— Ты отдал мою годовую премию своей сестре на свадьбу?! Без моего ведома?! Это были мои деньги на отпуск! Ты сказал ей, что «мы» дарим ей путешествие? Какое «мы»?! Ты не вложил в этот конверт ни рубля! Звони ей сейчас же и требуй деньги назад, или я подаю заявление на кражу. Мне плевать, что она обидится, я не нанималась оплачивать банкеты твоей родне! — голос Дарьи не срывался на визг, он звучал как работающая на полных оборотах циркулярная пила, разрезающая вязкую тишину воскресного утра.
Евгений поморщился, с трудом разлепляя отекшие веки. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь плотные портьеры, казался ему сейчас личным врагом, специально направленным в глаза, чтобы усилить пульсирующую боль в висках. Во рту был привкус меди и вчерашнего дешевого коньяка, которым он так щедро запивал свой триумф. Он лежал на диване в гостиной, завернувшись в плед, и меньше всего на свете хотел сейчас решать финансовые вопросы. Ему хотелось минералки, тишины и, возможно, таблетку аспирина, а не разборок с женой, которая стояла над ним в домашнем халате, сжимая в руке пустую жестяную коробку из-под печенья, где еще вчера лежали аккуратные пачки купюр.
— Даш, ну чего ты начинаешь? — прохрипел он, пытаясь принять сидячее положение, но комната предательски качнулась, и он рухнул обратно на подушку. — Голова раскалывается. Дай воды, а? Потом поговорим.
— Воды? — переспросила она с ледяным спокойствием, от которого у него по спине пробежали мурашки. — Ты хочешь воды? А я хочу знать, почему в моем тайнике пусто. Я полезла проверить сумму, чтобы завтра оплатить бронь отеля, а там — воздух. Ты хоть понимаешь, что ты натворил?
Евгений тяжело вздохнул. Он знал, что этот разговор неизбежен, но надеялся, что Дарья обнаружит пропажу позже. Через неделю, через две. Когда эмоции от свадьбы улягутся, когда Ленка — его любимая младшая сестренка — уже улетит в свадебное путешествие, и возвращать деньги будет просто глупо и некрасиво. Он рассчитывал на эффект свершившегося факта. На то, что Дарья поворчит, попили́т, но смирится, ведь «не отбирать же подарок у молодых».
— Я не мог поступить иначе, — буркнул он, отворачиваясь к спинке дивана. — Там была вся родня. Дядя Миша из Сургута прилетел, тетя Валя… Они все смотрели. Что я должен был подарить? Сервиз? Или пять тысяч в конвертике, как бедный родственник? Я старший брат, Даша. Я должен был показать уровень.
— Уровень? — Дарья швырнула жестяную коробку на журнальный столик. Грохот металла о стекло заставил Евгения вздрогнуть всем телом. — Ты показал уровень за мой счет. Ты украл двести пятьдесят тысяч, которые я откладывала девять месяцев. Я отказывала себе в обедах, я не обновляла гардероб, я брала подработки по выходным. А ты просто взял их, чтобы пустить пыль в глаза своему дяде Мише?
Евгений наконец сел, свесив ноги с дивана. Его лицо, помятое и красноватое после вчерашнего, выражало смесь обиды и раздражения. Ему казалось несправедливым, что жена не понимает таких очевидных вещей. Вчера он был героем. Он помнил этот момент: музыка притихла, он встал с микрофоном, произнес трогательную речь о семейных узах, о том, что для сестры ему ничего не жалко. И потом, под аплодисменты зала, вручил пухлый конверт. Ленка визжала от восторга, мать смотрела на него с обожанием, гости уважительно кивали. Он чувствовал себя королем. А теперь Дарья пытается превратить его триумф в бытовую кражу.
— Не украл, а взял в долг у семейного бюджета, — поправил он её, стараясь придать голосу твердость, хотя язык заплетался. — Я верну. С премий, с халтур. Постепенно.
— Постепенно? — Дарья подошла ближе, и Евгений почувствовал запах её геля для душа — резкий, цитрусовый, совсем не успокаивающий. — Тур надо оплачивать завтра. Полную сумму. Ты вернешь мне двести пятьдесят тысяч до завтрашнего обеда? У тебя есть халтура на четверть миллиона за сутки?
— Ну не полетим мы никуда в этом месяце, подумаешь, трагедия! — взорвался он, не выдержав её давления. — Осенью полетим! Или зимой! Свет клином сошелся на этом море? У Ленки свадьба один раз в жизни! Ты можешь понять по-человечески? Я хотел сделать ей приятное. Она мечтала о Мальдивах. Я исполнил мечту сестры. Разве это преступление?
Дарья смотрела на него так, словно видела впервые. В её взгляде не было привычного тепла или даже раздражения. Там было чистое, дистиллированное презрение. Она видела перед собой не мужа, а жалкого позёра, который купил любовь родственников за её деньги.
— Ты исполнил мечту сестры, украв мечту у жены, — чеканила она каждое слово. — Ты не просто взял деньги. Ты меня унизил. Ты ведь даже не спросил. Ты знал, что я не дам. Ты знал, что это мои личные накопления, моя премия, к которой ты не имеешь никакого отношения. Твоя зарплата уходит на еду и коммуналку, Женя. Ты не умеешь копить. Но ты прекрасно умеешь тратить чужое.
Евгений потер лицо ладонями. Разговор заходил в тупик. Он надеялся на женскую эмоциональность, на то, что она покричит и успокоится, но Дарья вела себя как следователь на допросе. Никаких слез, никаких истерик с битьем посуды. Только факты и цифры.
— Ты меркантильная, — выплюнул он, пытаясь нащупать её уязвимое место. — Тебе бумажки дороже отношений. Я вчера смотрел на Ленку с мужем, у них глаза горят, они любят друг друга. А ты… Ты только о деньгах и думаешь. «Моя премия», «мой отпуск». А где «мы»? Мы семья или ООО «Рога и копыта»?
— «Мы» закончились в тот момент, когда ты открыл мой сейф, пока я была в душе, — отрезала Дарья. — Не пытайся перевернуть ситуацию. Ты не благородный рыцарь, Женя. Ты вор. Обычный домашний вор. И сейчас ты возьмешь телефон, наберешь Лену и скажешь ей, что произошла ошибка. Что ты перепутал конверты. Что в том конверте были чужие деньги.
— Ты больная? — Евгений вытаращил глаза. — Ты предлагаешь мне позвонить сестре на следующий день после свадьбы и потребовать подарок назад? Ты представляешь, как это будет выглядеть? Меня же засмеют! Мать меня проклянет!
— А мне все равно, как ты будешь выглядеть, — Дарья скрестила руки на груди. — Ты вчера выглядел очень богато. Настал момент платить по счетам. У тебя есть выбор: либо ты звонишь сам и объясняешь ситуацию как хочешь, хоть ври про долги мафии, хоть про ипотеку, либо звоню я. Но если позвоню я, Женя, я не буду подбирать слова. Я расскажу всем: твоей маме, тете Вале, дяде Мише и, главное, жениху Лены, откуда взялись эти деньги. Я распишу им твою щедрость в красках. Выбирай.
Евгений замер. Он представил эту картину. Общий чат родственников, где Дарья выкладывает правду. Звонок новоиспеченному мужу сестры, который, кстати, был парнем небедным и смотрел на Евгения слегка свысока. Если он узнает, что «щедрый брат» украл деньги у жены… Это был бы конец. Конец его репутации, конец уважению, конец всему тому образу успешного мужчины, который он так старательно лепил годами.
— Ты не сделаешь этого, — неуверенно произнес он. — Это позор. Это вынос сора из избы.
— Телефон, Женя, — Дарья протянула руку ладонью вверх. — Или ты звонишь, или я пишу в чат. Время пошло. У тебя одна минута, чтобы найти яйца, которые ты вчера так гордо демонстрировал за столом.
Евгений оттолкнул протянутую ладонь жены, словно ей была не пустая рука, а заряженный пистолет. Этот жест вышел дерганым, жалким, совсем не таким уверенным, каким он хотел бы казаться. Головная боль, казалось, решила расколоть его череп надвое именно в этот момент, не давая сосредоточиться на защите. Он чувствовал себя загнанным в угол зверем, но зверем, который всё ещё надеется, что охотник просто блефует.
— Ты сейчас на эмоциях, Даша, — пробормотал он, стараясь не смотреть ей в глаза. Он поднялся с дивана, шатаясь, и направился в сторону кухни. Ему жизненно необходимо было выпить, хотя бы воды, чтобы смыть этот липкий страх и горечь похмелья. — Какие звонки в девять утра? Люди спят. У них первая брачная ночь была, имей совесть! Ты хочешь ворваться к молодоженам с истерикой из-за денег? Это пошло.
Дарья не преградила ему путь, но пошла следом. Её шаги по ламинату были бесшумными, как у хищника, выслеживающего раненую добычу. В кухне было светло и стерильно чисто — полная противоположность тому хаосу, который царил сейчас в душе Евгения. Он схватил графин с водой, налил стакан до краев, расплескав немного на столешницу, и жадно припал к нему губами.
— Пошло — это воровать у жены, пока она моется в душе, — её голос звучал прямо у него за спиной, ровный и холодный, как кафель на стене. — Пошло — это строить из себя олигарха, когда у тебя в кармане дырка от бублика. Ты говоришь про совесть? Женя, давай посчитаем твою совесть. Доставай калькулятор.
Евгений с грохотом поставил пустой стакан в раковину и развернулся. Его начинала трясти мелкая дрожь — смесь алкогольной интоксикации и нарастающего гнева. Почему она не может просто заткнуться? Почему она всё измеряет этими бумажками?
— Опять ты за своё! — рявкнул он, и тут же поморщился от отдачи собственного крика в висках. — Калькулятор, чеки, счета… Ты не женщина, Даша, ты бухгалтерский отчет! Да, я взял деньги. Да! Потому что я не мог ударить в грязь лицом. Ты видела глаза мамы? Она плакала от счастья, когда объявили мой подарок! Она всем соседкам растрепала, какой у неё сын успешный, какой заботливый. А ты хочешь, чтобы я сейчас позвонил и сказал: «Мам, извини, я на самом деле нищеброд, а моя жена — жадная стерва, которая требует всё назад»? Ты этого хочешь?
— Я хочу свои деньги, — Дарья прислонилась бедром к подоконнику, скрестив руки. Она выглядела непробиваемой. — И мне абсолютно плевать на фантазии твоей мамы и твои комплексы. Ты хочешь быть хорошим сыном и братом? Будь им. За свой счет. Найди вторую работу, продай свою машину, возьми кредит. Но не смей лезть в мой карман.
— Мы семья! — Евгений ударил ладонью по столу. Боль пронзила руку, но он не подал виду. — У нас общий бюджет!
— У нас общий бюджет на продукты и коммуналку, — парировала Дарья, и в её голосе зазвучали металлические нотки. — А это была премия. Годовая. Моя. Я работала над тем проектом полгода, Женя. Я сидела ночами, пока ты играл в «танки». Я терпела истерики заказчика, пока ты пил пиво с друзьями в гараже. Это мои нервы, моё время и моё здоровье, конвертированные в валюту. А ты вчера за одну минуту спустил полгода моей жизни в унитаз своего тщеславия. Ты купил себе минуту славы за мой счет. Аплодисменты стихли, Женя. Гости разошлись. А счет остался.
Евгений замолчал, тяжело дыша. Аргументы заканчивались. Он понимал, что она права, но признать это было выше его сил. Это означало бы признать себя полным ничтожеством. В его голове крутилась мысль: «Она не понимает. Она просто не любит мою семью. Она всегда их ненавидела». Это было спасительное убеждение, за которое он ухватился, как утопающий за соломинку.
— Ты просто завидуешь, — выдохнул он, криво усмехнувшись. — Завидуешь Ленке. Что она молодая, красивая, что у неё свадьба, муж богатый. А ты… ты сухарь. Тебе лишь бы копейки считать. Да Ленка, может, и не потратила их еще! Может, они лежат у неё в сейфе!
— Вот и отлично, — кивнула Дарья. — Значит, ей будет легко их вернуть. Звони.
— Не буду! — взвизгнул он, срываясь на фальцет. — Я не буду позориться! Я мужик, в конце концов! Я решу этот вопрос. Я отдам тебе. Потом. С зарплаты буду отдавать по частям.
— С твоей зарплаты? — Дарья рассмеялась, и этот смех был страшнее любого крика. Он был коротким, сухим и полным презрения. — Женя, твоей зарплаты едва хватает, чтобы покрыть твои же расходы на бензин и еду. Ты будешь отдавать мне эти двести пятьдесят тысяч пять лет. А инфляцию ты посчитал? А то, что отпуск у меня через неделю, ты учел? Мне не нужны твои подачки «потом». Мне нужны мои деньги сейчас. Сегодня. До обеда.
Она подошла к нему вплотную. Евгений невольно отшатнулся, упершись поясницей в кухонный гарнитур. Дарья была ниже его ростом, но сейчас она нависала над ним, как скала.
— Ты думаешь, я шучу про чат? — тихо спросила она, глядя ему прямо в переносицу. — Ты думаешь, я пожалею твои нежные чувства? Женя, я вчера, пока ты пьяный спал, уже набросала текст сообщения. Я подробно расписала, сколько там было денег, какими купюрами, и даже прикрепила скриншот выписки из банка о снятии наличных за день до этого. Мне осталось нажать одну кнопку «Отправить». И это увидят все: твоя мама, Ленка, её муж, его родители, все твои тетушки из Саратова. Все узнают, что ты — мыльный пузырь. Что ты украл деньги у жены, чтобы пустить пыль в глаза. Представляешь, какой это будет фурор? Круче твоей вчерашней речи.
Евгений почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он представил лица родственников. Презрительную ухмылку мужа сестры, который и так считал его неудачником. Слезы матери. Шепот за спиной. Это было хуже смерти. Это было социальное самоубийство.
— Ты не посмеешь, — прошептал он, но в его голосе уже не было уверенности. Только животный страх. — Это подло. Это шантаж.
— Это защита моих интересов, — Дарья достала из кармана халата смартфон и разблокировала экран. — Время идет, Женя. Сейчас девять пятнадцать. Я даю тебе последний шанс сохранить остатки лица. Ты звонишь сестре, включаешь громкую связь и говоришь, что перепутал конверты. Что в этом конверте были деньги на наш ремонт, на операцию бабушке, на что угодно — придумай сам. И просишь вернуть. Или я нажимаю «Отправить».
— Дай мне хотя бы кофе выпить! — взмолился он, пытаясь выиграть время. — Дай мне подумать! Нельзя же так, с ножом к горлу!
— Кофе попьешь, когда вернешь деньги, — Дарья подняла телефон так, чтобы он видел открытый чат «Свадьба Лены и Игоря» и набранный длинный текст. Большой палец её правой руки завис над кнопкой отправки. — Я считаю до трех. Раз.
Евгений затравленно огляделся по сторонам, словно ища поддержки у кухонных шкафов или холодильника. Но кухня молчала.
— Два, — произнесла Дарья безжалостно.
— Хорошо! Хорошо, черт тебя подери! — заорал Евгений, выхватывая свой телефон из кармана спортивных штанов. Руки его тряслись так, что он с трудом попадал по иконкам. — Я позвоню! Подавлюсь я твоими деньгами! Но знай, я тебе этого никогда не прощу. Ты меня сломала. Ты меня унизила.
— Звони, — равнодушно бросила Дарья. — И на громкую. Я хочу слышать каждое слово.
Евгений нашел контакт «Ленусик» и нажал вызов. Гудки пошли — длинные, тягучие, отдающиеся в голове набатом. Он молился, чтобы она не взяла трубку. Чтобы они спали, чтобы телефон был выключен. Тогда у него появится отсрочка. Но судьба сегодня была явно не на его стороне. Гудки прекратились, и из динамика раздался бодрый, совсем не сонный голос сестры.
— Жека! Братик! Ты не представляешь, мы тут сидим, подарки разбираем, это просто отпад! — голос Лены визжал из динамика так пронзительно, что Евгений невольно поморщился, отводя телефон от уха. В её интонациях слышался тот самый пьянящий восторг человека, на которого внезапно свалилось богатство. — Игорек вообще в шоке был, когда твой конверт открыл! Сказал: «Ну наконец-то твой брат показал, что он реальный мужик, а то всё жался вечно». Мама тут рядом, передает тебе поцелуи, говорит, что гордится тобой!
Евгений замер, чувствуя, как краска стыда заливает шею и поднимается к щекам. Он бросил затравленный взгляд на Дарью. Она стояла неподвижно, как статуя правосудия, только уголок рта чуть дрогнул в злой усмешке. Каждое слово сестры забивало гвоздь в крышку его гроба. Лена сама, даже не подозревая об этом, уничтожала его пути к отступлению.
— Лен, послушай… — прохрипел он, пытаясь перебить поток щенячьего восторга. Горло пересохло так, будто он наглотался песка. — Тут такое дело… Разговор есть. Неприятный.
— Что такое? — голос в трубке мгновенно изменился, стал настороженным, с нотками капризного раздражения. — Ты только не начинай ныть про здоровье или проблемы, ладно? У меня медовый месяц начинается, не грузи. Мы сейчас билеты смотрим на Бали, решили шикануть на подаренные.
Дарья сделала резкий шаг вперед и ткнула пальцем в экран его телефона, беззвучно артикулируя: «Говори!». Её глаза метали молнии. Евгений понял: если он сейчас не скажет, она выхватит трубку, и тогда начнется настоящий ад.
— Лен, не покупайте билеты, — выдавил он, зажмурившись. — Произошла ошибка. Чудовищная ошибка. Я… я перепутал конверты.
На том конце провода повисла пауза. Тяжелая, вязкая тишина, в которой слышалось только чье-то далекое хихиканье и звон посуды.
— В смысле «перепутал»? — голос Лены стал ледяным. В нем прорезались те самые интонации, которые Евгений ненавидел и боялся с детства — интонации избалованной девочки, у которой хотят отобрать любимую игрушку. — Ты о чем, Женя? Там лежали двести пятьдесят тысяч. Рублями. Ты мне их вчера лично в руки дал, перед всеми гостями. Какая ошибка?
— Это были не мои деньги, Лен, — Евгений говорил быстро, сбивчиво, стараясь не смотреть на жену. — Это… это были деньги фирмы. Подотчетные. Я их в сейф положил, а свои, ну, подарок который готовил — пятьдесят тысяч — в другой конверт. И, короче, я их перепутал. Я случайно взял конверт с кассой. Меня же посадят, Лен. Или уволят с волчьим билетом. Мне нужно их вернуть. Прямо сейчас. Я тебе привезу тот конверт, с полтинником, а ты мне эти отдай. Пожалуйста.
Он врал и чувствовал себя слизнем. Но правда — то, что он украл деньги у жены, — казалась ему еще более унизительной. Он надеялся на жалость. На то, что сестра испугается за него.
— Ты гонишь, что ли? — вместо испуга в голосе сестры зазвучало откровенное хамство. — Какие подотчетные? Ты же сказал, что копил полгода! Ты тост говорил на пять минут, как ты нас любишь и как хочешь, чтобы мы мир посмотрели! Женя, ты бухой там, что ли?
— Я трезвый! Лен, это серьезно! Мне хана будет, если я не верну бабки в кассу! — почти закричал он, сжимая телефон так, что побелели костяшки. — Выручай! Верни деньги!
— Ага, щас, разбежалась, — фыркнула сестра. — Женя, подарки — не отдарки. Мы их уже оприходовали. Мы тур бронируем через час, деньги уже на карте у Игоря. Я не буду ничего возвращать. Это твой косяк, ты и разбирайся. Сам перепутал — сам и выкручивайся. Иди кредит возьми, почку продай. Почему я должна страдать из-за того, что ты лопух?
Евгений ошарашенно смотрел на телефон. Он ожидал чего угодно: обиды, слез, криков. Но не этого циничного, расчетливого отказа.
— Лен, ты не понимаешь… — прошептал он. — Это вопрос жизни и смерти.
— Да всё я понимаю! — перебила она, и теперь в её голосе звенела злость. — Это твоя грымза тебя заставила, да? Дашка твоя? Жаба её задушила, что ты сестре родной нормальный подарок сделал? Я слышу, как она там дышит в трубку. Даш, ты слышишь меня? — заорала Лена, явно обращаясь к невидимому собеседнику. — Ты совсем уже берега попутала? Мужик сделал подарок, а ты его за яйца держишь? Сама нищебродка и брата моего хочешь под каблук загнать?
Дарья стояла, не шелохнувшись. Её лицо превратилось в маску абсолютного спокойствия, но это было страшное спокойствие — как поверхность озера перед тем, как из него вырвется чудовище. Она молча кивнула Евгению, требуя продолжать.
— Лена, заткнись! — рявкнул Евгений, впервые в жизни повысив голос на сестру. — Даша тут ни при чем! Это мои проблемы! Верни деньги, я сказал! Иначе…
— Иначе что? — перебила Лена с издевкой. — В суд на меня подашь? Заявление напишешь? «Я, лох печальный, подарил сестре деньги, а теперь передумал»? Женя, не позорься. Игорь сейчас ржет над тобой, не может остановиться. Он говорит: «Я же говорил, что он мелочный». Ты хочешь, чтобы мы маме рассказали? Чтобы у неё сердце прихватило? Ты же знаешь, у неё давление. Ты хочешь мать в гроб загнать из-за своих бумажек?
— Это не мои бумажки! — взвыл Евгений. — Это чужие!
— Меня не волнует! — отрезала сестра. — Это был подарок на свадьбу. Всё. Точка. Тема закрыта. И передай своей крашеной курице, что если она еще раз рот откроет в сторону моей семьи, я ей космы повыдергиваю. Мы на Бали, а вы сидите в своей хрущевке и давитесь желчью. Чао, братик. Спасибо за спонсорство!
В трубке раздались короткие гудки. Евгений медленно опустил руку с телефоном. Тишина, повисшая в кухне, была плотной, осязаемой, звенящей. Он чувствовал себя так, словно его окунули головой в выгребную яму, а потом выставили на всеобщее обозрение. Его «любимая сестренка», ради которой он пошел на воровство, только что вытерла об него ноги, посмеялась и повесила трубку.
Он не смел поднять глаза на жену. Он знал, что увидит там. Не торжество — нет, Дарья была выше этого. Он увидит там подтверждение её правоты. И это было больнее всего. Все эти годы она говорила ему, что его родня просто использует его, что они — паразиты, сосущие из него ресурсы и эмоции. Он спорил, он защищал их, он называл её черствой. И вот теперь истина ударила его по лицу с размаху, оставив грязный след.
— Ну что, спонсор? — тихо спросила Дарья. Она не кричала. Она говорила будничным тоном, от которого кровь стыла в жилах. — Полетели они на Бали? А ты куда полетишь?
Евгений рухнул на стул, обхватив голову руками. Внутри него что-то сломалось. Тонкая пружина, которая держала его самооценку, лопнула, разрывая внутренности. Злость на сестру смешалась с дикой, неконтролируемой ненавистью к жене — за то, что она оказалась права, за то, что она стала свидетельницей его унижения. Ему хотелось, чтобы она исчезла, растворилась, чтобы некому было смотреть на него с этим брезгливым пониманием.
— Ты довольна? — прошипел он в столешницу. — Ты этого добивалась? Чтобы меня смешали с грязью?
— Нет, Женя, — Дарья подошла к столу и взяла пустой стакан, который он так и не убрал. — Я добивалась возврата своих средств. Но раз «подарки не отдарки» и твоя сестра решила, что воровать — это нормально, значит, платить будешь ты. Прямо сейчас. И не деньгами.
Она развернулась и пошла в прихожую. Евгений услышал звон ключей и звук открываемой двери кладовки.
— Что ты делаешь? — крикнул он, не вставая со стула. Сил двигаться не было.
— Достаю чемоданы, — донеслось из коридора. — Твоя сестра сказала, что у них медовый месяц. Отлично. У тебя он тоже начинается. Медовый месяц с твоей любимой родней. Собирай вещи, Женя. У тебя есть двадцать минут, пока я вызываю такси. Адрес твоей мамы я знаю.
— Ты не выгонишь меня! — Евгений вскочил, опрокинув стул. — Это и моя квартира!
Дарья вернулась в кухню. В руках у неё был большой пластиковый пакет для мусора. Она швырнула его Евгению в лицо. Пакет был легким, но пощечина получилась ощутимой.
— Квартира куплена в браке, но на деньги моих родителей и мой первоначальный взнос, — напомнила она ледяным тоном, который не терпел возражений. — Ты платил только коммуналку, и то через раз. Юридически ты имеешь право здесь находиться. Но фактически… Если ты останешься, я превращу твою жизнь в такой ад, что Бали тебе покажется раем. Я продам свою долю цыганам. Я заселю сюда бригаду гастарбайтеров. Я сменю замки в своей комнате и буду вызывать полицию каждый раз, когда ты выйдешь из туалета без штанов. Ты хочешь войны, Женя? Ты её получишь. Но лучше тебе просто уйти к тем, кто тебя так «любит». К тем, кого ты спонсируешь. Пусть они тебя и кормят.
Евгений стоял, сжимая в руках черный полиэтилен. Он смотрел на женщину, с которой прожил пять лет, и понимал, что она не шутит. Перед ним стоял не близкий человек, а коллектор, пришедший взыскать долг. И долг этот был куда больше, чем двести пятьдесят тысяч.
— Ты чудовище, Даша. Ты просто бездушная машина, у которой вместо сердца — кассовый аппарат, — Евгений скомкал черный пакет в кулаке, и полиэтилен отозвался противным, скрипучим звуком, похожим на хруст ломающихся костей. — Ты выгоняешь мужа на улицу из-за денег? Серьезно? Из-за каких-то бумажек ты готова перечеркнуть пять лет жизни?
Он не пошел собирать вещи покорно, как побитая собака. В нем взыграла та самая уродливая, пьяная гордость, которая заставляет человека, стоящего по пояс в грязи, утверждать, что он принимает лечебные ванны. Евгений рванул в спальню, намеренно задевая плечом дверной косяк, словно пытаясь оставить на этой квартире хоть какие-то шрамы.
Дарья шла следом. Она не кричала, не пыталась его остановить или, наоборот, подтолкнуть. Она просто контролировала периметр. Её спокойствие бесило Евгения больше, чем любые истерики. Если бы она плакала, если бы она бросалась на него с кулаками, он бы чувствовал себя значимым. Он бы чувствовал, что это драма, где он — трагический герой. Но её равнодушие превращало его в обычный мусор, который нужно вынести до прихода гостей.
— Не из-за бумажек, Женя, — произнесла она, прислонившись к шкафу, пока он рывком распахивал дверцы. — А из-за того, что ты предал меня ради людей, которые тебя презирают. Ты выбрал их. Ты купил их одобрение за мой счет. Теперь иди и наслаждайся этим одобрением. Пусть Лена кормит тебя обедами, а мама стирает твои носки. Ты же хороший сын и брат. Вот и будь им двадцать четыре часа в сутки.
Евгений хватал с полок свои вещи, не глядя. Футболки, джинсы, свитера — всё летело в черный зев мусорного пакета вперемешку. Он не складывал их аккуратно, он запихивал их с остервенением, будто хотел задушить эту одежду. Ему хотелось разгромить эту идеальную, чистую спальню, пропитанную запахом лаванды и её духов. Ему хотелось, чтобы здесь остался хаос, чтобы она помнила о нем.
— Я заберу всё! — рычал он, срывая с вешалки свой свадебный костюм. Тот самый, в котором он вчера толкал речь. — Каждую нитку заберу! Ты мне ничего не покупала!
— Костюм оставь, — холодно заметила Дарья. — Ты покупал его с кредитки, которую закрывала я. Чек лежит в папке с документами. Хочешь забрать — верни пятнадцать тысяч. Или я вычту их из стоимости твоей поношенной зимней резины, которая валяется на балконе.
Евгений замер с пиджаком в руках. Он хотел разорвать ткань, швырнуть её в лицо этой расчетливой стерве, но руки предательски опустились. Он швырнул костюм на кровать. Он знал, что она не врет. У неё всё записано. Каждый его шаг, каждый его провал, каждый рубль, который она в него вложила.
— Подавись ты своими тряпками! — выплюнул он. — Я заработаю! Я поднимусь! И ты приползешь ко мне, Даша. Ты приползешь и будешь умолять, чтобы я вернулся. Но я не посмотрю на тебя. Я найду себе нормальную женщину. Живую! А не робота с функцией банкомата!
— Удачи в поисках, — кивнула она. — Только предупреди новую женщину, чтобы она сразу поставила замок на свой кошелек. И сейф купила. Желательно огнеупорный.
Пакет наполнился быстро. Он раздулся, стал бесформенным и уродливым. Евгений схватил его за завязки, чувствуя себя беженцем в собственном доме. Он огляделся по сторонам, ища глазами, что бы еще прихватить, чем бы уколоть её напоследок. Его взгляд упал на тумбочку, где стояла их совместная фотография в рамке. Счастливые, загорелые, три года назад в Турции. Тогда он еще казался перспективным, а она еще верила в «мы».
Он схватил рамку и со всей силы швырнул её об пол. Стекло не просто треснуло — оно разлетелось в мелкую крошку, осыпав паркет сверкающими брызгами.
— Вот тебе! — заорал он, и лицо его перекосило от злорадства. — Собирай теперь! Клей! Это всё, что от нас осталось — осколки!
Дарья даже не моргнула. Она посмотрела на осколки под ногами, потом перевела взгляд на его красное, потное лицо.
— Это вычту из стоимости приставки, которую ты, надеюсь, не забыл, что тоже покупала я на Новый год, — спокойно произнесла она. — У тебя осталось пять минут до приезда такси. Выметайся.
Евгений вылетел в коридор, волоча за собой пакет. Он задыхался от ненависти. Ему хотелось ударить её, сделать ей больно физически, раз уж морально она оказалась непробиваемой. Но он знал, что если тронет её — она его уничтожит. Она действительно напишет заявление, снимет побои и посадит его. Она не из тех женщин, которые замазывают синяки тональным кремом и прощают «ради семьи».
Он лихорадочно натягивал кроссовки, не развязывая шнурков, ломая задники.
— Ключи, — Дарья протянула руку. — И от квартиры, и от почтового ящика.
Евгений пошарил в кармане куртки, висевшей на вешалке, достал связку и с силой швырнул её на пол, прямо к ногам жены. Металл звякнул о плитку.
— На! Жри! — прошипел он. — Запрись здесь в своей конуре и чахни над своим златом, Кащейка! Я ухожу в новую жизнь! Свободную!
— В свободную жизнь на коврике у сестры, — поправила она, поднимая ключи с пола с грацией, которая его оскорбляла. — Не забудь позвонить маме, чтобы она поставила лишнюю тарелку супа. Ты теперь снова на иждивении.
— Пошла ты! — рявкнул Евгений и толкнул входную дверь плечом.
Он вывалился на лестничную площадку, чуть не упав, запутавшись в собственном мусорном пакете. Свежий воздух подъезда, пахнущий сыростью и чужим табаком, ударил в нос. Он хотел обернуться, хотел сказать последнее слово, которое сожжет её изнутри, которое оставит последнее слово за ним.
— Ты сдохнешь в одиночестве, Даша! — крикнул он, оборачиваясь. — Никто тебя такую терпеть не будет!
Дарья стояла в дверном проеме. Свет из прихожей очерчивал её силуэт, делая его темным и недосягаемым.
— Лучше сдохнуть в одиночестве, чем жить с крысой, которая ворует у своих, — отчеканила она. — Прощай, Женя. Привет Лене. Спроси у неё, как там Бали.
Дверь захлопнулась прямо перед его носом. Резко. Окончательно. Следом, с сухим металлическим щелчком, провернулся замок. Сначала один оборот. Потом второй.
Евгений остался стоять в полумраке лестничной клетки. В одной руке у него был пакет с вещами, похожий на мешок с мусором, в другой — пустота. Тишина подъезда давила на уши. Где-то этажом выше хлопнула дверь лифта, снизу доносился лай собаки.
Он прислонился лбом к холодному металлу двери, за которой осталась его прошлая жизнь. Гнев, который питал его последние полчаса, начал отступать, уступая место липкому, холодному ужасу. Он один. Денег нет. Квартиры нет. Машины нет. Жена, которая тянула всё на себе, вышвырнула его как нашкодившего кота.
Он достал телефон. Экран высветил время: 10:15. И сообщение от банка: «Отказано. Недостаточно средств». Видимо, списалась плата за какое-то обслуживание или подписку, на которую у него уже не было денег.
Евгений сполз по стене вниз, садясь на корточки прямо на грязный бетонный пол. Рядом валялся окурок. Он посмотрел на контакт «Мама» в телефоне. Палец замер над кнопкой вызова. Ему придется звонить. Придется ехать через весь город с мусорным пакетом. Придется объяснять, почему он здесь, а не дома с женой. Придется слушать, как мама будет охать, а потом… потом придется просить денег на проезд, потому что на карте пусто.
Он набрал номер.
— Алло, мам? — голос его дрогнул и сорвался на жалкий, плаксивый шепот. — Мам, я еду к вам. Да… Нет, не в гости. Насовсем. Даш… Даша меня выгнала. Мам, у тебя есть наличные? Мне на такси не хватает.
Из-за двери квартиры, которую он считал своей, не доносилось ни звука. Ни плача, ни шагов. Там было тихо. Там начиналась новая жизнь. Жизнь без него. А его жизнь теперь умещалась в черный полиэтиленовый пакет, лежащий на заплеванном полу подъезда…
