Надежда Васильевна помнила тот день, когда Антон впервые привёл Машу домой, как помнят что-то очень светлое и немного щемящее — вроде запаха свежей сирени за окном или первого снега, который выпал неожиданно и сразу растаял. Маша тогда стояла в прихожей, чуть прижав локти к бокам, с тихой улыбкой, и смотрела на будущую свекровь такими внимательными карими глазами, что Надежда Васильевна сразу подумала: вот умница. Вот девочка с головой.
— Мама, познакомься, — сказал Антон, и в голосе его было столько гордости, что Надежда Васильевна невольно улыбнулась.
Маша протянула руку — не вяло, не нахально, а как-то по-человечески просто — и сказала:
— Здравствуйте. Я столько о вас слышала.
Они пили чай на кухне, и Маша спрашивала про рецепт пирога с капустой, просила показать старые фотографии, слушала рассказы про детство Антона с таким искренним интересом, что Надежда Васильевна потом сказала мужу, когда они уже легли спать:
— Хорошая девочка, Коля. Воспитанная.
Николай Петрович буркнул что-то и перевернулся на другой бок.
Так и повелось. Маша приходила часто, помогала на кухне, никогда не спорила, всегда благодарила. Надежда Васильевна сама не заметила, как привязалась к ней — не как к будущей снохе, а почти как к дочери. Иногда даже ловила себя на мысли, что повезло им с невесткой. Что бывает ведь всякое — скандалы, обиды, выяснения отношений. А тут такая тишь да гладь.
Свадьбу сыграли в конце сентября, когда листья уже начинали рыжеть, но дни ещё стояли тёплые. Гуляли весело, без лишней помпы — в небольшом кафе, с близкими, с живой музыкой. Надежда Васильевна плакала, когда выводили молодых, и сама смеялась над собой: вот дура сентиментальная. Маша в белом платье была красавицей, и Антон смотрел на неё так, что у матери снова защипало в глазах.
А накануне свадьбы, ещё летом, когда только стало ясно, что дело идёт к официальному, они с Николаем Петровичем долго говорили — как говорят взрослые люди о серьёзном, без лишних слов. Решили помочь молодым с жильём. Отдали немалую часть отложенного — то, что копили годами на разные случаи жизни. Родители Маши добавили столько же. Вместе набрали на первый взнос, а дальше ипотека — дело молодых, платить им.
§Квартира была хорошая — не огромная, но удобная, в новом доме, на четвёртом этаже. Светлая. С нормальной планировкой, где кухня отдельно от комнаты, а ванная достаточно просторная, чтобы не толкаться локтями. Надежда Васильевна съездила смотреть, одобрила и порадовалась за детей.
Вот тогда она, пожалуй, и почувствовала впервые что-то смутное — не тревогу даже, а лёгкое недоумение. Они стояли в пустой квартире — она, Антон и Маша — и Надежда Васильевна начала было говорить, что вот сюда хорошо бы поставить холодильник, а здесь — шкаф-купе, и кухню она присмотрела в одном магазине, там сейчас хорошая акция, — и Маша вдруг перестала кивать.
Просто перестала. Улыбка осталась, но стала чуть другой — вежливой, закрытой.
— Мы сами разберёмся, — сказала она. — Спасибо.
Надежда Васильевна не придала этому значения. Молодые, самостоятельные — всё правильно. Она бы и сама в их возрасте хотела обставить своё жильё по-своему. Это нормально.
Но потом началось обживание.
Молодые переехали быстро — вещей у обоих было немного, мебели тоже пока кот наплакал. Антон позвонил матери, сказал: приезжай, посмотришь, что получается. Надежда Васильевна обрадовалась, собрала сумку с домашними пирожками, которые Маша любила, и поехала.
Открыла дверь Маша — в домашнем, с телефоном в руке. Впустила, показала квартиру. Надежда Васильевна ходила, смотрела, и постепенно что-то начинало её беспокоить. Не в плохом смысле — просто она видела некоторые вещи иначе.
— Маша, вот стиральную машину — ты куда думаешь ставить?
— На кухню, — ответила та спокойно. — Там места больше.
— Ну на кухню… — Надежда Васильевна покачала головой. — Это, конечно, кто как привык, но в ванной удобнее, поверь. И пол там влагостойкий, и если что потечёт — не на кухне же. Я бы поставила в ванную.
— Мы поставим на кухню, — сказала Маша.
— Но…
— Мы уже решили.
Надежда Васильевна помолчала. Хорошо, ладно. Их право.
Потом разговор зашёл про кухонный гарнитур — его ещё не купили, только выбирали. Надежда Васильевна по старой привычке полезла в телефон, показала тот, который присмотрела раньше.
— Вот смотри, Маша. Хорошая фирма, и цвет практичный — не маркий. Ящики вместительные, я видела живьём, очень достойно.
Маша взглянула на фотографию и вернула телефон.
— Нам не нравится такой цвет.
— А какой вы хотите?
— Мы ещё смотрим. Но точно не этот.
Надежда Васильевна убрала телефон. Она почувствовала лёгкий укол — не обиду, нет, скорее растерянность. Она же не навязывалась. Она просто хотела помочь. Она хорошо разбиралась в домашнем хозяйстве, сама обустраивала не одну квартиру, знала, на что смотреть, где не прогадать. И потом — они же и её деньги вложили, она имела право хотя бы высказать мнение.
Антон в тот день был занят, возился с какими-то проводами в комнате. Вышел на голоса, посмотрел — всё тихо, всё нормально. Мать и жена стояли рядом и вполне мирно смотрели в телефон. Он и не вник.
Потом Надежда Васильевна приехала ещё раз — когда привезли встроенную технику и нужно было решить, как расставить. Она думала, что приехала помочь. Она искренне думала именно так.
Начали с коридора. Потом перешли на кухню. Надежда Васильевна предложила переставить холодильник ближе к окну — так удобнее, и свет лучше. Маша сказала, что нет, они поставят вот сюда. Надежда Васильевна сказала, что тут будет тесно, что она сто раз видела, как люди жалеют о таком решении. Маша повторила: нет, вот сюда.
Потом снова кухонный гарнитур. Маша показала тот, который они выбрали — глянцевый, светлый. Надежда Васильевна поморщилась невольно.
— Маша, глянец — это красиво, но непрактично. Каждый след видно, каждый палец. Ты же будешь тереть это бесконечно. Вот тот, который я показывала, — матовый, тёмный, скрывает всё. Возьмите лучше его, я ещё раз говорю — хорошее качество.
— Нам нравится этот, — сказала Маша ровно.
— Но ты подумай головой — ты же хозяйка, ты у плиты стоишь, тебе потом эти разводы вытирать…
— Я справлюсь.
— Маша…
— Надежда Васильевна. — Голос у Маши чуть изменился — стал тверже, суше. — Мы выбрали. Это наша кухня.
Надежда Васильевна на секунду замолчала, а потом сказала то, что думала:
— Квартира куплена и на мои деньги тоже. Я просто прошу тебя прислушаться — я же не враг тебе, я хочу как лучше. И гарнитур пусть будет тот, что я говорю, и машину поставьте в ванную, я тебе объясняю — так правильно, так удобнее будет…
Она не успела договорить.
— Ты чего в моей квартире раскомандовалась?! — Маша развернулась резко, и голос её — тот самый тихий, мягкий голос — вдруг оказался совсем другим. Громким. Острым. — Ты мне не мать! Ты мне вообще никто — ты мать мужа! Это моя квартира, я здесь хозяйка, и я сама решу, где стиральная машина, и какой гарнитур, и как вообще всё будет стоять! Ты не можешь прийти в мой дом и указывать мне, что делать! Деньги вложила добровольно — это не значит, что можно командовать!
Надежда Васильевна стояла и смотрела на неё.
Это было… странно. Это было так странно, что она не сразу нашла слова. Перед ней стояла невестка — та самая, которая просила рецепт пирога, которая смотрела семейные альбомы, которая говорила «здравствуйте» с такой тёплой улыбкой. И одновременно это была совершенно другая женщина. Чужая. С красными пятнами на щеках и злым блеском в глазах.
— Маша, — сказала Надежда Васильевна тихо.
— Всё. — Маша отвернулась. — Я прошу вас уйти. Сейчас.
В этот момент из комнаты вышел Антон.
Он увидел мать — бледную, с пакетом в руках, в котором так и лежали нетронутые пирожки. Увидел жену — с руками, сжатыми в кулаки, с тем странным чужим выражением на лице. И понял, что пропустил что-то важное.
— Что случилось?
Никто не ответил.
Он проводил мать до лифта. Надежда Васильевна не плакала — она была из тех женщин, которые не плачут при людях. Но руки у неё чуть дрожали, когда она нажимала кнопку в лифте, и это Антон заметил.
— Мама…
— Всё хорошо, — сказала она. — Иди к жене.
Дверь лифта закрылась.
Антон вернулся в квартиру. Маша стояла на кухне и смотрела в окно. Он сел на табурет — единственный пока табурет в этом ещё пустом, пахнущем ремонтом жилье — и долго молчал.
— Расскажи, что произошло, — сказал он наконец.
Маша рассказала. Со своей точки зрения — что свекровь лезет, указывает, настаивает, напоминает про деньги.
— Она напомнила про деньги?
— Да. Сказала, что квартира куплена и на её деньги тоже.
Антон кивнул. Он помолчал ещё немного, потом встал, подошёл к окну и стал смотреть на улицу рядом с женой.
Он думал.
Думал о том, что мать, конечно, бывает навязчивой. Что она любит давать советы. Что она привыкла, что её слушают. Он знал это всю жизнь, и это иногда тоже его раздражало — не сильно, но бывало. И всё же.
Он думал о Маше.
О той Маше, которую знал до свадьбы — спокойной, мягкой, умеющей договариваться. Он специально однажды спросил её — ты всегда такая тихая, не конфликтная? Она засмеялась тогда и сказала: просто незачем скандалить, если можно поговорить.
Он думал: где та Маша?
Потому что то, что он слышал сегодня через стену — крик, злость, чужой голос — это была не она. Или это была она — настоящая, та, которую он ещё не знал? Та, которая ждала, пока будет своя территория, свои стены, своя власть над пространством? И если так — что будет дальше? Что будет, когда родятся дети, когда придётся принимать решения не по поводу гарнитура, а по поводу чего-то действительно важного?
Он не хотел думать об этом. Но думал.
В тот вечер они почти не разговаривали. Маша спросила: ты злишься? Он ответил: нет. Это была неправда, но он ещё не понимал, как говорить правду о том, в чём сам не разобрался.
Следующие недели были внешне нормальными. Привезли гарнитур — тот, который выбрала Маша, глянцевый, светлый. Поставили стиральную машину на кухню. Расставили мебель так, как хотела Маша. Надежда Васильевна больше не приезжала — ждала, когда позовут. Антон звонил ей каждый день, как всегда, но про квартиру и про Машу почти не говорил.
А сам смотрел.
Он смотрел на жену другими глазами — не влюблёнными, а внимательными. Замечал, как она реагирует на замечания — любые, даже его. Как она говорит «мы решили», имея в виду «я решила». Как она умеет становиться тихой и мягкой — с подругами, с коллегами, с её собственными родителями — и совсем другой здесь, дома, на своей территории. Как будто квартира достала из неё что-то, что раньше было спрятано.
Он не осуждал её за это. Он пытался понять.
Но однажды вечером они снова заговорили о матери — Маша сказала что-то резкое, не особенно стараясь смягчить, — и он почувствовал, что понял.
Не осуждал. Просто понял, что не хочет так жить.
Не потому что мать важнее жены. Не потому что гарнитур или стиральная машина. А потому что он женился на одном человеке, а живёт с другим. Потому что та тихая улыбчивая Маша, которую он любил — она или притворялась тогда, или исчезла теперь. И в обоих случаях было что-то непоправимое.
Он долго откладывал разговор. Потом перестал откладывать.
Говорили долго — почти ночь. Маша сначала не понимала, потом злилась, потом плакала. Он сидел напротив и думал, что, может быть, она сейчас именно та — настоящая, с этими слезами. Но он уже не был уверен ни в чём.
— Ты из-за матери, — сказала она.
— Нет, — ответил он. — Я из-за нас.
Они подали на развод через месяц.
Квартиру продали. Это было тяжело — юридически, технически, морально. Делили деньги, возвращали родителям то, что те вложили. Надежда Васильевна, когда узнала, что сын разводится, долго молчала в трубку, а потом сказала: ты уверен? Он сказал: да. Она больше не спрашивала.
Маша уехала к своим родителям. Антон остался в старой комнате в родительской квартире — там, где вырос, где на стенах ещё висели какие-то детские рисунки, которые мать так и не сняла.
Надежда Васильевна принесла ему чай. Он сидел за столом и смотрел в чашку.
— Мам, — сказал он вдруг.
— Что?
— Прости, что так вышло. Что ты деньги вложила — и вот…
— Перестань, — сказала она резко, но без злобы. — Деньги — это деньги. Ты мне важнее.
Он кивнул.
Она поставила перед ним тарелку с пирожками — теми самыми, с капустой — и ушла на кухню мыть посуду.
За окном было уже темно и холодно — зима пришла незаметно, пока они все разбирались с квартирой, с гарнитуром, с жизнью. Антон взял пирожок, откусил. Тёплый. Как всегда.
Он подумал о том, что никогда не узнает, какой была настоящая Маша — та, до свадьбы, или та, после. Может быть, обе. Может быть, человек — это не одна версия, а много, и просто не всегда знаешь заранее, какая выйдет на свет, когда он окажется в своих стенах, на своей земле.
Он не злился на неё.
Но и возвращаться не хотел.
За стеной мать гремела кастрюлями, и это был такой привычный, такой домашний звук, что Антон вдруг почувствовал что-то вроде облегчения. Не радости — нет. Просто тихое, усталое облегчение от того, что худшее уже позади.
Он допил чай.
Завтра надо было идти на работу, потом — встретиться с другом, потом — позвонить юристу по последним документам. Жизнь не закончилась, она просто стала другой.
Надежда Васильевна заглянула в комнату:
— Ещё чаю?
— Нет, спасибо, — сказал он. — Я лягу, наверное.
Она кивнула. Хотела уйти, но остановилась в дверях.
— Антош.
— Что?
— Хорошая квартира была. Жалко.
Он посмотрел на неё и неожиданно для себя тихо засмеялся.
— Да, мам. Жалко.
Она тоже улыбнулась — чуть-чуть, углами губ — и вышла.
Он лёг, укрылся одеялом и долго смотрел в потолок старой комнаты, где всё было знакомо до каждой трещины. Думал ни о чём конкретном — или обо всём сразу. О том, что люди почему-то становятся собой только тогда, когда чувствуют себя в безопасности. И что это, наверное, правильно.
И что ничего уже не поделаешь.
Он закрыл глаза.
