Хрустальная салатница в руках Галины Петровны казалась тяжелее могильной плиты, хотя в ней был всего лишь «Оливье». Тишина в квартире, которую она берегла последние три часа, звенела от напряжения, ожидая неизбежного взрыва.
Идеально отглаженная скатерть, фамильное серебро, выставленное в ряд, и утка с антоновкой в центре стола — всё это напоминало декорации к спектаклю, где зрители опаздывают, а актер вот-вот забудет текст.
Входная дверь распахнулась с таким грохотом, будто её выбивали тараном. В прихожую вместе с клубами морозного пара ввалилась шумная, яркая и абсолютно чужая толпа, которая по какому-то недоразумению считалась её семьей.
— Мамуль, принимай десант! — Артем даже не подумал стряхнуть снег с ботинок, шагнув прямо на свежевычищенный ковер.
Следом за сыном в квартиру влетели двое близнецов, Пашка и Сашка. Шестилетние ураганы в расстегнутых пуховиках, с уже липкими от конфет лицами и горящими глазами варваров, увидевших Рим.
— Артем… — голос Галины дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, выпрямив спину. — Вы обещали быть к шести. Уже начало восьмого. Утка сохнет.
Илона, невестка, вошла последней, цокая острыми каблуками по паркету. На ней было то самое платье с пайетками, которое больше подходило для цирковой арены, чем для семейного ужина.
— Ой, Галина Петровна, ну какая утка? Оставьте эти мещанские переживания! — Илона скривилась, оглядывая квартиру. — Мы молодые, нам нужен драйв, энергия, движение! У нас ложа в клубе «Небо», друзья отдали горящую бронь. Не пропадать же добру?
Галина медленно поставила салатницу на тумбу. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, начал развязываться тугой узел бесконечного терпения.
— А дети? — спросила она тихо, глядя, как внуки уже стягивают с елки нижние шары.
— А дети обожают свою любимую бабушку! — Артем быстро чмокнул мать в щеку, старательно отводя взгляд. — Мам, ну ты же все равно дома. Пенсия, телевизор, «Голубой огонек» — твоя стихия. Тебе скучно одной, а им весело. Мы завтра к обеду заберем. Честно-честно.
Он поставил на пуфик огромный пакет, из которого торчал рукав пижамы.
— Там сменка и планшеты. Пароль от вай-фая они знают лучше нас, так что проблем не будет. Просто включи им мультики и дай еды.
Сиди с внуками, мы гулять, — кинули дети 31-го, и эта фраза повисла в воздухе, как приговор всему её материнскому труду.
Галина посмотрела на сына. В этом мужчине с модной бабочкой она пыталась найти черты того мальчика, которому когда-то читала сказки и лечила разбитые коленки. Но видела только чужого, равнодушного потребителя, уверенного, что мама — это вечный двигатель с функцией «подать-принести».
— Только сладкого им не давайте, у них диатез! — крикнула Илона уже от лифта, нажимая кнопку наманикюренным пальцем. — И спать уложите в час, не позже! Чао!
Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал в тишине сухо и финализирующе, словно печать на документе о пожизненном заключении.
В коридоре остались стоять два маленьких человека, уже присматривающихся к наряженной елке с хищным интересом конкистадоров. И Галина Петровна. И остывающая утка, которая теперь казалась не символом праздника, а памятником напрасным ожиданиям.
Первый шар — большой, винтажный, ручной работы, который Галина купила с первой зарплаты инженера — разлетелся об пол через семь минут. Звон стекла был коротким, жалобным и необратимым.
— Это не я! — хором завопили близнецы, хотя в комнате больше никого не было.
Кот Барсик, мудрое и прозорливое животное, оценил обстановку за секунду и уже эвакуировался на самую верхнюю полку шкафа, откуда смотрел на происходящее с нескрываемым ужасом.
Галина Петровна молча взяла совок и веник. Она сметала осколки — блестящую пыль того, что она берегла тридцать лет, перекладывая ватой в коробках.
— Бабушка, где планшет?!
— Бабушка, я хочу пить!
— Бабушка, дай торт, мама не узнает!
Они не просили. Они требовали. Они привыкли, что мир вращается вокруг их желаний, как это было заведено в доме Артема и Илоны. Галина смотрела на них и с пугающей ясностью понимала: она видит не внуков. Она видит маленькие копии своих родителей — эгоистов, уверенных, что ресурс под названием «бабушка» бесконечен, бесплатен и не имеет права на отказ.
Она убрала стекло. Вымыла руки, долго терея их полотенцем, словно пытаясь смыть с себя ощущение липкой грязи. Взглянула на настенные часы.
19:15. До Нового года оставалось меньше пяти часов.
В голове вдруг стало кристально ясно. Словно туман, который годами застилал глаза — «надо помочь», «они же работают», «это же семья», — внезапно рассеялся под резким светом истины. Она больше не семья. Она — обслуживающий персонал. Удобная функция. Бесплатная няня с жилплощадью и холодильником.
Внутри неё не было истерики. Только холодное, спокойное понимание: так больше нельзя.
Галина достала телефон. Пальцы двигались уверенно, без дрожи. Она нашла номер Людмилы, своей школьной подруги, которая уже три года жила в Сочи и в каждом разговоре звала в гости.
— Люся? — голос Галины был твердым, как гранитная набережная. — Твое предложение в силе?
— Галка? Ты?! — в трубке шумело море, музыка и чьи-то веселые голоса. — Господи, неужели решилась? Конечно! Хоть сейчас! У меня тут плюс пятнадцать и мандарины на ветках!
— Я буду через четыре с половиной часа. Встречай.
Она сбросила вызов и открыла приложение авиакомпании. Билет стоил безумных денег — новогодний тариф, бизнес-класс, последнее место. Это были деньги, отложенные «на зубы» и «на черный день».
Галина усмехнулась своему отражению в темном стекле духовки. Черный день отменяется. Наступает светлый. Данные карты ввелись сами собой.
Теперь оставалось самое сложное. Логистика возмездия.
Галина Петровна нашла в контактах номер сватьи. Зинаида Львовна. Женщина-праздник, которая любила себя больше, чем всех своих родственников вместе взятых. Она жила в двух кварталах отсюда, в квартире, напоминающей музей, где нельзя было дышать на экспонаты. Зинаида обожала выкладывать фото внуков в соцсети с подписями «Мои ангелочки», но сидеть с ними отказывалась наотрез, ссылаясь на мигрень, магнитные бури или запись на педикюр.
— Алло, Зинаида? — Галина сделала голос тревожным, срывающимся на панику, добавив в тон нотки истерики. — С наступающим. Слушай, беда страшная.
— Что такое? — лениво и недовольно протянула Зинаида. — Галя, если ты насчет рецепта холодца, то я занята, у меня альгинатная маска сохнет.
— Какая маска, Зина! У меня трубу прорвало! Канализационную! Стояк лопнул!
На том конце провода повисла пауза. Слово «канализация» подействовало на брезгливую Зинаиду Львовну как удар током.
— Фу, какой кошмар. И что? Вызывай сантехника.
— Зина, через двадцать минут здесь все поплывет! — Галина повысила голос. — Сама понимаешь, чем. Я вызвала городскую аварийку, но там прорыв в подвале, нужно ехать с бригадиром в ЖЭК, подписывать акт допуска, открывать вентили… Это на полчи, не меньше. А тут дети!
— Какие дети? — взвизгнула сватья, и маска, вероятно, пошла трещинами.
— Твои внуки! Артем с Илоной подбросили их и уехали в клуб. Зина, спасай! Если ты их сейчас не заберешь, они встретят Новый год по колено в… нечистотах. Я не могу за них отвечать, мне нужно воду черпать ведрами!
— Господи! — Зинаида зашуршала чем-то, судорожно сдирая косметику. — Где родители?! Почему они не отвечают?!
— Телефоны отключили, у них там музыка. Зина, быстрее! Я уже чувствую запах! Это кошмар, у меня паркет вздуется!
Это была наглая ложь. В квартире пахло только остывающей уткой и хвоей. Но Галина знала: животный страх перед грязью и ответственностью за «утонувших в канализации» внуков поднимет Зинаиду с дивана быстрее любой пожарной сирены.
— Бегу! Пятнадцать минут! Выведи их в подъезд, я внутрь не зайду, у меня новые итальянские сапоги!
Галина нажала «отбой» и выдохнула.
Действовать нужно было быстро, как в армии. Она достала из кладовки свой маленький чемодан на колесиках — тот самый, который купила пять лет назад для поездки в санаторий. Та поездка так и не состоялась, потому что Артему «срочно нужно было закрыть кредит за машину».
В чемодан полетели: купальник (ни разу не надетый, с этикеткой), легкое платье, паспорт, кредитка, косметичка. Всё. Больше ей ничего не было нужно.
Она переоделась. Сняла домашний уютный костюм, который делал её мягкой и безопасной бабушкой. Надела строгие брюки, шелковую блузку, которую берегла «на выход», и нитку жемчуга.
Посмотрела на себя в зеркало в прихожей. Из зазеркалья на неё смотрела не уставшая пенсионерка, а красивая, статная женщина, у которой впервые за много лет появился хищный блеск в глазах.
Внуки, почуяв неладное и видя перемены, притихли.
— Бабушка, ты куда? — спросил Пашка, держа в руках отломанную ветку елки с остатками мишуры. — А кто нам мультики включит?
— Бабушка уволилась, — четко и раздельно произнесла Галина Петровна. — Одевайтесь. Быстро. За вами приедет другая бабушка. Бабушка Зина.
— Не хочу к Зине! — заныла Сашка, топнув ногой. — Она злая! Она курить запрещает папе и планшет не дает! И у неё нельзя на диване прыгать!
— Это уже вопросы к вашему профсоюзу и новому руководству, — Галина решительно натянула на них шапки, не обращая внимания на сопротивление.
Она схватила лист плотной бумаги формата А4 и черный жирный маркер. Текст родился мгновенно, будто она сочиняла его годами в бессонные ночи, глядя в потолок. Буквы ложились на бумагу ровно, крупно, размашисто, занимая все пространство листа.
Она положила записку на самый центр стола, рядом с нетронутой уткой. Птица смотрела на неё запеченным яблочным глазом с немым укором, но Галина Петровна лишь подмигнула ей.
— Прости, подруга. Тебя съедят без меня. Или выбросят. Мне уже все равно.
Такси бизнес-класса (гулять так гулять!) уже ждало у подъезда.
Зинаида Львовна ворвалась на этаж ровно через семнадцать минут. Она была в распахнутой норковой шубе, наброшенной поверх домашнего халата, и с неподдельным ужасом в глазах.
В коридоре стояли насупленные Пашка и Сашка с пакетом сменной одежды. Дверь в квартиру была плотно захлопнута.
— Где?! Где вода?! — закричала Зинаида, принюхиваясь, как ищейка.
Запаха канализации не было. Пахло дорогими духами Галины — терпкий, элегантный шлейф еще висел в воздухе, дразня обоняние.
— Бабушка Галя уехала! — радостно, с ноткой зависти сообщил Пашка. — Сказала, что у неё дембель!
— Какой дембель? Куда уехала? — Зинаида дернула ручку двери. Закрыто на два оборота.
Она начала судорожно набирать номер дочери. «Абонент временно недоступен». Набрала зятя. «Оставьте сообщение после сигнала».
Зинаида Львовна осталась одна на холодной лестничной клетке. С двумя гиперактивными детьми, запертой дверью и перспективой провести новогоднюю ночь в своей стерильной квартире, которую она берегла от внуков как музейный экспонат Эрмитажа.
— Ну, Галька… — прошипела она, хватая Сашку за капюшон, чтобы та не начала рисовать на стене помадой, которую уже успела вытащить из кармана. — Ну, змея… Ну, удружила…
Аэропорт жил своей особенной, суетливой жизнью, в которой не было места домашним обязанностям. Здесь не пахло хвоей и горелым жиром, зато пахло крепким кофе, дорогим алкоголем и пьянящей свободой.
Галина Петровна сидела в глубоком кожаном кресле бизнес-зала. На столике перед ней стоял высокий запотевший бокал с ледяным шампанским. Пузырьки поднимались вверх длинными, ровными цепочками, завораживая своим танцем.
Она сделала глоток. Холодная, колючая жидкость обожгла горло, смывая привкус горечи, обиды и многолетней усталости.
Объявили посадку на рейс до Сочи.
Галина достала телефон. Семейный чат «Любимые» пестрел старыми, безответными сообщениями: «Мам, купи хлеба», «Мам, забери детей из сада», «Галина Петровна, переведите на карту, нам на ипотеку не хватает».
Она подняла бокал, улыбнулась так широко, как не улыбалась уже лет десять, и сделала селфи. На фото она выглядела немного безумной, растрепанной, но абсолютно, пугающе счастливой.
Кнопка «Отправить».
И сразу следом — «Режим «Не беспокоить»».
Она шла к гейту, и стук её каблуков по гранитному полу звучал как победный марш. Она не бежала от проблем. Она впервые в жизни шла навстречу себе.
Утро 1 января в квартире Галины Петровны началось не с привычного запаха свежего кофе и блинчиков, а с тяжелой головной боли Артема и тихой истерики Илоны.
Они открыли дверь своим ключом ровно в 12:00, мечтая только об одном: тишине, мамином фирменном рассоле и горячем завтраке. В их картине мира дети должны были быть уже накормлены, выгуляны и заняты тихими играми, а бабушка — стоять у плиты с новой порцией еды, радостно встречая «уставших» родителей.
Но квартира встретила их странной, звенящей пустотой. Елка стояла покосившаяся, без доброй половины игрушек, словно после набега. На полу валялись фантики и обрывки мишуры.
А на кухне, за столом, сидела Зинаида Львовна.
Она выглядела так, будто прошла войну и проиграла её. Роскошная норковая шуба валялась на стуле бесформенным комом. Прическа «ракушка» съехала набок, открывая седые корни. В руках она судорожно сжимала бокал с остатками коллекционного коньяка, который Артем дарил матери на юбилей три года назад и который та берегла «для особого случая».
— Мама?! — Илона замерла в дверях, не веря своим глазам. — Ты что тут делаешь? Где Галина Петровна? Где дети?
Зинаида медленно, с трудом подняла на дочь тяжелый, налитый ненавистью взгляд.
— Дети, — хрипло, чужим голосом произнесла она, — спят. Наконец-то. Я их заперла в спальне, дала планшеты и пообещала, что если они выйдут, их заберет бабайка. Они мне разбили вазу. Китайскую. Напольную.
— Мам, ты пьяна? — Артем нахмурился, чувствуя, как внутри нарастает паника. — Где моя мать?
— Где-где! — рявкнула Зинаида, стукнув хрустальным бокалом по столу так, что он чудом не треснул. — В Караганде! Читайте!
Она ткнула наманикюренным пальцем с облупившимся лаком в центр стола.
Там, рядом со сморщенной, холодной, никем не тронутой уткой, белел лист бумаги. Артем подошел ближе. Илона заглянула через его плечо, боясь дышать.
Текст был написан крупно, жирно, без единой помарки. Каждая буква кричала о свободе.
«ЗАЯВЛЕНИЕ
об увольнении по собственному желанию
Уважаемые «работодатели» (Артем и Илона)!
В связи с систематическим и грубым нарушением Трудового Кодекса Семьи, а именно:
1. Регулярные неоплачиваемые сверхурочные (вечера, выходные, праздники).
2. Хамское потребительское отношение к квалифицированному персоналу (фразы «вам все равно делать нечего», «это ваша святая обязанность»).
3. Полное отсутствие социального пакета в виде элементарного «спасибо» или вопроса «как ты себя чувствуешь, мама?».
Бабушка (далее — Исполнитель) расторгает договор в одностороннем порядке без двухнедельной отработки.
Внуки переданы по Акту приема-передачи второй бабушке, Зинаиде Львовне. Претензии по комплектации, поведению и психическому состоянию внуков не принимаются.
Утка на столе. Была горячей вчера. Разогреете сами (если умеете включать микроволновку, в чем я сомневаюсь).
Я в законном отпуске. Локация засекречена. Сроки возвращения зависят исключительно от того, когда я начну по вам скучать. Судя по моему текущему состоянию счастья — это случится очень нескоро.
P.S. Ключи от моей квартиры я забрала с собой. Запасных нет. Живите у себя. Вы же самостоятельные взрослые люди, которым нужен драйв.
Дата: 31.12. Подпись: Свободная Женщина Г.П.»
Артем перечитал записку дважды. Смысл слов доходил до него медленно, пробиваясь через похмельный туман и отрицание.
— Она что… серьезно? — прошептал он, чувствуя, как холодеют руки. — Она уехала? Куда?
Он выхватил телефон из кармана брюк. Дрожащими пальцами открыл семейный чат.
Фото загрузилось мгновенно, ударив по глазам яркостью красок.
Набережная. Пальмы. Яркое, слепящее солнце юга. И его мама — Галина Петровна. В широкополой соломенной шляпе, в темных очках, с бокалом чего-то оранжевого в руке. Рядом с ней стоял какой-то импозантный седовласый мужчина в льняном пиджаке (как потом выяснится, сосед Люси по даче, полковник в отставке) и галантно придерживал её за локоть.
Галина Петровна смеялась. Так искренне, открыто и заразительно, как Артем не видел уже очень давно, может быть, с детства. Она выглядела не как бабушка-функция. Она выглядела как женщина, у которой вся жизнь впереди.
— Это что же… — Илона осела на стул, прямо на чью-то забытую, скомканную пижаму. — Нам теперь самим с ними сидеть? Все каникулы? Десять дней?! Артем, сделай что-нибудь! Позвони ей! Прикажи вернуться! Скажи, что у детей температура!
Зинаида Львовна тяжело поднялась, накинула шубу прямо поверх мятого платья, даже не потрудившись застегнуть пуговицы. Она сгребла со стола пустую бутылку коньяка, словно трофей.
— Сами, дорогие мои, сами, — злорадно прокаркала она, направляясь к выходу шатающейся походкой. — Я, между прочим, тоже подаю в отставку. У меня маникюр испорчен, давление двести и нервная система разрушена. Разбирайтесь сами со своими маленькими монстрами. Я умываю руки!
Эпилог
Дверь за второй бабушкой захлопнулась с тем же звуком, с каким закрывается крышка сундука с сокровищами, которые ты потерял навсегда.
В спальне проснулись близнецы. Послышался грохот — кажется, упал комод или телевизор.
— Папа! Мама! — раздался двойной, требовательный вопль, полный неуемной энергии. — Мы проснулись! Мы хотим есть! Мы хотим в зоопарк! Мы хотим прыгать на кровати!
Артем смотрел на погасший экран телефона, где еще секунду назад светилось счастливое лицо матери. Впервые за тридцать лет он понял простую, но жестокую экономическую истину, которая почему-то не преподавалась ни в одном университете мира.
«Бесплатная» мама на самом деле стоила очень дорого. Это был его самый ценный, самый надежный, безотказный и невосполнимый актив. И он только что бездарно, глупо и окончательно его потерял, обменяв на ночь в клубе.
Крик из спальни усилился, переходя в ультразвук. Артем тяжело вздохнул, положил телефон на стол рядом с холодной, никому не нужной уткой и поплелся на кухню разогревать вчерашнюю кашу, отчетливо понимая, что его беззаботная VIP-жизнь закончилась ровно в тот момент, когда хлопнула эта дверь.
