— Твои родители пришли к нам в шесть утра в выходной со своими ключами, чтобы проверить, добросовестная ли я жена! Они перерыли всё моё бельё и отчитали меня за пыль на шкафу, а ты стоял и поддакивал! Ты не мужик, ты — марионетка! Больше я с вами со всеми не хочу иметь никаких дел! — ровным, лишенным эмоций голосом произнесла Лида, бросая мокрую тряпку в кухонную раковину. Шлепок мокрой ткани о нержавейку прозвучал неприятно и резко, словно пощечина.
Она стояла спиной к мужу, уперевшись руками в столешницу, и смотрела, как мыльная пена медленно сползает к сливу. Внутри у неё было пусто и стерильно, как в операционной после кварцевания. Никакой обиды, никакой горечи — только брезгливость, липкая и тягучая, которую хотелось смыть с кожи вместе с утренним визитом.
Денис сидел за столом, ковыряя вилкой в остывшей яичнице. Он выглядел помятым, с отпечатком подушки на щеке, и всем своим видом демонстрировал усталое раздражение человека, которого незаслуженно пилят.
— Ну началось, — протянул он, отправляя в рот кусок бекона. — Лид, вот только давай без пафоса. «Марионетка», «не хочу иметь дел»… Самой не смешно? Люди просто заехали проведать, пирожки завезли. Горячие, между прочим. А ты устроила представление.
— В шесть утра, Денис. В шесть ноль пять, если быть точной, — Лида медленно повернулась. Её лицо было серым от недосыпа, но глаза смотрели сухо и колюче. — Мы спали. Я была без одежды. Ты понимаешь значение слова «спали»?
Она вспомнила этот звук, от которого проснулась час назад. Скрежет металла о металл. Сначала ей показалось, что кто-то ковыряется в замке отмычкой. Сердце ухнуло куда-то в желудок, липкий страх сковал тело. Она толкнула Дениса, тот лишь замычал во сне. А потом щелчок, поворот ригелей, мягкий скрип петель и уверенные, хозяйские шаги в коридоре. Не крадущиеся шаги воров, а тяжёлая поступь людей, которые пришли к себе домой.
— У мамы режим, ты же знаешь, — Денис пожал плечами, не поднимая глаз от тарелки. — Они встают в пять. Пока собрались, пока доехали — вот и шесть. Не сидеть же им под дверью, раз у них есть ключи. Они хотели сделать сюрприз.
— Сюрприз? — Лида горько усмехнулась. — Сюрприз — это когда твой отец входит в спальню, включает верхний свет и громко говорит: «Подъем, молодежь!». А твоя мать в это время уже гремит кастрюлями на моей кухне. Ты хоть понимаешь, как это выглядело? Я натягивала одеяло до подбородка, пока твой папаша рассуждал о том, что воздух в комнате спертый и надо чаще проветривать. А ты лежал рядом и улыбался, как идиот.
Денис с грохотом опустил вилку. Звук металла о фаянс заставил Лиду вздрогнуть, но она не отступила.
— Хватит делать из них монстров! — рявкнул он. — Отец просто заботится о здоровье. А мама… Она хотела как лучше. Она увидела, что у нас бардак, и решила помочь. Скажи спасибо, что она вообще взялась за уборку, пока ты дрыхла до обеда.
— До какого обеда? Было раннее утро воскресенья! — Лида почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. — И это не помощь, Денис. Это обыск. Твоя мать не просто протерла пыль. Она полезла в шкаф. В наш платяной шкаф.
Картинка всё ещё стояла перед глазами. Свекровь, Тамара Павловна, в своем неизменном сером плаще, который она даже не сняла, стояла у открытого шкафа. Её руки перебирали стопки постельного белья, бесцеремонно выдергивая оттуда простыни. «Синтетика, Дениска, сплошная синтетика, — бубнила она, щупая ткань, как базарная торговка. — Тебе на таком спать вредно, потеть будешь». А потом её палец скользнул по верхней полке, где лежали зимние свитера, и она демонстративно стряхнула серый комок пыли прямо на пол.
— Мама права, пыли там было с палец толщиной, — буркнул Денис, снова принимаясь за еду. Аппетит у него, похоже, не пострадал. — Тебе сложно было протереть? Она, между прочим, астматик. Ей дышать тяжело.
— Она не живет здесь, Денис! Ей здесь нечем дышать, потому что это не её квартира! — Лида шагнула к столу, нависая над мужем. — Но дело даже не в пыли. Дело в том, что ты лежал в кровати, чесал пузо и кивал каждому её слову. «Да, мам, конечно, мам, Лида не успевает, мам». Ты хоть раз попробовал её остановить? Хоть раз сказал: «Мама, выйди, мы оденемся»? Нет. Ты лежал и ждал, пока она закончит ревизию.
— Я уважаю своих родителей, — отрезал Денис, вытирая губы салфеткой. — И тебе бы поучиться. А не стоять тут с видом оскорбленной королевы. Подумаешь, бельё переложили. От тебя не убудет. Зато теперь порядок.
Лида посмотрела на него так, словно видела впервые. Перед ней сидел не мужчина, с которым она прожила два года, а капризный, перекормленный мальчик, уверенный, что весь мир вращается вокруг его удобства и маминых пирожков. На столе, рядом с его локтем, лежала связка ключей — та самая, которую, как она думала, у свекров забрали ещё полгода назад. Блестящий металл на фоне клетчатой скатерти казался насмешкой.
— Ты прав, — тихо сказала она, отходя к окну. — От меня не убудет. Потому что меня здесь больше не будет.
Денис лишь фыркнул, наливая себе чай из заварочного чайника, который Тамара Павловна переставила с привычного места на полку выше, потому что «так красивее».
— Ой, да ладно тебе. Перебесишься. Иди лучше поешь, пироги с капустой, твои любимые. Мама специально для тебя пекла, старалась.
Лида смотрела в окно на серый двор, залитый утренним дождем. Там, внизу, у подъезда, наверняка еще остался след от шин их машины. Родители уехали всего десять минут назад, оставив после себя запах нафталина, переставленную посуду и ощущение, что по душе прошлись грязными сапогами. Но самое страшное было не в этом. Самое страшное сидело сейчас за её столом, пило чай и искренне не понимало, почему жена недовольна тем, что её жизнь вывернули наизнанку под светом люстры в шесть утра.
Лида молча развернулась и вышла из кухни, оставив мужа наедине с недоеденным пирогом и его непоколебимой уверенностью в собственной правоте. В спальне всё ещё стоял тяжёлый, сладковатый запах духов Тамары Павловны — «Красная Москва» или что-то очень похожее, въедливое, забивающее ноздри. Двери шкафа-купе были распахнуты настежь, словно рот, готовый проглотить остатки её личного пространства.
Она подошла к полкам. Зрелище было безупречным и оттого тошнотворным. Её вещи, ещё вчера лежавшие в привычном, удобном для неё беспорядке, теперь были сложены в идеальные стопки, как в казарме. Футболки — по цветам, джинсы — швом к шву. Это была не забота, это была метка территории. Чужая рука прикасалась к каждой тряпке, оценивала ткань, выносила вердикт чистоте и качеству. Лида провела пальцем по стопке свитеров и почувствовала, как к горлу подступает ком. Ей казалось, что вещи стали липкими.
Но самое страшное ждало в выдвижном ящике с бельём. Лида рывком потянула его на себя. Кружевные комплекты, которые она покупала для особых случаев, хлопковые трусики для сна — всё было пересортировано. Бюстгальтеры сложены чашка в чашку, трусы скручены в тугие, безжизненные рулоны. Сверху лежал листок бумаги, вырванный из блокнота, на котором размашистым почерком свекрови было написано: «Купи хозяйственное мыло, кружево отбеливать надо».
Лида почувствовала, как горят щёки. Это было уже не вторжение, это была гинекологическая проверка без перчаток прямо посреди её спальни. Она резко схватила стул, придвинула его к антресоли и достала чемодан. Пыльный, тёмно-синий, он глухо ударился об пол. Звук молнии прозвучал как скрежет ножа по стеклу.
В дверях появился Денис. Он всё ещё жевал, держа в руке надкушенный пирожок с капустой.
— Ты чего устроила? — его голос звучал лениво-раздражённо. — Опять этот цирк с чемоданом? Лид, ну взрослые же люди. Мама просто навела порядок. У тебя там чёрт ногу сломит, а она всё аккуратно сложила. Тебе же самой удобнее будет.
— Удобнее? — Лида выпрямилась, держа в руках охапку платьев, которые даже не стала складывать, просто швырнула их на дно чемодана. — Денис, твоя мать перебирала мои трусы. Ты понимаешь это? Она трогала моё нижнее бельё. Она решала, что мне носить, а что нет.
— Ой, да ладно тебе, — он махнул рукой, отчего крошки полетели на ковёр. — Она женщина, ты женщина. Чего там стесняться? Она сказала, что у тебя там половина вещей застиранные, синтетика дешёвая. Она о твоём здоровье печётся, дура.
— А в холодильнике она тоже о здоровье пеклась? — Лида шагнула к нему, заставляя мужа попятиться. — Я видела мусорное ведро на кухне, Денис. Там лежит банка соуса песто, которую я купила вчера. Там лежит упаковка сыра, который я даже не открыла. Почему?
— Потому что истёк срок годности! — выпалил Денис, чувствуя, что теряет почву под ногами. — Мама посмотрела даты. Она сказала, что этим отравиться можно. И кетчуп твой острый выкинула, у меня от него изжога, а ты всё равно покупаешь. Мать хоть следит за тем, что я ем, в отличие от тебя!
— Сыр был свежий, Денис. Я купила его вчера вечером. Срок годности там до следующего месяца, — голос Лиды стал пугающе тихим. — Она выбросила его, потому что это не «Российский», который она привыкла покупать. Ей не понравился запах плесени, который должен быть у бри. Она выкинула две тысячи рублей в помойку, просто потому что не знает, что это такое.
Она вернулась к шкафу и начала сгребать косметику с туалетного столика. Флаконы летели в чемодан вперемешку с одеждой. Денис наблюдал за этим с нарастающей паникой, смешанной со злостью. Он привык, что Лида может поворчать, но всегда остывает. Сейчас она действовала механически, как робот.
— Положи на место! — крикнул он, наконец проглотив кусок. — Ты ведёшь себя как истеричка! Родители приехали помочь, привезли еду, убрались, а ты нос воротишь. Да любая другая баба в ноги бы поклонилась такой свекрови!
Лида замерла. Её взгляд упал на маленькую корзинку в углу шкафа, где обычно лежали запасные ключи от машины и дачи. Сейчас там пустовало одно место. То самое, где должны были лежать дубликаты от этой квартиры. Те самые, которые они торжественно забрали у Тамары Павловны полгода назад после того, как она пришла «полить цветы» и осталась на неделю.
— Откуда у них ключи, Денис? — спросила она, не оборачиваясь.
— Что? — он явно не ожидал этого вопроса.
— Ключи. Ты сказал утром, что у них есть свои ключи. Мы забрали их комплект шесть месяцев назад. Я лично видела, как ты положил их в эту коробку.
В комнате повисла тишина. Было слышно лишь, как тикают настенные часы — подарок свекров на новоселье. Денис переступил с ноги на ногу, его взгляд забегал по комнате, избегая встречи с глазами жены. Он выглядел как школьник, пойманный с сигаретой.
— Ну… я дал, — буркнул он, глядя в пол.
— Когда?
— Неделю назад. Когда к ним ездил колеса менять. Мама просила. Сказала, мало ли что случится. Вдруг пожар, или трубу прорвёт, а нас нет. Или ты ключи потеряешь. Ей так спокойнее, Лид. Она же переживает.
— Ты отдал ключи от нашего дома, не спросив меня? Тайком? — Лида закрыла глаза, чувствуя, как внутри что-то окончательно обрывается. Это было хуже, чем перерытое бельё. Это было предательство.
— Да что такого-то?! — взвился Денис, переходя в наступление. — Это и моя квартира тоже! Мои родители дали нам денег на первоначальный взнос, если ты забыла! Они имеют право иметь доступ к своему вложению! А ты ведёшь себя так, будто это бункер секретный. Скрываешь что-то? Любовника боишься привести?
Он пытался задеть её, уколоть побольнее, чтобы оправдать собственную трусость. Но Лида уже не реагировала на его выпады. Она захлопнула крышку чемодана и с силой вдавила её, чтобы застегнуть молнию. В этой квартире больше не осталось воздуха. Пространство было отравлено, каждый угол пропитан чужим контролем и липким страхом Дениса перед мамочкой. Она поняла, что борется не с родителями. Она борется с мужем, который давно и добровольно сдался в плен.
Звук застегивающейся молнии на чемодане подействовал на Дениса как удар хлыста. До этого момента он, кажется, верил, что всё ограничится привычным ворчанием, обиженным молчанием до вечера и примирительным сексом перед сном. Но теперь, глядя на собранную сумку, он понял: его комфортный, устроенный мамой мирок даёт трещину. Страх перед переменами мгновенно трансформировался в агрессию.
— Ты серьёзно собралась валить? Из-за того, что мама выбросила просроченный сыр? — Денис шагнул вперёд, перекрывая выход из спальни. Его лицо пошло красными пятнами, а губы скривились в знакомой, до боли неприятной гримасе. Лида с ужасом узнала это выражение — точно так же поджимала губы Тамара Павловна, когда видела на плите не идеально чистое полотенце.
— Я ухожу не из-за сыра, Денис. Я ухожу, потому что в этой квартире нас трое. И двое из нас — ты и твоя мать — считают меня лишней, — спокойно ответила Лида, ставя чемодан на пол. Колесики глухо стукнули о ламинат.
— Да кто ты вообще такая, чтобы так говорить о моей матери? — голос Дениса сорвался на визгливые ноты. Он больше не был похож на мужа. Сейчас перед ней стоял разъяренный собственник, у которого отбирают игрушку. — Ты хоть помнишь, на чьи деньги куплена эта квартира? Ты бы до сих пор по съемным халупам мыкалась, если бы родители не дали нам на первый взнос! Это их стены, их пол, их мебель! Они имеют полное право приходить сюда хоть ночью, хоть в противогазах, и проверять, не засрала ли ты их имущество!
Лида смотрела на него и чувствовала, как внутри умирает последняя капля жалость. Вместо неё поднималась холодная, расчетливая злость.
— Давай посчитаем, Денис, — её голос был тихим, но твердым, как сталь. — Твои родители дали триста тысяч рублей три года назад. Квартира стоила пять миллионов. Остальное — ипотека, которую мы платим из общего бюджета. Большая часть которого — моя зарплата, потому что ты полгода искал себя, сидя на диване. Триста тысяч — это цена моей свободы? Это цена того, что я должна терпеть чужие руки в своём белье?
— Не смей считать чужие деньги! — взвизгнул Денис, и Лида отчетливо услышала интонации свекрови. — Ты неблагодарная дрянь. Мать мне говорила, что ты такая. «Пригрел змею», говорила. Ты здесь никто, приживалка. Тебя пустили в семью, дали крышу, а ты нос воротишь от помощи.
Он начал ходить по комнате, размахивая руками. Его движения стали дергаными, резкими. Он хватал вещи со стола и швырял их обратно, имитируя бурную деятельность.
— Посмотри на этот свинарник! Пыль на карнизе! Разводы на зеркале! Мама права — ты никчемная хозяйка. Тебе должно быть стыдно, что пожилая женщина, гипертоник, вынуждена лазить с тряпкой по верхам, пока ты дрыхнешь! Ты должна была проснуться, упасть ей в ноги и сказать спасибо! А ты? Выгнала её! Хамка!
Лида молча наблюдала за этой трансформацией. Это был уже не Денис. Это была Тамара Павловна в мужском теле. Те же фразы, те же обвинения, та же уверенность в своей непогрешимости. Он не защищал её, свою жену. Он защищал систему, в которой вырос, систему, где личность подавляется, а границы стираются ради «общего блага».
— Ты говоришь её словами, Денис. У тебя нет ни одной своей мысли, — сказала Лида, берясь за ручку чемодана. — Ты даже злишься так же, как она.
— А ну стоять! — он рванулся к ней и схватил за локоть. Пальцы больно впились в кожу. — Ты никуда не пойдешь, пока не наведешь порядок! Сейчас же разбирай этот чемодан. Живо! Верни всё на полки, как мама сложила. Чтобы было идеально. А потом возьмешь телефон, позвонишь ей и извинишься. Скажешь, что была неправа, что у тебя ПМС или что ты там обычно придумываешь. Ты будешь умолять её простить нас за то, что выставила за дверь.
Его глаза были безумными. В них не было любви, не было даже привычки. В них горел фанатичный огонь послушания перед высшей силой — его родителями. Он искренне верил, что может приказать ей, сломать её через колено, заставить подчиниться этому безумному укладу.
Лида медленно перевела взгляд на его руку, сжимающую её локоть, потом — прямо ему в глаза.
— Убери руки, — произнесла она так тихо, что Денис на секунду опешил. В этом тоне не было угрозы, только констатация факта. — Если ты сейчас же меня не отпустишь, я закричу. И поверь, соседи услышат не то, какая я плохая хозяйка, а то, как ты бьешь жену.
Денис разжал пальцы, словно обжегся. Он отступил на шаг, тяжело дыша, но его лицо всё ещё выражало смесь презрения и торжества. Он был уверен, что она блефует. Что никуда она не денется из этой «благословенной» родителями квартиры.
— Ты пожалеешь, — прошипел он. — Ты приползешь обратно. Кому ты нужна, разведенка с прицепом из своих амбиций? Мама найдет мне нормальную, домашнюю, которая будет ценить заботу. А ты сгниешь в одиночестве.
— Может быть, — Лида поправила рукав свитера, скрывая красные следы от его пальцев. — Но я буду спать в своей постели, и никто не будет пересчитывать мои трусы по утрам.
Она покатила чемодан к выходу из спальни. Денис не двигался, он стоял посреди комнаты, уперев руки в бока — поза, скопированная с отца, когда тот отчитывал их за перерасход воды. Вокруг него в идеально сложенных стопках белья и сверкающих чистотой поверхностях царил мертвый, казарменный порядок, в котором не было места жизни. Лида чувствовала, как с каждым шагом к входной двери воздух становится чище, словно она выбиралась из глубокого, сырого подвала на поверхность. Но она знала, что последний бой ещё впереди. Уйти просто так ей не дадут. Система своих рабов не отпускает.
Лида докатила чемодан до прихожей. Колёсики глухо, обречённо простучали по стыкам ламината, отмеряя последние метры её присутствия в этой квартире. Она не плакала, не дрожала — внутри выжженная пустыня сменилась ледяным спокойствием хирурга, ампутирующего гангренозную конечность.
Она вернулась на кухню, где Денис всё ещё стоял, тяжело дыша, с перекошенным от бессильной злобы лицом. На столе, среди крошек от того самого маминого пирога, стояла грязная пепельница — Денис курил прямо здесь, когда нервничал, хотя Лида сотни раз просила выходить на балкон. Сейчас это было даже кстати.
Лида медленно стянула с безымянного пальца тонкий золотой ободок. Кольцо соскользнуло легко, словно само хотело сбежать. Она разжала пальцы над пепельницей. Золото упало в серый пепел и окурки с тихим, едва слышным звяканьем. Туда же, следом, полетела связка ключей от квартиры.
— Ты что творишь? — Денис дернулся, словно его ударили током. — Это золото! Мама выбирала это кольцо, оно денег стоит! Ты совсем с катушек слетела?
— Вот именно, Денис. Мама выбирала, — Лида вытерла руки влажной салфеткой, брезгливо бросив её рядом с пепельницей. — Пусть заберет обратно. Считай это компенсацией за те триста тысяч, которыми вы меня попрекаете. Я возвращаю тебе твою жизнь. Вместе с пылью, грязной посудой и мамиными инструкциями по укладке трусов.
Денис побагровел. Он шагнул к ней, загораживая проход, но в его позе больше не было угрозы — только жалкая, липкая паника брошенного ребенка, который вдруг осознал, что нянька уходит навсегда.
— Ты не посмеешь, — просипел он, брызгая слюной. — Кому ты там нужна? Ты же никто без меня! Я тебя из грязи вытащил, в квартиру прописал! Да ты приползёшь через неделю, будешь у двери скулить, чтобы пустили!
— Я лучше буду спать на вокзале, чем проснусь и увижу твою мать, роющуюся в моих вещах, — Лида посмотрела на него с таким откровенным презрением, что Денис отшатнулся. — Посмотри на себя, Денис. Тебе тридцать два года, а ты до сих пор пуповину не перерезал. Ты не мужик. Ты — придаток к своей матери. Функциональная единица для её развлечения. Она играет тобой в «дочки-матери», а ты и рад.
— Заткнись! Не смей трогать мать! — взвизгнул он, сжимая кулаки. — Она святая женщина! Она жизнь положила, чтобы у нас всё было!
— У нас ничего не было, Денис. Было только у неё. И теперь у неё есть ты, целиком и полностью. Поздравляю. Ты — идеальный домашний питомец. Кастрированный, сытый и послушный. Сиди и жди команды.
Лида обошла его, стараясь не задеть даже рукавом куртки. Ей казалось, что само касание к нему теперь заразно. Она взялась за ручку чемодана, чувствуя холод металла. Это была единственная реальная вещь в этом театре абсурда.
Денис бросился за ней в коридор, хватая ртом воздух.
— Вали! — заорал он ей в спину, когда она уже открывала замок. — Вали к чёрту! Чтобы духу твоего тут не было! Я сейчас же позвоню маме, она приедет, мы всё отпразднуем! Найду себе нормальную, не такую стерву!
Лида не обернулась. Она переступила порог, и подъездный воздух, пахнущий сыростью и старой краской, показался ей слаще альпийских лугов. Она аккуратно, без хлопка, закрыла за собой дверь. Щелчок язычка замка прозвучал как выстрел с глушителем.
Денис остался один в тишине прихожей. Его грудь ходила ходуном. Он смотрел на закрытую дверь, ожидая, что она вот-вот откроется, что Лида вернется, начнет извиняться, плакать. Но за дверью слышался лишь удаляющийся гул лифта.
Он медленно сполз по стене на пол, обхватив голову руками. В квартире повисла тяжёлая, звенящая пустота. Взгляд его упал на зеркало шкафа-купе — там отражался одинокий, помятый мужчина в мятых трениках, сидящий на полу в идеально убранной квартире, которая теперь казалась склепом.
Внезапно тишину разорвал резкий, требовательный звонок домофона.
Денис вздрогнул. Он знал, кто это. Он знал это ещё до того, как поднял трубку. Дрожащей рукой он нажал кнопку ответа.
— Дениска! — бодрый, пронзительный голос матери ударил по ушам, не требуя приветствий. — Мы тут в окно видели, как эта твоя фифа с чемоданом вышла и в такси села. Уехала, слава богу? Ну и отлично! Открывай давай, мы с отцом в магазине были, купили контейнеры для круп. А то у тебя там бардак, всё в пакетах, жучки заведутся. Сейчас поднимемся, всё пересыплем как надо! И шторы я новые присмотрела, те, что она повесила — убожество, свет крадут…
Денис слушал этот поток слов, чувствуя, как невидимая петля затягивается на его шее. Он посмотрел на пепельницу в кухне, где в сером прахе блестело обручальное кольцо.
— Да, мам, — тихо, безжизненно произнес он, нажимая кнопку открытия двери. — Открываю. Заходите.
Он повесил трубку и остался стоять в коридоре, слушая, как внизу открывается тяжёлая металлическая дверь, впуская в его жизнь хозяев, которые теперь уже никогда не уйдут…
