Дверной звонок прозвенел в половине десятого вечера — в то самое время, когда Миша уже переоделся в домашнее, жена Катя заваривала чай, и оба они молча наслаждались тем редким состоянием покоя, которое бывает только в будни, когда день наконец-то закончился и до следующего ещё далеко.
Миша открыл дверь и увидел мать.
Она стояла на пороге с большим клетчатым баулом и маленьким чемоданом на колёсиках, в пальто не по сезону тёплом, с растрёпанными после дороги волосами и выражением лица человека, которого только что несправедливо обидели.
— Мишенька, — сказала она голосом, в котором дрожало всё — и губы, и подбородок, и сама интонация. — Я к тебе. Мне больше некуда.
Он растерянно посмотрел на баул, на чемодан, потом на мать.
— Мам? Что случилось?
— Вика меня выгнала, — произнесла она так, будто сообщала о конце света, и шагнула в прихожую, не дожидаясь приглашения.
Катя появилась из кухни с двумя кружками в руках и на мгновение замерла. На её лице промелькнуло несколько выражений подряд — удивление, растерянность, и наконец то особенное спокойствие, которое у неё всегда означало не спокойствие, а его противоположность.
— Нина Васильевна, — сказала она ровно. — Добрый вечер. Неожиданно.
— Добрый, добрый, — мать уже стаскивала пальто, осматривалась, проводила пальцем по полке в прихожей — непонятно зачем, то ли пыль проверяла, то ли просто так. — Катенька, ты не беспокойся, я вас не стесню. Я тихонечко.
Катя поставила кружки на тумбочку и посмотрела на Мишу таким взглядом, каким говорят всё и сразу, не произнося ни слова. Он едва заметно кивнул — мол, сейчас разберёмся — и пошёл помогать матери с вещами.
Чай в итоге никто не допил.
Позже, когда мать устроилась в маленькой комнате, которую они с Катей использовали под кладовку и рабочий кабинет одновременно, и оттуда донеслись звуки передвигаемых вещей и негромкое бормотание про себя, Катя закрыла за собой дверь спальни и повернулась к мужу.
— Миша, — сказала она очень тихо и очень отчётливо. — Я тебя люблю. Я понимаю, что это твоя мама. Но она не будет жить с нами. Это не обсуждается.
— Кать…
— Нет. — Она покачала головой. — Это не обсуждается. Ты можешь делать что хочешь. Ты можешь звонить Вике, ты можешь искать варианты, ты можешь с ней разговаривать. Но она не остаётся здесь.
Он сел на кровать и потёр лицо ладонями.
— Дай мне хотя бы разобраться, что произошло.
— Разбирайся, — согласилась Катя. — Но моя позиция тебе известна.
Она вышла в ванную, и он услышал, как щёлкнул замок.
Чтобы понять, что произошло, нужно было вернуться на несколько месяцев назад — в то время, когда его сестра Вика позвонила ему и сказала, что приняла решение перевезти маму в Москву.
— Она одна там, — объяснила Вика тогда. — У неё давление скачет, сердце барахлит. Я не могу спать спокойно, понимаешь? Я думаю о ней постоянно. Пусть лучше будет рядом.
— Вика, — сказал он осторожно. — Ты уверена? Вы с Андреем готовы?
— Андрей не против, — сказала она, и в голосе её было то упрямство, которое Миша знал с детства — когда Вика что-то решала, переубедить её было невозможно. — И потом, мы же не можем бросить маму одну. Она больна.
Он хотел сказать кое-что ещё, но промолчал. В конце концов, это было решение Вики. Пусть она и несёт за него ответственность.
Мать приехала к Вике в начале осени. Вика потом рассказывала ему об этом по телефону — сначала радостно, потом осторожно, потом с трудом скрываемым раздражением.
Первую неделю всё было хорошо. Мать радовалась Москве, ходила по магазинам, сидела с внуками, смотрела телевизор и говорила, что давно так хорошо себя не чувствовала.
Потом началось.
Она стала вставать раньше всех и греметь на кухне посудой. Она переставляла вещи — не демонстративно, а как-то между прочим, с искренним убеждением, что так правильнее. Она комментировала всё: как Вика готовит, как воспитывает детей, как Андрей зарабатывает, куда они тратят деньги, почему у них в квартире сквозняк и что с этим нужно срочно сделать.
— Мам, я так привыкла, — говорила Вика.
— Привыкла неправильно, — отвечала мать с той добродушной непреклонностью, которая не оставляла места для возражений.
Андрей сначала молчал, потом начал задерживаться на работе, потом сказал Вике прямо, что так жить невозможно.
— Она не слушает, — объяснял он. — Она не просто советует, она требует. Это наш дом, Вик.
Вика пыталась поговорить с матерью. Мать обижалась, замолкала на полдня, потом начинала жаловаться на сердце, измеряла давление с таким скорбным выражением лица, что Вика бросала все свои претензии и начинала виниться — мол, не надо было расстраивать, прости, всё нормально, лежи.
Это повторялось по кругу.
Прозрение пришло случайно.
Вика вернулась домой раньше обычного и обнаружила мать на кухне — она сидела за столом и оживлённо болтала по телефону со своей подругой из родного города. Голос у неё был бодрый, смеялась она громко, и говорила, как прекрасно живёт в Москве, как дочь за ней ухаживает, как интересно тут всё устроено.
Вика остановилась в дверях.
Три дня назад мать лежала пластом, прижимала руку к груди и говорила, что, наверное, это конец. Вика вызывала скорую. Врачи приехали, осмотрели, сказали, что давление слегка повышено, но в целом — для возраста вполне.
Мать тогда смотрела на Вику с укоризной: вот, мол, не верила, что мне плохо.
А сейчас она хохотала в трубку.
Вика зашла на кухню. Мать не смутилась — отложила телефон, спросила, не голодна ли, предложила чаю.
— Мам, — сказала Вика. — Ты помнишь, как говорила, что к врачу ехать не можешь, что сил нет совсем?
— Помню, — согласилась мать.
— А сейчас ты в порядке?
— Сейчас полегче, — сказала мать. — Погода наладилась.
Вика смотрела на неё долго. Потом развернулась и ушла в комнату.
Она сидела на краю кровати и думала о том, как несколько месяцев назад мать звонила ей и жаловалась. Как говорила, что одна, что плохо, что страшно. Как Вика не спала ночами и чувствовала вину. Как убеждала Андрея, искала, как устроить, планировала. Как ехала за матерью сама, чтобы та не добиралась одна.
Всё это время мать была одна и ей было скучно.
Вот и весь диагноз.
Решение далось ей нелегко — не потому что она сомневалась, а потому что понимала: то, что она собирается сделать, выглядит некрасиво. Выгнать мать. Это слово резало слух.
Но другого слова не было.
Она помогла собрать вещи и объяснила, что ей нужно ехать к Мише. Что так будет лучше. Что Миша давно хотел маму видеть.
Миша ничего такого не говорил, но Вика решила, что это детали.
Мать собиралась молча, с видом мученицы, изредка вздыхала так протяжно, что вздохи были слышны через стену.
Миша набрал сестру в одиннадцатом часу ночи. Мать уже, судя по всему, спала — из маленькой комнаты не доносилось ни звука.
— Вика. Объясни мне, что происходит.
— Ничего особенного, — сказала Вика. Голос у неё был усталый, но в нём звучало что-то похожее на облегчение. — Мы пожили вместе. Теперь твоя очередь.
— Подожди. Это твоя была идея — везти маму в Москву. Ты сама это придумала, сама за ней поехала.
— Мишенька, — в её голосе появились знакомые интонации — те, которыми она пользовалась, когда считала себя правой. — Я не могу одна тянуть всё это. Ты тоже её сын.
— Я не спорю, что я её сын. Я говорю, что это была твоя инициатива, и ты не можешь просто взять и переложить это на меня без разговора.
— Вот я с тобой и разговариваю, прямо сейчас.
— После того, как ты её отправила ко мне!
— Миша, — голос Вики стал тверже. — Ты не жил с ней. Ты не знаешь.
— Тогда расскажи мне.
Она рассказала. Он слушал, не перебивая. Про посуду, про советы, про давление, про то, как мать замолкала и потом снова начинала. Про скорую. Про телефонный разговор.
— И ты считаешь, что теперь она должна жить у меня? — спросил он, когда она закончила.
— Я считаю, что это справедливо.
— Вика, у меня Катя. Катя уже высказала мне своё мнение.
— Ну так поговори с Катей.
— Ты не понимаешь.
— Миша, я понимаю прекрасно. Всё то же самое было у меня с Андреем. Это твоя мать тоже, в случае чего.
Они говорили ещё долго. Голоса постепенно поднимались — не до крика, но до той интонации, в которой слова уже почти не важны, важна только позиция. Он говорил, что она не имела права так делать. Она говорила, что не могла больше. Он говорил, что это её ответственность. Она говорила, что ответственность общая.
Они зашли на несколько кругов, прежде чем он понял, что ничего не решится сегодня ночью, попрощался и повесил трубку.
Он вышел в коридор и почти столкнулся с матерью.
Она стояла у двери маленькой комнаты в халате и тапочках. На лице у неё было выражение, которое он не сразу распознал — потому что оно не вязалось с ситуацией. Это не было ни расстройство, ни тревога, ни обида.
Мать выглядела довольной.
Не откровенно, не нагло — тонко, едва заметно. Уголки губ чуть приподняты. Глаза живые. Она прислушивалась к его разговору с Викой — это было очевидно. И то, что она слышала, её явно устраивало.
— Не спится, мам? — спросил он.
— Да вот, воды выпить хотела, — сказала она и прошла на кухню.
Он смотрел ей вслед.
И тут как будто детали, которые до этого лежали рассыпанными, вдруг сложились в одну картину.
Мать была одна. Ей было скучно. Дети выросли, разъехались, жизнь в маленьком городке шла своим тихим чередом, и в этой тихости не было ничего, что занимало бы её по-настоящему. Подруги, телевизор, огород — всё это было, но этого было мало для человека, который всю жизнь был центром семейной вселенной.
И тогда она придумала.
Не грубо, не жестоко — изящно, по-своему. Пожаловалась на здоровье так, чтобы Вика не могла не отреагировать. Вика всегда была совестливой, всегда чувствовала ответственность острее, чем он. Мать это знала. Мать знала своих детей очень хорошо.
Вика привезла её в Москву. Мать получила новую квартиру, новый быт, живых людей рядом. Потом, когда стало слишком тесно — потому что Вика всё-таки не из тех, кто долго терпит, это мать тоже знала, — она переехала к нему. И теперь он ссорится с Викой, а мать стоит в коридоре и слушает.
Он прошёл на кухню.
Мать сидела за столом со стаканом воды и смотрела в окно на ночной город. В Москве никогда не бывает по-настоящему темно — это он заметил ещё когда переехал. Всегда светятся окна, всегда что-то движется внизу.
— Мам, — сказал он и сел напротив.
— Что, Мишенька?
— Тебе нравится, что мы с Викой ругаемся?
Она повернулась к нему. Посмотрела внимательно.
— Что за глупости.
— Нет, не глупости. — Он говорил ровно, без злости. — Ты стояла и слушала. И выглядела довольной.
— Я вышла воды выпить.
— Мам. — Он сложил руки на столе. — Ты позвонила Вике и наговорила ей про здоровье. Она приехала, привезла тебя. Потом ты делала всё, что делаешь всегда — советовала, критиковала, давление мерила в нужный момент. Вика не выдержала и отправила тебя ко мне. Теперь мы с ней ругаемся, у кого ты будешь жить. И ты стоишь в коридоре и слушаешь.
Мать молчала. Это само по себе было красноречиво — обычно она не молчала.
— Тебе скучно, — сказал он. Не как обвинение — как констатацию факта. — Тебе там скучно одной. Ты придумала, как всё это устроить, и устроила. Это довольно умно, если честно.
— Ты говоришь ужасные вещи, — произнесла она наконец.
— Я говорю то, что вижу.
— Я больна. У меня сердце…
— Мам. — Он посмотрел ей в глаза. — Мам, не надо.
Она замолчала снова. За окном проехала машина, мазнула светом по потолку кухни.
— Теперь, мама, я понимаю, почему моя сестра выгнала тебя из дома, — сказал он тихо. — Не потому что она плохая дочь. А потому что ты не оставила ей другого выхода.
Мать смотрела на него долго. Потом что-то в её лице изменилось — не резко, а медленно, как меняется свет под вечер. Ушла эта едва заметная удовлетворённость, ушла и поза мученицы. Осталось что-то другое — усталость, может быть. Или что-то похожее на честность.
— Там очень тихо, — сказала она. — Ты не представляешь, как там тихо.
Он не сразу ответил.
— Представляю, — сказал он наконец. — Но, мам, это не значит, что можно вот так.
Она кивнула — едва заметно. Взяла стакан, сделала глоток.
Утром он позвонил Вике.
— Слушай, — сказал он, когда она взяла трубку. — Я вчера с ней поговорил. Кажется, я понял, что происходит.
Он рассказал ей то, что понял ночью на кухне. Вика слушала молча. Потом долго не говорила.
— Ты думаешь, она специально? — спросила Вика наконец.
— Я не думаю, что она сидела и планировала по пунктам. Но она умная женщина, Вик. Она знает, на какие кнопки нажимать. Ты всегда реагировала на её здоровье острее всех.
— Боже мой, — сказала Вика. Потом помолчала. — Я несколько месяцев…
— Я знаю.
— Я скорую вызывала.
— Я знаю.
— Господи. — Голос у неё был растерянный. — Миша, что нам делать?
— Отвезём её обратно, — сказал он. — Вдвоём. Поедем, посмотрим, как там у неё всё устроено, что можно сделать, чтобы ей не было так тихо. Может, есть какие-то курсы для людей её возраста, кружки, не знаю. Может, попробовать найти ей компанию. Но жить с нами она не будет — ни у тебя, ни у меня. Так не работает.
Вика немного помолчала.
— Ты думаешь, она согласится?
— Посмотрим, — сказал он. — Но сначала я хочу, чтобы мы с тобой сказали ей это вместе. Спокойно. Без ссоры.
Через два дня они ехали втроём на вокзал — Миша, Вика и мать с её клетчатым баулом и чемоданом на колёсиках.
Мать молчала большую часть дороги. Не с обиженным видом, как тогда в машине у Андрея, — просто молчала. Смотрела в окно на московские улицы, на людей, на серое февральское небо.
На вокзале, когда объявили её поезд, она вдруг обернулась к ним обоим и посмотрела — сначала на Вику, потом на Мишу.
— Вы оба похожи на отца, — сказала она. — Он тоже всегда докапывался до сути.
— Это комплимент? — спросил Миша.
Она не ответила — взяла чемодан и пошла к перрону. Потом остановилась, не оборачиваясь.
— Звоните, не забывайте мать.
— Позвоним, — сказала Вика.
Они стояли и смотрели, как она идёт — прямо, без спешки, с баулом в одной руке и чемоданом в другой. Маленькая, упрямая, непростая женщина, которая умела добиваться своего так, что никто сразу не мог понять, как именно это произошло.
— Ты на неё злишься? — спросила Вика.
Миша подумал.
— Нет, — сказал он. — Я понимаю её. Это хуже, чем злиться.
Вика взяла его под руку.
Поезд тронулся. Они стояли на перроне ещё немного, пока состав не скрылся за поворотом, а потом пошли к выходу — рядом, как в детстве, когда они возвращались из школы и она, старшая, держала его за руку, потому что так было положено.
Той же ночью мать позвонила — она уже была дома, в своём городе, в своей квартире.
— Доехала, — сказала она. — Всё нормально. Тихо.
— Хорошо, мам, — сказал Миша.
— Тут Нюра Смирнова, соседка, говорит, что при клубе открылись какие-то занятия. Для пенсионеров. Не знаю, что за ерунда.
— Сходи, посмотри.
— Там, наверное, одни старухи.
— Мам, тебе семьдесят.
— Ну и что, — сказала она с привычным достоинством. — Я то ещё в уме.
— В этом я не сомневаюсь, — сказал он, и, кажется, она услышала в его голосе улыбку, потому что на том конце тоже стало чуть теплее.
— Спокойной ночи, Мишенька.
— Спокойной ночи, мам.
Он повесил трубку и долго ещё сидел в темноте — думал о том, что любовь и манипуляция иногда живут так близко друг к другу, что граница между ними едва различима. И что самое сложное — это не злиться, а понимать.
