— Выньте это немедленно, — голос невестки звучал не громко, но как-то особенно противно, словно скрежет пенопласта по стеклу.
Я замерла с охапкой своего постельного белья, чувствуя, как грубая ткань наволочки холодит руки. Барабан стиральной машины был пуст, сух и призывно распахнут, словно приглашал навести порядок, но путь к нему был перекрыт.
— Юля, у меня спина ноет с самого утра, мне нужно постирать два комплекта, и я уйду к себе. Это займет полтора часа, не больше.
Невестка, поправляя свои модные очки в роговой оправе, встала грудью перед люком, напоминая часового у склада с боеприпасами. Только вместо винтовки в её ухоженных руках с дорогим маникюром был зажат пакет с каким-то бурым, пыльным порошком.
— У меня заказ горит, Надежда Сергеевна, три комплекта «Лесного мха» нужно окрасить до вечера, клиенты ждут отправку. Машинка — это наш производственный актив, а не общественная прачечная.
— Амортизация, мама, слышали такое слово? — она тряхнула пакетом перед моим лицом, и в нос ударил резкий, химический запах, от которого мгновенно запершило в горле. — Этой машине семь лет, ресурс ограничен, и тратить его на ваши простыни нерационально.
Я перехватила белье поудобнее, чувствуя, как тяжесть мокрого хлопка оттягивает плечи. Эту машину я покупала с годовой премии, когда Юля с Павликом еще даже не встречались, а теперь мне рассказывают про ресурс.
Юля ловко, почти профессиональным движением выхватила у меня из-под локтя тазик и пнула его ногой в сторону ванны. Пластмасса гулко ударилась о кафель, и этот звук резанул по нервам сильнее, чем её слова.
— Стирайте руками, машинка для нас, для бизнеса, мы на ипотеку копим, чтобы от вас съехать. Вы же этого хотите?
Она захлопнула люк, засыпала свой бурый порошок в отсек и нажала «Пуск», даже не оглянувшись. Вода зашумела, набираясь в бак, и этот шум показался мне издевательским хохотом техники, предавшей свою хозяйку.
— Паша знает? — спросила я, глядя ей прямо в переносицу, чуть выше очков.
— Паша меня поддерживает, мы — команда, стартап, если хотите. А вам полезно мелкую моторику развивать, врачи говорят, это лучшая профилактика возрастных изменений мозга.
Юля мило улыбнулась, показав ряд ровных, неестественно белых зубов, и вышла из ванной, плотно прикрыв за собой дверь. Я осталась одна под аккомпанемент мерного гудения мотора, который теперь работал на «светлое будущее» моих детей.
Мои руки помнили многое: ледяную воду в дачном колодце, едкую хлорку в больничных палатах девяностых, шершавые пеленки сына. Но сейчас, в своей собственной квартире, в двадцать первом веке, мне предлагали вспомнить навыки прачки времён крепостного права.
Я бросила белье в таз и включила кран, надеясь хотя бы замочить пятна. Вода шла тонкой, жалкой струйкой, едва теплой, словно издевалась вместе с невесткой.
Конечно, машинка забирала весь напор.
Я набрала Юлин номер, хотя она сидела в соседней комнате, за стеной.
— Юля, напора нет, вода еле течет, как я должна стирать?
— Ну естественно, — донеслось из трубки лениво и снисходительно. — Цикл запущен, идет активный забор воды. Не отвлекайте, я составляю контент-план для сторис.
Я посмотрела на свои ладони: кожа сухая, пергаментная, суставы на пальцах узловатые, как корни старого дерева. Стирать пододеяльник вручную в моем возрасте — это не зарядка, это средневековая пытка.
Тяжелый мокрый хлопок становится неподъемным, он словно впитывает в себя всю усталость прожитых лет. Я вышла на кухню, где Павлик сидел, уткнувшись в телефон, и даже не поднял головы на звук моих шагов.
На столе стояла кружка с остывшим чаем, оставляя липкий круг на скатерти.
— Паша, твоя жена запретила мне пользоваться стиральной машиной в моем же доме.
Сын лениво почесал за ухом, не отрывая взгляда от экрана.
— Мам, ну не начинай, а? Юлька сейчас на нервах, у неё запуск новой коллекции «Эко-Сон», там серьезные клиенты. Мамочки с закрытых поселков заказывают, нельзя ударить в грязь лицом.
— А я кто? Обслуживающий персонал при вашем стартапе?
— Ты — бабушка, будущая, ну, в перспективе. Потерпи немного, она раскрутится, заработает, купим тебе отдельную машинку. Маленькую такую, знаешь, под раковину, фея называется или малютка.
— У меня есть машинка, — сказала я твердо. — Вон там, в ванной, полноразмерная и надежная.
— Это уже актив предприятия, мам. Юридически — нет, но фактически она приносит деньги.
Он наконец оторвался от экрана, и я увидела его пустые, рыбьи глаза, в которых не было ни сочувствия, ни понимания.
— Мам, ну правда, постирай в тазике, тебе сложно, что ли? Две тряпки пожулькать, разомнешься.
Слово «пожулькать» повисло в воздухе, липкое и мерзкое, как пролитый сироп. В этот момент я поняла, что никакие уговоры и логика здесь больше не работают.
Я вернулась в ванную, где машинка гудела, переваривая «Лесной мха» и мои нервы. На полу валялся пустой пакет из-под красителя, который Юля в спешке бросила мимо урны.
Я наклонилась, чтобы выбросить его, и спина отозвалась привычным, острым прострелом. Пакет был неприятным на ощупь, скользким изнутри, с резким химическим душком.
На этикетке, набранной пугающе мелким шрифтом, значилось: «Краситель промышленный. Текстильный. Класс опасности 3. Токсично. Не использовать для детских вещей и нательного белья. При попадании на кожу вызывает химический ожог».
Я перечитала дважды, чувствуя, как внутри разгорается холодный огонек понимания.
«Эко-Сон». «Гипоаллергенные ткани для малышей». «Сама природа заботится о вашем крохе».
Именно такие сладкие лозунги Юля писала в своем блоге, где у неё было десять тысяч доверчивых подписчиков. Я видела этот блог, Паша показывал с гордостью: там Юля, в льняном платье, стояла в поле с ромашками, вся такая воздушная и натуральная.
А в моей ванной воняло чем-то кислым, едким и совершенно несовместимым с жизнью, от чего слезились глаза. Мои внуки, если они когда-нибудь появятся, тоже будут спать на этом?
Она сказала развивать мелкую моторику? Что ж, вызов принят.
Я достала телефон, пальцы двигались на удивление ловко и точно. В нашем городском чате «Мамочки Заречья» сидело полгорода, и модерировала его моя бывшая коллега, Лариса Петровна.
Эта женщина знала всё обо всех раньше, чем это знали сами участники событий, и обладала обостренным чувством справедливости. Я не стала писать в общий чат, это было бы слишком грубо, я открыла личный диалог с Ларисой.
«Ларочка, привет. Ты не знаешь, как вывести пятна от промышленного красителя «ХимТек-2000»? Невестка красит свои эко-пеленки в моей машинке, а потом барабан не отмывается. Боюсь, что если потом свои вещи постираю, аллергия пойдет. Там же на пачке череп и кости нарисованы, страшно».
И прикрепила фото. Чёткое, без фильтров.
Где видно и название красителя с предупреждением об опасности, и Юлин фирменный «дизайнерский» шарф, торчащий из люка машинки, и узнаваемый интерьер моей ванной.
Ответ пришел через секунду — три смайлика с выпученными глазами.
«Сергеевна, ты серьезно? Она же этим «Эко-сном» половину района снабжает! У меня внучке вчера комплект подарили, мы его в кроватку постелили!»
«Ну, может прополощет хорошо…» — написала я, добавив нотку сомнения. — «Хотя запах стоит такой, что у меня глаза режет».
«Какое прополощет! Это же техническая краска для брезента! Я сейчас в санэпидем позвоню, у меня там зять, и девочкам в чат перешлю, пусть проверяют!»
Я положила телефон в карман халата, чувствуя, как он начинает вибрировать от входящих сообщений. Набрала в таз ледяной воды — другой все равно не было.
Бросила туда простыню, вода обожгла холодом, но мне отчего-то стало жарко. Я начала стирать, и мерный плеск воды успокаивал лучше любой валерьянки.
Через десять минут из комнаты Юли раздался вопль — не крик, а именно вопль раненой чайки. Дверь в ванную распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.
Невестка стояла на пороге, бледная, как та самая хлорка из девяностых, руки её тряслись, телефон плясал в ладони.
— Что вы наделали?! — взвизгнула она, срываясь на фальцет.
— Стираю, — спокойно ответила я, не разгибаясь и продолжая тереть ткань. — Мелкую моторику развиваю, как вы и советовали.
— Вы… Вы фото отправили! Ларисе! Она выложила это в «Чёрный список» и закрепила в шапке профиля! С пометкой «Осторожно, яд»!
— Правда? — я выжала край простыни, вода текла по рукам мутными, серыми ручьями. — Я просто спросила совета у подруги. Боялась за свое здоровье, имею право.
— У меня директ разрывается! Мне возвраты пишут! Пятьдесят человек за десять минут! Они требуют сертификаты, угрожают экспертизой!
— А они у тебя есть? Сертификаты эти? — я наконец выпрямилась, вытерла мыльные руки о полотенце и посмотрела на неё.
Юля хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.
— Это… Это бизнес! Вы разрушили мой бренд! Мы же… Мы же почти накопили на первый взнос!
— Насколько я помню, «ХимТек» стоит триста рублей за ведро в строительном магазине, — заметила я, глядя на её перекошенное лицо. — А свои «эко-пеленки» ты продаешь по пять тысяч как эксклюзив. Хорошая маржа, Юленька, была.
В коридоре появился Паша, вид у него был растерянный и испуганный, телефон в его руке тоже не умолкал.
— Юль, там в домофон звонят, без перерыва. Говорят, какая-то женщина из соседнего подъезда, требует вернуть деньги за одеяло, кричит, что у ребенка сыпь пошла. И грозится мужу в прокуратуру позвонить.
Глаза невестки забегали, она затравленно огляделась. Она метнулась к машинке, попыталась остановить стирку, выдернуть шнур, спасти партию.
Но люк был надежно заблокирован электроникой. Машина гудела, добросовестно прокручивая улики, вода в барабане была ядовито-зеленого, болотного цвета.
— Выключай! Выключай рубильник! — заорала она мужу, срывая голос.
— Не сметь, — сказала я тихо, но так веско, что Паша прирос к полу. — Пусть достирывает. Цикл прерывать нельзя, техника испортится.
Я подошла к раковине и открыла кран на полную мощность. Вода пошла бодрым, сильным потоком, ударяя о фаянс.
Видимо, машинка перешла в режим отжима и перестала забирать весь ресурс себе.
— Юля, — сказала я, глядя, как прозрачная струя разбивается о дно раковины. — У тебя есть примерно три минуты, чтобы придумать, куда ты спрячешь три коробки этого яда, которые стоят у нас на балконе. Соседка снизу, Клавдия Ивановна, сейчас наверняка выйдет на лестницу посмотреть, что за шум.
Невестка замерла, осознавая масштаб катастрофы.
— Откуда вы про балкон знаете?
— Я там белье сушу. Иногда. Когда мне высочайше разрешают.
В дверь квартиры настойчиво, длинно позвонили, а потом кто-то требовательно застучал кулаком. Юля посмотрела на меня с такой ненавистью, что если бы взгляды могли убивать, я бы уже лежала рядом с тазиком.
В её взгляде читалось обещание вечной обиды, проклятий и стакана воды, который она мне в старости никогда не подаст. Но мне было всё равно, я знала, что этот стакан я налью себе сама, причем из чистого графина.
— Откройте, Паша, — сказала я, поправляя халат. — Невежливо заставлять людей ждать, тем более клиентов.
Сын, ссутулившись, поплелся в коридор, похожий на нашкодившего школьника. Юля сползла по стене, закрыв лицо руками, её плечи мелко тряслись.
Машинка мелодично пискнула, сообщая об окончании стирки, замок сухо щелкнул, разблокируя люк.
Я подошла, открыла дверцу и меня обдало влажным теплом. Достала мокрый, зеленый, пахнущий химией ком дорогой ткани, с которой стекала мутная жижа.
Бросила его в таз поверх своей недостиранной простыни, брезгливо вытерла пальцы.
— Забирай, — сказала я невестке. — И чтобы через час духу твоего «производства» здесь не было.
Я вышла из ванной, плотно прикрыв дверь, отсекая от себя этот хаос. Шум в коридоре нарастал, слышны были возмущенные женские голоса, оправдания сына и чей-то плач.
Я прошла на кухню, включила чайник. Нашла в шкафчике банку с хорошим листовым чаем и вазочку с крекерами.
Села у окна, наблюдая, как ветер качает ветки деревьев во дворе. Где-то там, в этом большом муравейнике, прямо сейчас рушились чьи-то дутые «империи», построенные на лжи и дешевом красителе из строймага.
А у меня дома скоро будет чисто, и воздух станет свежим.
И машинка освободилась. Завтра перестираю шторы, давно собиралась, да всё времени не было.
