— Ну, мы им задали жару, а? Олежек-то твой, Петрович, мужик вроде с понятием оказался. Душевный! — голос Романа был пропитан алкоголем и самодовольством. Он развалился на пассажирском сиденье, расслабленный и счастливый, и попытался по-свойски положить руку Карине на плечо.
Она дёрнулась, как от прикосновения чего-то гадкого. Его рука безвольно повисла в воздухе и шлёпнулась обратно ему на колено. Карина не смотрела на него. Её взгляд был вцепившейся мёртвой хваткой в лобовое стекло, в пролетающие мимо смазанные огни ночного города. Руки, обтянутые тонкими кожаными перчатками, с такой силой стискивали руль, что костяшки пальцев побелели. Подбородок был напряжён, а на идеально накрашенных губах не было и тени улыбки. Она молчала всю дорогу от ресторана. Это было тяжёлое, плотное молчание, которое, казалось, можно было потрогать руками.
— Ты чего молчишь, Карин? Обиделась, что ли? — он снова предпринял попытку, его пьяный мозг не мог уловить опасность, витавшую в сжатом пространстве автомобиля. — Да расслабься ты! Отличный вечер, все повеселились. Твоя начальница, эта… как её… Людмила, да? Огонь-баба! С чувством юмора.
Карина резко нажала на тормоз перед красным сигналом светофора. Машину качнуло вперёд, и Роман, не ожидавший этого, ткнулся носом в панель.
— Эй, ты чего! Аккуратнее! — он потёр ушибленное место, обиженно глядя на её непроницаемый профиль. Но она по-прежнему не удостаивала его взглядом, глядя на красный фонарь так, словно хотела прожечь его насквозь.
Оставшийся путь они проделали в полной тишине. Даже Роман наконец понял, что его весёлость здесь неуместна. Он надулся и отвернулся к окну, изображая обиду. Они припарковались, молча поднялись на лифте, молча вошли в квартиру. Он небрежно скинул ботинки, бросил пиджак на кресло и направился на кухню, уже забыв о своей обиде.
— Сделай чайку, а? Что-то в горле пересохло от их шампанского.
Это стало последней каплей. Она медленно закрыла за ним входную дверь, и щелчок замка прозвучал в прихожей как выстрел. Она не сняла пальто, не разулась. Она просто повернулась к нему, и её лицо было белым и страшным от сдерживаемой ярости.
— Ты опозорил меня перед моим начальником! Всю неделю я готовилась к этому ужину, а ты всё испортил своими идиотскими шутками и пьяной рожей! Да меня теперь уволят!
— Да ладно тебе, чего ты завелась? Нормально же посидели, — он попытался отмахнуться, включить привычный режим обесценивания её чувств. — Ну выпил немного, так все выпили. Что такого?
— Что такого?! — теперь она повысила голос, и в нём зазвенел металл. — Ты назвал Олега Петровича, генерального директора, «Петрушкой»! Ты рассказывал всей честной компании свой гнусный анекдот про сантехника, глядя прямо на его жену! Ты пытался похлопать по плечу финансового директора, человека, который старше тебя на двадцать лет и которого все называют на «вы»!
Он смотрел на неё, и пьяная весёлость медленно уступала место раздражению. Он не чувствовал вины, он чувствовал, что на него нападают.
— А что, нельзя было? Они что, не люди? Я просто был собой, вёл себя естественно! Это ты вечно ходишь с кислой миной, боишься лишнее слово сказать. Пытаешься казаться той, кем не являешься. Подстилка карьерная.
Она сделала шаг к нему. Её глаза потемнели.
— Естественно? Ты считаешь естественным нажраться как свинья и начать хамить человеку, от которого зависит вся моя карьера? Которому я три месяца доказывала, что я достойна этого проекта? А вишенкой на торте, Рома, стало то, что ты полез обниматься с его женой! Ты положил свою потную лапу ей на ягодицу, прямо у меня на глазах
— А что такого? Я просто комплимент женщине сделал! — он развёл руками, искренне не понимая сути претензий. На его лице, раскрасневшемся от выпитого, было написано пьяное недоумение. — Она улыбалась! Ей нравилось! Это ты у нас королева ледяная, вечно недовольная. Может, проблема в тебе, а не во мне?
Он перешёл в наступление, используя лучшую тактику защиты, которую знал. Его слова становились всё более грязными, нацеленными на то, чтобы ударить побольнее.
— Да ты меня просто стыдишься! Всегда стыдилась! Стыдишься, что я не такой, как твои холёные офисные крысы в дорогих костюмах. Что я могу говорить то, что думаю, и не лебезить перед каждым начальником. Ты притащила меня туда как собачку на поводке, чтобы я сидел смирно и вилял хвостом, когда надо! А я не собачка, Карина!
Он ткнул в себя пальцем, качнувшись. Багровые пятна пошли по его шее, выдавая подступающую злобу. Карина смотрела на него, и её первоначальная ярость начала трансформироваться во что-то другое, более холодное и острое, как осколок стекла.
— Собачка ведёт себя приличнее, Роман. Ты вёл себя как павиан в брачный период. — Её голос был ровным, лишённым всяких эмоций, и от этого её слова резали ещё сильнее. — Ты думаешь, Людмила улыбалась, потому что ей нравилось? Она улыбалась от неловкости, потому что её муж, мой генеральный директор, сидел рядом и сжимал кулаки под столом, глядя, как какой-то пьяный урод лапает его жену. Ты думаешь, они смеялись твоим шуткам? Они не смеялись с тобой, Роман. Они смеялись над тобой. Над жалким, нелепым клоуном, которого я имела глупость назвать своим мужем и привести на важное для меня мероприятие.
Каждое её слово было выверенным ударом. Она не кричала, она констатировала факты, и эта холодная констатация была для него унизительнее любого крика. Он чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Его привычные уловки не работали, его встречные обвинения разбивались о её ледяное спокойствие. Он был загнан в угол.
— Заткнись! — рявкнул он, делая шаг к ней. Воздух в прихожей загустел. — Ты ради своего кресла готова родную мать продать! Весь вечер на этого Петровича своего смотрела, как кошка на сметану. Думаешь, я не видел? Готова под любого лечь, лишь бы повышение получить!
Это была его последняя, самая грязная карта. Он ожидал, что она сорвётся, начнёт кричать в ответ, и тогда они сравняются в этом уродливом скандале. Но она лишь слегка наклонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на презрительное любопытство.
— Это всё, на что способен твой пропитый мозг? Свести всё к постели? Ты настолько жалок, что даже не можешь представить, что женщина способна добиться чего-то своим умом и трудом. Тебе проще думать, что все вокруг такие же ничтожества, как и ты сам.
И тут у него закончились слова. В его голове не осталось ни одного аргумента, ни одного оскорбления. Осталась только слепая, животная ярость от собственного бессилия. Он замахнулся.
Звук был коротким и хлёстким, как удар кнута. Голову Карины мотнуло в сторону. Она не вскрикнула, не охнула. Она просто замерла на несколько секунд, а потом медленно, очень медленно повернула голову обратно. На её щеке, прямо под скулой, начинало проступать багровое пятно. Она посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было ни боли, ни страха, ни обиды. Только лёд. Абсолютный, мёртвый лёд, в котором утонуло всё, что когда-то было между ними.
Эта тишина была страшнее любого крика. Роман тяжело дышал, глядя на дело рук своих. Он ожидал чего угодно, но не этого молчаливого, всепоглощающего презрения.
— Вот, — выдохнул он, сам не понимая, оправдывается он или утверждает свою победу. — Теперь заткнулась.
Роман простоял так несколько секунд, тяжело дыша через рот, как загнанный зверь. Он ожидал слёз, криков, ответного удара — чего угодно, что вернуло бы скандал в привычное, понятное ему русло. Но ледяное спокойствие Карины обезоруживало и злило одновременно. Он не победил. Он просто совершил что-то непоправимое и уродливое. Не в силах больше выдерживать её взгляд, он презрительно хмыкнул, будто ставя точку в споре, который проиграл.
— Дура, — бросил он в пустоту, развернулся и, шаркая ногами, побрёл в гостиную.
Через минуту оттуда донёсся глухой стук — это его тело грузно рухнуло на диван. Вскоре тишину квартиры заполнил его прерывистый, с присвистом, храп. Он спал. Пьяный, довольный своей силой, он просто отключился, оставив её одну в прихожей, с багровеющим следом его руки на щеке.
Карина не двигалась. Она слушала этот храп, этот уродливый звук, который был саундтреком их последних лет. Он был во всём: в его немытой посуде в раковине, в его разбросанных носках, в его пустых обещаниях и пьяных выходках. Удар не был причиной. Он был финальным аккордом, оглушительным и фальшивым, который наконец оборвал эту затянувшуюся партию.
Она медленно подняла руку и кончиками пальцев осторожно коснулась горящей щеки. Она не чувствовала боли. Она чувствовала лишь чужое, грубое прикосновение, которое нужно было стереть. Это было не оскорбление, а просто факт. Как грязь на пальто, которую нужно счистить. Она прошла в ванную, включила холодную воду и долго смотрела на своё отражение. На красивую, уставшую женщину с горящим пятном на лице. В её глазах не было ничего. Пустота. Выжженная земля, на которой больше ничего не вырастет.
Её действия после этого момента приобрели почти механическую точность. В них не было суеты, паники или отчаяния. Это была холодная, выверенная операция по извлечению себя из этой жизни. Она вернулась в прихожую, бесшумно достала из шкафа большую дорожную сумку и открыла её на кровати в спальне.
Она не стала сгребать вещи в охапку. Она действовала методично, как архивариус. Вот её деловые костюмы, которые он ненавидел, называя «бронежилетами». Она аккуратно сложила их один к другому. Вот её шёлковые блузки, которые она надевала на важные встречи. Вот её любимый кашемировый свитер, в котором было так уютно читать по вечерам. Она не брала ничего лишнего, ничего, что связывало бы её с ним. Фотографии в рамках остались стоять на комоде. Его подарки — безделушки, купленные по случаю — остались лежать в шкатулке. Она отсекала их совместное прошлое с точностью хирурга, удаляющего опухоль. Каждый сложенный предмет был стежком, зашивающим рану.
Из ванной она забрала свою косметичку, свой фен, свои кремы. Её полка опустела, и эта пустота рядом с его тюбиками с пеной для бритья и дезодорантом кричала громче любых слов. Затем она прошла в свой небольшой кабинет, отсоединила от проводов ноутбук — её главный рабочий инструмент, её окно в мир, где она была не «женой Ромы», а Кариной Андреевной, уважаемым специалистом. Собрала в папку документы: паспорт, диплом, трудовую книжку. Свою жизнь.
Чтобы выйти, ей нужно было пройти через гостиную, где на диване спал он. Она остановилась на пороге. Он лежал на спине, раскинув руки, его рот был приоткрыт, и из него вырывался всё тот же сиплый храп. От него пахло перегаром и чем-то кислым. Она смотрела на него без ненависти и без жалости. Она смотрела на него так, как смотрят на сломанную вещь, которую пора выбросить. Он больше не был её мужем, её мужчиной, её проблемой. Он был просто препятствием на её пути к двери.
Она обошла диван по широкой дуге, поставила сумку и папку у порога, бесшумно обулась, накинула пальто. Последний раз она обвела взглядом квартиру. Её дом, который в одночасье стал чужим. Она не чувствовала ностальгии. Она чувствовала лишь лёгкость. Огромную, почти физически ощутимую лёгкость, словно с её плеч сняли неподъёмный груз. Её рука легла на холодную ручку входной двери.
Щелчок замка, который она так и не успела повернуть, прозвучал в утренней тишине неестественно громко. Этого оказалось достаточно. С дивана донёсся сдавленный стон, потом шарканье, и в проёме гостиной показался Роман.
Он был омерзителен. Помятое, отёкшее лицо серого цвета, слипшиеся волосы, на футболке тёмное пятно от пролитого вчера вина. Он прищурился от тусклого света, пробивающегося в прихожую, и его взгляд, мутный от похмелья, сфокусировался сначала на сумке у её ног, а потом на ней самой — одетой, с папкой в руках, готовой уйти.
— Ты куда намылилась? — его голос был хриплым и скрипучим, как несмазанная дверная петля. В вопросе не было тревоги, только тупое, раздражённое недоумение.
Карина не ответила. Она просто смотрела на него, и её спокойствие, казалось, действовало на него как красная тряпка на быка.
— Я тебя спрашиваю! — он сделал шаг вперёд, хватаясь рукой за дверной косяк, чтобы удержать равновесие. — Что за маскарад с утра пораньше? Решила меня проучить? Сумку собрала? Молодец. А теперь поставь её на место и иди сделай мне кофе. Голова раскалывается.
Он говорил так, будто отдавал приказ прислуге. Будто вчерашнего удара не было. Будто всё можно было отмотать назад, запереть в клетку обычного бытового скандала. Но она знала, что клетка сломана.
— Я ухожу, Рома, — сказала она. Просто и буднично, словно сообщала, что идёт в магазин за хлебом.
До него начало доходить. Не раскаяние, не сожаление — нет. До его похмельного мозга медленно добирался факт бунта, факт неповиновения. Его лицо исказилось.
— Уходишь? Куда это ты уходишь? К мамке своей побежишь жаловаться, что муж тебя на место поставил? Или сразу к своему Петровичу? Думаешь, он тебя ждёт с распростёртыми объятиями? Такая стерва, как ты, никому не нужна!
Он пытался зацепить её, унизить, вернуть контроль. Но его слова отскакивали от её молчания, как горох от стены. Он видел, что не пробивает её защиту, и это бесило его ещё сильнее.
— Я тебе жизнь свою отдал! — выкрикнул он, и этот штамп прозвучал особенно фальшиво в утренней тишине. — Всё для тебя делал, а ты?! Ты всегда меня за говно считала! Всегда смотрела свысока! Тебе нужен был не муж, а аксессуар, который можно на твои вонючие корпоративы таскать!
— Ты сам себя считаешь говном, Рома, — её голос был таким же ровным и холодным. Она не спорила, она ставила диагноз. — И ты прав. Только ты не аксессуар. Ты балласт. Тяжёлый, грязный камень, который я тащила на себе все эти годы, надеясь, что он когда-нибудь превратится хоть во что-то ценное. Я ошиблась. Камень — он и есть камень.
Он задохнулся от её слов. Это было хуже пощёчины. Это было вскрытие, произведённое без анестезии.
— Ах ты… — он зарычал, ища самые грязные слова. — Дрянь неблагодарная! Да без меня ты бы до сих пор сидела в своей дыре! Это я тебя человеком сделал!
— Ты? — она впервые за всё это время позволила себе усмехнуться. Это была уродливая, короткая усмешка без капли веселья. — Ты не способен сделать человеком даже самого себя. Всё, что ты можешь — это пить, разглагольствовать о своей мнимой гениальности и завидовать тем, кто чего-то добился. Ты завидовал вчера всем, Рома. Моему начальнику, его жене, даже официанту, который был трезв и выполнял свою работу. Твоя жизнь — это сплошная чёрная зависть, залитая дешёвым алкоголем.
Он смотрел на неё, и в его глазах плескалась беспомощная ярость. Он проиграл. Окончательно и бесповоротно. И в последней отчаянной попытке ранить её, он выплюнул:
— Вали! Катись на все четыре стороны, подстилка карьерная! Но запомни, ты ещё приползёшь! Когда тебя твой Петрович поимеет и выкинет, ты приползёшь обратно, вот увидишь!
— Не увидишь, — отрезала она.
Карина повернулась, вставила ключ в замок и провернула его. Дверь открылась. Она не оглянулась. Она просто шагнула за порог, втянула в лёгкие свежий утренний воздух и потянула дверь на себя.
Щелчок закрывшегося замка был тихим и окончательным.
Роман остался один посреди прихожей. Он стоял, пошатываясь, в луче утреннего солнца, который высвечивал пылинки в затхлом воздухе квартиры. Он смотрел на дверь, за которой только что исчезла его жизнь. Но он не чувствовал ни любви, ни потери. Он чувствовал только звенящую в ушах пустоту и липкий, унизительный страх перед завтрашним днём…
