.
Ресторан назывался «Форест» — новое место в центре, которое Марина присмотрела ещё на прошлой неделе. Деревянные панели, живые растения, везде мох и папоротники, приглушённый свет. Меню без цен — то, что называется «дегустационный сет». Она специально выбрала место подороже: Катька в прошлый раз обмолвилась, что давно мечтает попробовать нормальную японскую кухню, а здесь был целый раздел.
На улице моросило. Марина быстро пошла к парковке, нашла свою машину, открыла дверцу. Телефон лежал на сиденье — экраном вниз, как она и оставила. Она подхватила его, сунула в сумку и уже развернулась идти назад, но подумала, что нужно зайти в туалет. Всё равно мимо.
Женский туалет в «Форесте» был устроен с выдумкой: длинный коридор, несколько кабинок, а у раковин — мягкие пуфики и зеркала в полный рост. Марина толкнула дверь и услышала голоса прежде, чем успела войти.
Говорила Катя. Голос у неё был такой — отчётливый, с лёгкой картавостью на букве «р», — что Марина узнала его сразу, ещё в коридоре.
— …нет, ну ты видела, какое она меню заказала? Там вообще нет ничего нормального. Одна фуфу эта, водоросли…
— Она всегда так. — Это Светлана. — Захочет выпендриться — обязательно найдёт что-нибудь, что никто не знает.
— Слушай, ну и ладно. Зато не за наш счёт.
Смешки.
Марина застыла в коридоре. Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы до неё долетали слова, но её саму не было видно в зеркале.
— Вот честно, — продолжала Катя, и в её голосе слышалось то расслабленное удовольствие, с каким говорят люди, уверенные в своём одиночестве, — если бы не то, что она платит, я бы с ней вообще не виделась. Она меня бесит.
— Ну, — протянула Светлана.
— Нет, серьёзно. Недоучка же. Бросила институт на третьем курсе, родила — и всё, гений. А выскочка какая. Ты помнишь, как она на выпускном Лёши рассказывала про его бизнес? Вот прямо с таким видом: наш бизнес, наши мастерские…
— Нашла мужика и едет, — согласилась Светлана. Голос у неё был чуть тише, чуть осторожнее — она всегда была осторожнее Кати. — Ну, пусть платит. Раз уж так получилось.
— Раз уж так получилось, — повторила Катя, и в этих словах было столько всего, что Марина невольно прислонилась плечом к стене. — Могло бы вообще по-другому получиться, между прочим.
Пауза.
— Ты опять про это?
— Да не про это. Просто… ладно. Пошли, она скоро вернётся.
Зашумела вода. Послышались шаги.
Марина отступила на два шага назад, в темноту коридора, и прижалась к стене. Катя вышла первой — в руке телефон, на лице то выражение светской доброжелательности, которое она умела надевать мгновенно, как маску. За ней — Светлана, поправляющая серёжку.
Они прошли мимо, не заметив её.
Марина ещё несколько секунд стояла в коридоре, глядя в никуда. Потом медленно вошла в туалет, встала у раковины и посмотрела на себя в зеркало.
Из зеркала смотрела женщина тридцати двух лет с хорошей укладкой, в платье от дизайнера, которое она выбирала специально к этому вечеру. Женщина, которая в восемнадцать лет влюбилась в однокурсника, в двадцать вышла за него замуж, в двадцать один родила дочь и бросила институт — не потому что так надо было, а потому что так хотела. Потому что Лёша сказал: «Я справлюсь, ты справишься, мы справимся», — и они справились.
Она открыла кран, подставила запястья под холодную воду. Подождала, пока пройдёт что-то острое в груди.
Потом выключила воду, промокнула руки полотенцем, поправила помаду и вышла.
За столом уже ждали горячее.
— Нашла телефон? — спросила Катя с улыбкой.
— Нашла. — Марина села, расправила салфетку. — Он прямо на сиденье лежал.
— С нами вечно так, — засмеялась Светлана. — Я на прошлой неделе ключи в холодильнике оставила. Представляешь?
— Представляю.
Марина взяла бокал, сделала глоток. Вино было хорошим — она заказывала бутылку заранее, попросила сомелье подобрать что-то к рыбным блюдам. Семь тысяч за бутылку. Она не считала таких денег уже несколько лет.
Ужин продолжался. Катя рассказывала про своего нового коллегу — невыносимого, зато красивого. Светлана жаловалась на аренду квартиры, которую подняли в третий раз за год. Марина слушала, кивала, иногда отвечала. Всё как всегда.
Только теперь она слышала в паузах кое-что другое.
Недоучка. Выскочка. Если бы не то, что она платит…
Они заказали десерт. Марина от десерта отказалась — сказала, что не хочется. На самом деле просто не могла больше есть. Аппетит пропал.
Когда официант принёс папку со счётом, Марина взяла её, открыла — и закрыла снова.
— Девочки, — сказала она.
Катя что-то договаривала про коллегу. Светлана смеялась.
— Девочки, — повторила Марина. Обе посмотрели на неё. — Сегодня счёт оплачивайте сами.
Пауза была такой, что Марина услышала, как за соседним столиком кто-то попросил ещё хлеба.
— Что? — переспросила Катя. Не потому что не расслышала — это было понятно по лицу.
— Счёт. Сегодня — сами. — Марина положила папку на середину стола. — Вы же не думали, что я всегда буду платить?
— Марин, ну что за шутки. — Светлана нервно засмеялась. — У нас просто с собой сейчас…
— Карточки у вас есть.
— Марина, что происходит? — Катя смотрела внимательно, и в этом взгляде уже появилось что-то настороженное, оценивающее. Как у человека, который просчитывает, насколько далеко зашло.
Марина сложила руки на столе.
— Я зашла в туалет, — сказала она просто. — Вы думали, что я пошла прямо к машине. Но я зашла в туалет. Немного позже вас.
Светлана открыла рот. Закрыла.
Катя не изменилась в лице — только что-то в нём окаменело, стало жёстче.
— И что ты слышала?
— Всё. — Марина взяла свой бокал, допила остатки вина. — Всё, что вы говорили. Про то, что я недоучка и выскочка. Про то, что вы бы со мной не виделись, если бы не счета. — Она поставила бокал. — Ну вот. Теперь не придётся.
Молчание.
— Марин, ты не так поняла, — начала Светлана. — Мы просто…
— Светлана. — Марина посмотрела на неё — не с злостью, как она ожидала от себя, а с каким-то усталым спокойствием. — Не надо. Я всё поняла правильно. Дословно.
Катя молчала. Она не пыталась оправдываться — и это, как ни странно, было честнее.
Марина взяла сумку, достала кошелёк, положила на стол несколько купюр.
— Это за вино, — сказала она. — Я его заказывала. Остальное — ваше.
Она встала, надела пальто.
— Спасибо за вечер, — сказала она. — Удачи вам.
И вышла.
Лёша не спал. Он сидел в гостиной с ноутбуком, когда она открыла дверь, — наверное, смотрел что-то или читал документы, он часто так делал по вечерам. Увидел её лицо, закрыл ноутбук.
— Что случилось?
Марина сняла пальто, повесила на крючок. Прошла в гостиную, села на диван рядом с ним.
— Подруги, — сказала она.
И рассказала всё. Как уходила за телефоном. Как услышала голоса в коридоре. Что именно говорила Катя, что — Светлана. Как вернулась к столу и дослушала весь ужин. Как попросила их заплатить самих.
Лёша слушал молча. Он умел так слушать — не перебивал, не торопился с реакцией. Это было одним из первого, что она в нём заметила когда-то давно, в институте: он слушал по-настоящему.
Когда она закончила, в комнате было тихо. За окном — дождь, тихий и ровный.
— Лёш, — сказала она, — ты знал?
Он помолчал секунду.
— Я подозревал.
— Подозревал что именно?
Он посмотрел на неё. В его взгляде было что-то, что она не сразу смогла прочитать — не смущение, нет. Скорее давнее, залежавшееся беспокойство, которое он держал при себе, чтобы не тревожить её.
— Что они с тобой дружат не из-за тебя, — сказал он наконец.
— А из-за чего?
Пауза.
— Марин, ты помнишь, как Катька заезжала в прошлом году? Когда тебя не было, ты на море с Дашей уезжала на неделю?
Марина помнила. Она тогда взяла дочь и уехала к морю в начале сентября, пока ещё не начался учебный год — Даше было семь, и они успевали до первого. Лёша остался в городе: у него была сделка, которую нельзя было перенести.
— И?
— Катя попросилась заехать. Сказала, что оставила у нас книгу, когда была в гостях на день рождения. Я её пустил. — Он говорил ровно, без интонации — так, как говорят о вещах, которые решили уже давно, но оставили в стороне. — Никакой книги не было. Она… стала вести себя не так, как подруга жены.
Марина смотрела на него.
— Не так — это как?
— Обняла, когда уходила, — сказал он. — Слишком близко. Потом написала. Предложила встретиться.
— Что ты ответил?
— Ничего. — Он чуть пожал плечом. — Удалил переписку. Она больше не писала. Я думал, что это… единичная история. Что она выпила лишнего или что-то. Я не хотел тебя беспокоить.
Марина помолчала.
— А Светлана?
— Светлана по-другому. Она никогда не делала ничего такого. Но я видел, как она смотрит. — Он повернулся к ней. — Марин, они обе были в меня влюблены ещё на первом курсе. Это не секрет. Ты же помнишь?
Она помнила. В институте это было что-то вроде общеизвестного факта: Лёша Громов нравился половине потока. Высокий, спокойный, с этой его манерой слушать и не торопиться с ответом. Марина тогда думала, что у неё нет никаких шансов — она была обычной, не самой яркой, не самой остроумной. Просто сидела рядом с ним на паре по экономике, потому что пришла поздно и больше не было мест.
А потом он принёс ей кофе. Без повода. Поставил на стол и сел рядом — и сказал что-то такое необязательное, про погоду или про лектора, она уже не помнила что. И всё.
— Значит, они всё время злились, — сказала она медленно. — На то, что я…
— На то, что ты вышла за меня. — Он взял её руку. — Да. Я думаю — да. Если они говорили про «выскочку» — это оно.
Марина откинулась на спинку дивана, посмотрела в потолок.
Странная была вещь — то, что она сейчас чувствовала. Не ярость. Ярость уже прошла — там ещё, в туалете ресторана, когда она стояла у раковины и держала запястья под холодной водой. Сейчас было что-то другое. Что-то похожее на то чувство, когда разгадываешь головоломку, которую долго не мог понять, — и понимаешь, что ответ был простой. Просто смотрел не туда.
Двенадцать лет.
Двенадцать лет она дружила с этими двумя женщинами. Помнила их дни рождения, слушала про их работу и их романы, водила их в рестораны. Была уверена, что у неё есть подруги. Что институтская дружба — это именно то, о чём принято говорить: настоящее, проверенное временем.
Время проверило. Результат оказался такой.
— Лёш, — сказала она, — ты должен был мне сказать. Про Катю.
— Да, — согласился он сразу. — Должен был. Прости.
— Я не злюсь. — Она повернула к нему голову. — Просто должен был.
— Я знаю.
Они помолчали. Дождь за окном усилился чуть-чуть, потом снова успокоился.
— Как ты? — спросил он.
Марина подумала.
— Нормально, — сказала она наконец. — Неприятно, конечно. Но — нормально. Я как будто… я не знаю. Ожидала, что будет хуже.
— Тебе больно?
— Мне обидно. — Она нашла нужное слово. — Двенадцать лет. Я же не притворялась. Я правда дружила с ними.
— Я знаю.
— А они притворялись. — Она снова посмотрела в потолок. — Это, наверное, самое странное. Что можно двенадцать лет притворяться.
Лёша ничего не сказал. Только чуть крепче сжал её руку.
Утром она проснулась раньше обычного. Лёша ещё спал — он всегда спал до восьми, если не было ранних встреч. Марина тихо встала, надела халат, спустилась на кухню.
Поставила чайник. Пока он грелся, стояла у окна и смотрела на улицу.
Их дом был в тихом районе — деревья, небольшие магазины, по утрам почти никого. Сейчас шёл лёгкий туман, деревья стояли в нём как размытые силуэты. Красиво, подумала она. По-осеннему красиво.
На телефоне было три сообщения. Два от Светланы, одно от Кати.
Светлана: Марин, давай поговорим? Я понимаю, что ты обиделась, но там всё было не так, как ты думаешь. Позвони мне.
Светлана: Ты же понимаешь, что мы дружим столько лет. Нельзя вот так.
Катя: Слышала тебя вчера. Ты поступила как хотела — имеешь право. Но если надумаешь говорить — я здесь.
Марина прочитала все три. Подумала.
Потом положила телефон на стол и налила чай.
Отвечать не хотелось. Не потому что она была зла — злость к утру окончательно улеглась, осталась только та тихая обида и что-то похожее на усталость. Просто говорить было не о чем. Светлана писала «не так, как ты думаешь» — но Марина стояла в том коридоре и слышала дословно. Что здесь можно было объяснить иначе?
Катя, как ни странно, написала честнее. Поступила как хотела — имеешь право. В этом была та же Катина прямота, которая когда-то казалась Марине достоинством. Теперь она понимала, что прямота эта никогда не была направлена в её сторону. Только так — мимо, в другие стороны.
Она подождала, пока чай немного остынет.
Потом взяла телефон и написала обеим — одинаковый текст, коротко:
Я слышала всё. Не нужно объяснять. Удачи вам.
Отправила. Убрала телефон.
Чай был хорошим. Она стояла у окна и пила его маленькими глотками, смотрела на туман между деревьями.
В восемь пятнадцать по лестнице протопали быстрые шаги — Даша, восьми лет, с растрёпанными косами и в пижаме с единорогами. Она влетела на кухню, увидела маму и с разгона обняла её.
— Мам, у нас есть блины?
— Есть. — Марина поцеловала её в макушку. — Сейчас сделаем.
— Ты обещала научить меня тесто делать.
— Обещала.
— Тогда я буду делать тесто.
— Тогда мой руки.
Даша умчалась к раковине. Марина достала из холодильника яйца, молоко, масло. Нашла миску.
В этом был свой порядок. Простой и понятный.
Потом пришёл Лёша — со своим неизменным утренним видом: взъерошенный, в старой футболке, с кофе, который он наливал себе ещё в полусне. Увидел их, остановился в дверях.
— Блины?
— Блины, — подтвердила Даша важно. — Я делаю тесто.
— Это серьёзно. — Он поставил кружку на стол, подошёл к Марине, тихо спросил: — Как ты?
— Нормально, — ответила она — и на этот раз это было правдой без оговорок. — Теперь правда нормально.
Он кивнул. Поцеловал её в висок.
Даша уже разбила два яйца в миску и с сосредоточенным видом тянулась к третьему.
— Осторожно, — сказала Марина. — Скорлупу не урони.
— Я знаю, мам. Я уже большая.
— Ты большая, — согласилась Марина.
За окном туман начинал понемногу расходиться. Сквозь него проступало что-то — не солнце ещё, просто более светлое небо. Обещание, что день будет хорошим.
Марина взяла венчик и подумала: двенадцать лет — это много. Жаль времени.
Но иногда то, что кажется потерей, оказывается просто освобождением от чего-то, чего никогда и не было по-настоящему. От иллюзии дружбы, которая держалась на её деньгах и их давней, застывшей обиде.
Она помешала тесто.
— Хватит муки? — озабоченно спросила Даша, заглядывая в миску.
— Немного добавим, — сказала Марина. — Смотри.
И они сделали блины. Тонкие, с хрустящими краями — именно такие, какие любила Даша. Ели все вместе за большим кухонным столом, и Лёша рассказывал какую-то историю про переговоры, которую Даша не понимала, но делала вид, что понимает, и Марина смеялась — по-настоящему, без усилий.
Телефон лежал на подоконнике. Новых сообщений не было.
Она и не ждала.
