— Ну, открывай уже, не томи. Я три месяца прятал эту коробку в ящике с инструментами, боялся, что ты наткнешься случайно, когда за отверткой полезешь. Хотя, зная твою «любовь» к ремонту, место было самое надежное.
Павел нервно поправил манжеты рубашки. Ткань на локтях уже начинала лосниться, но он старательно отгладил ее сам, как делал это каждое утро перед работой. На столе, накрытом праздничной скатертью, стояла запеченная утка с яблоками — его личный кулинарный подвиг, совершенный ради тридцатилетия жены. Аромат жареного мяса и специй наполнял кухню, но для Павла главным блюдом вечера была маленькая бархатная коробочка темно-синего цвета, лежащая перед тарелкой Эвелины.
Эвелина сидела напротив, выпрямив спину, словно принимала присягу. На ней было новое платье, купленное неделю назад «просто для настроения», и безупречный макияж. Она с легкой, снисходительной улыбкой протянула руку к подарку. Её ухоженные пальцы с длинным маникюром аккуратно подцепили крышку футляра.
Павел затаил дыхание. Он помнил, как выбирал эти серьги. Он объездил пять ювелирных салонов, мучая продавцов вопросами о пробах и чистоте металла. Это было добротное, тяжелое золото 585 пробы, классический английский замок, никакой пустотелой штамповки. Вещь, которая чувствуется в руке. Вещь, которая стоит как две его месячные премии, отложенные втайне от семейного бюджета, урезанного ее бесконечными «хотелками».
Крышка щелкнула, открывая содержимое. Свет люстры отразился в гладких, полированных гранях золотых капель.
Эвелина замерла. Улыбка медленно сползла с её лица, уступая место выражению, с которым обычно разглядывают насекомое, случайно попавшее в салат. Она не ахнула. Она не потянулась примерить. Она просто смотрела на серьги, и в её глазах читалось недоумение, быстро сменяющееся холодным разочарованием.
— Это… что? — наконец произнесла она. Голос был ровным, но в нем звенели нотки, от которых у Павла внутри всё сжалось.
— Это серьги, Эв. Золотые, — Павел попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. — Смотри, какие тяжелые. Это не дутая ерунда, это настоящая классика. Я подумал, тебе пойдет. Они элегантные, под любой наряд.
Эвелина подцепила одну серьгу двумя пальцами, словно брезгуя, и подняла её к свету. Золото блеснуло теплым, густым цветом, но лицо жены оставалось ледяным.
— Классика? — переспросила она, скривив губы. — Паша, ты серьезно? Это выглядит так, будто ты ограбил бабушкин сундук. Это же «совок» в чистом виде. Такие носят бухгалтерши предпенсионного возраста в районной поликлинике, а не молодые красивые женщины.
Она небрежно бросила серьгу обратно в коробку. Звук удара металла о бархат показался Павлу оглушительно громким.
— Эвелина, ты цену видела? — Павел почувствовал, как к щекам приливает кровь. — Это качественное изделие. Я выбирал лучшее, что было в этой ценовой категории. Там грамм пять, не меньше.
— В какой «этой» категории? — она подняла на него глаза, полные злой насмешки. — В категории «для бедных»? Паша, мне тридцать лет. Юбилей. А ты даришь мне кусок желтого металла без единого камня? Это просто пошло. Где вставка? Где блеск? Это выглядит как обручальное кольцо, которое расплющили молотком.
Павел сглотнул. Праздничное настроение, которое он так старательно создавал весь вечер, рассыпалось в прах. Утка на столе вдруг показалась нелепой, вино — кислым, а сам он почувствовал себя школьником, не выучившим урок.
— Я хотел, чтобы это было надежно. Чтобы это была ценность, — тихо сказал он, глядя на свои руки, лежащие на столе. На безымянном пальце блестело его собственное кольцо, давно потерявшее вид от работы. — Камни стоят дороже, ты же знаешь. Хорошие камни. А дарить тебе фианиты или стекляшки я не хотел. Это дешевка. А тут — чистый вес.
— Вес? — Эвелина рассмеялась, откинувшись на спинку стула. — Ты рассуждаешь как ломбардщик. «Чистый вес», «надежно». Я что, собираюсь сдавать их в скупку, когда нам не хватит на хлеб? Мне нужно украшение, Паша! Украшение, которое не стыдно надеть в приличное общество. А это… это стыдно.
Она отодвинула коробочку от себя кончиком ножа, словно это была грязная тарелка.
— Я ждала праздника, — процедила она, глядя мимо него. — Я думала, ты хоть раз в жизни включишь мужчину и удивишь меня. А ты опять включил своего внутреннего счетовода. «Зато золото, зато тяжело». Какая же скука.
— Я старался, — голос Павла стал жестче. — Я откладывал с премий. Я не покупал себе обеды три месяца, носил с собой контейнеры. Я хотел сделать тебе приятное.
— Ой, только не надо из себя мученика строить, — Эвелина закатила глаза. — Контейнеры он носил. Герой. Лучше бы ты работу нормальную нашел, где платят так, чтобы не приходилось давиться гречкой ради пары грамм золота. Ты посмотри на это убожество. Дизайн из девяностых. «Капля». Оригинальность уровень — ноль. Ты бы еще цепочку с крестиком мне подарил, толщиной с палец, как у братков.
Павел смотрел на жену и не узнавал её. Перед ним сидела чужая, холодная женщина, оценивающая его любовь в каратах и граммах. Он перевел взгляд на свои ботинки под столом — старые, со стоптанными задниками, которые он начищал кремом каждое утро, чтобы они выглядели прилично. Он не купил себе новые на осень, потому что эти деньги ушли вот в эту синюю коробочку. Коробочку, которую сейчас отодвигали ножом.
— Тебе не нравится? — глухо спросил он, уже зная ответ.
— Мне не нравится, что ты меня не слышишь и не видишь, — отрезала Эвелина. — Мне не нравится, что ты считаешь, будто я достойна только вот такого… стандарта. Это безвкусно, Паша. Это дешево. И дело не в цене, а в том, как это выглядит. Выглядит это убого.
Она налила себе вина, не предложив ему, и сделала большой глоток, всем своим видом показывая, что вечер безнадежно испорчен, и виноват в этом исключительно он и его «бабушкин подарок».
Ужин остывал, превращаясь в натюрморт упущенных возможностей. Жир на утке начал застывать белесыми разводами, яблоки сморщились, потеряв свой золотистый блеск. Тишина в кухне была плотной, вязкой, она давила на уши сильнее, чем любой уличный шум. Слышно было только, как Эвелина с остервенением водит пальцем по экрану смартфона, перелистывая ленту соцсетей. Каждый её жест был резким, дерганым, словно она пыталась пробить стекло пальцем.
Павел сидел неподвижно, глядя в свою тарелку. Аппетит исчез, оставив после себя тошнотворный ком в горле. Он пытался понять, в какой момент их жизнь превратилась в эту бесконечную гонку за чужими тенями. Он ведь помнил её другой — смешливой, легкой, радующейся букету ромашек. А теперь перед ним сидела женщина, которая измеряла счастье в каратах и брендах, женщина, чье лицо искажалось от презрения при виде искреннего подарка.
— Вот, посмотри, — вдруг нарушила молчание Эвелина. Она не попросила, она приказала. Рука с телефоном сунулась прямо ему в лицо, едва не задев нос.
На ярком экране, светящемся в полумраке кухни, сияла фотография. Улыбающаяся женщина в вечернем платье, с бокалом шампанского в руке, прижималась к солидному мужчине в костюме. Но главным на фото были не люди. Главным было то, что сверкало у женщины в ушах. Крупные, чистой воды камни ловили свет софитов, рассыпая вокруг себя радужные искры.
— Узнаешь? — ядовито спросила Эвелина, не убирая телефон. — Это Марина, жена твоего Виктора Сергеевича. А это — подарок на её тридцатилетие. Бриллианты, Паша. Настоящие, мать твою, бриллианты, а не эти золотые гири, которые ты мне подсунул.
— Виктор Сергеевич — генеральный директор крупной строительной фирмы, — устало ответил Павел, отодвигая её руку. — А Марина — ведущий юрист в их холдинге. Они зарабатывают в месяц столько, сколько мы за два года. Зачем ты сравниваешь?
— Затем, что мне обидно! — Эвелина швырнула телефон на стол, экран жалобно звякнул. — Мне обидно, что какая-то Марина ходит как королева, а я должна радоваться «надежному вложению средств»! Чем я хуже неё? Я моложе, я красивее, я слежу за собой! А живу как жена слесаря из ЖЭКа!
Она вскочила, нервно оправляя платье, которое, к слову, стоило половину его зарплаты. Она мерила шагами маленькую кухню, и её каблуки цокали по плитке, как молотки, забивающие гвозди в крышку гроба его терпения.
— Ты не понимаешь, Паша, это вопрос статуса! — она резко развернулась к нему, уперев руки в бока. — Когда мы идем в гости, на меня смотрят. Оценивают. И что они видят? Дешевую бижутерию или вот этот твой «бабушкин сундук»? Ты позоришь меня своей экономией. Ты делаешь из меня посмешище. «Смотрите, это Эвелина, у её мужа опять не хватило денег на нормальный подарок, поэтому он купил золото на вес».
— Я не экономил на тебе, — Павел говорил тихо, но внутри у него начинала подниматься темная, горячая волна. — Я экономил на себе. Я хожу в куртке, которой четыре года. Я сам меняю масло в машине, чтобы не платить сервису. Всё, что я приношу, уходит на твои фитнесы, косметологов, на эти твои бесконечные курсы «личностного роста», от которых толку ноль.
— Не смей меня попрекать! — взвизгнула она, и лицо её пошло красными пятнами. — Это обязанности мужчины! Ты должен обеспечивать жену, чтобы она цвела и пахла, а не считала копейки! А ты… Ты застрял, Паша. Ты неудачник. Пять лет на одной должности. Виктор Сергеевич уже вторую квартиру купил, а мы всё ипотеку за эту «двушку» мусолим.
— Виктор Сергеевич пашет по двенадцать часов без выходных, — процедил Павел, сжимая вилку так, что побелели костяшки. — И жена его пашет. Они партнеры. А ты…
— Что я? Что я?! — Эвелина подлетела к столу, нависая над ним. От неё пахло дорогими духами — теми самыми, что он подарил ей на Новый год, отдав всю тринадцатую зарплату. — Договаривай! Я вдохновляю тебя! Я создаю уют! Я — твой фасад, твоя визитная карточка! Если бы у тебя была жена-клуша в халате, ты бы вообще сгнил на своем диване. Я заставляю тебя двигаться, требовать большего!
— Ты заставляешь меня чувствовать себя ничтожеством, — Павел поднял на неё глаза. В них больше не было ни любви, ни желания угодить. Там был только холодный пепел. — Ты не вдохновляешь, Эвелина. Ты потребляешь. Ты как черная дыра. Сколько туда ни кинь — всё мало. Бриллианты, Мальдивы, шубы… А что взамен? Презрение? Сравнение с чужими мужьями?
— Если бы ты был нормальным мужем, сравнение было бы в твою пользу! — парировала она, даже не моргнув. — А так… Мне стыдно выложить фото подарка в соцсети. Стыдно! Подруги засмеют. Ленка мужу вообще заявила: «Не будет кольца от Тиффани — не приходи домой». И он принес! А ты принес вот это убожество и ждешь благодарности?
Она схватила коробочку с серьгами и с отвращением швырнула её обратно Павлу. Синий бархатный футляр проскользил по скатерти, ударился о тарелку с уткой и перевернулся, упав в соус. Жирное пятно тут же начало расползаться по благородной ткани.
— Забери, — бросила она. — Сдай обратно в ломбард, купи себе новые чехлы в машину. Или что там тебе еще нужно для счастья нищеброда. Я это носить не буду. Я достойна лучшего, слышишь? Лучшего!
Павел смотрел на испачканную коробочку. На жирное пятно, которое медленно пожирало бархат. И в этот момент что-то внутри него, натянутое до предела за все эти годы, лопнуло с оглушительным звоном. Это был не просто конец праздничного ужина. Это был звук рухнувшей надежды на то, что его когда-нибудь оценят по достоинству.
Павел медленно протянул руку и достал из жирной лужи соуса бархатную коробочку. Соус капал с синей ткани на скатерть, оставляя уродливые бурые следы, похожие на грязь. Он смотрел на этот испорченный футляр, и в его голове, словно в замедленной съемке, прокручивались последние пять лет их жизни. Пять лет, в течение которых он превращался из перспективного специалиста в обслуживающий персонал для потребностей собственной жены.
Эвелина не унималась. Ей казалось, что его молчание — это признак слабости, знак того, что она права и нужно только дожать, чтобы получить желаемое. Она снова села, закинув ногу на ногу, и демонстративно отряхнула невидимую пылинку с подола платья.
— Ты даже не понимаешь, как мне стыдно, — процедила она, скривив губы в брезгливой ухмылке. — На следующей неделе корпоратив у Виктора Сергеевича. Все придут парами. Марина будет блистать, рассказывать о поездке в Италию. А я? Что я скажу? Что мой муж подарил мне на юбилей серьги для школьницы и мы снова никуда не едем, потому что «надо экономить»?
Она сделала паузу, ожидая его извинений, но Павел молчал. Он аккуратно положил грязную коробочку на край стола и вытер руки салфеткой. Движения его были пугающе спокойными.
— И посмотри на себя, — продолжила Эвелина, распаляясь от его равнодушия. — Ты же выглядишь как пугало. Эта рубашка… Ты в ней уже года три ходишь? Воротник затерт, манжеты обтрепались. Мне стыдно стоять рядом с тобой. Люди подумают, что я вышла замуж за водителя или охранника, а не за ведущего инженера. Ты тянешь меня на дно, Паша. Моя красота вянет рядом с твоей убогостью.
Павел поднял голову. В его глазах, обычно теплых и немного усталых, теперь стоял лед. Он посмотрел на жену так, словно видел её впервые — без фильтров влюбленности, без привычки, без жалости. Он видел перед собой не спутницу жизни, а капризного ребенка, который вырос, но так и не научился ничего давать взамен.
— Ты закончила? — тихо спросил он. Голос его звучал глухо, как будто из подвала.
— Нет, не закончила! — взвизгнула Эвелина. — Я хочу, чтобы ты понял: я женщина высокого полета! Мне нужны бриллианты, мне нужны курорты, мне нужен мужчина, который соответствует моему уровню! А ты… ты просто функция. Кошелек с ножками, который к тому же вечно пуст!
Стул с грохотом отъехал назад. Павел встал. Он был высоким мужчиной, и сейчас, в тесной кухне, его фигура нависла над столом, заслоняя свет люстры. Эвелина на секунду запнулась, увидев, как раздуваются его ноздри, но тут же вскинула подбородок.
— Что, ударишь? — язвительно бросила она. — Давай, покажи свою истинную натуру.
— Ты устроила истерику, потому что я подарил тебе не те серьги?! Тебе нужны были с бриллиантами, как у жены моего начальника?! А ты не забыла, что жена начальника работает юристом, а ты сидишь у меня на шее?! Ты даже рубашку мне погладить не можешь! Я хожу в одних ботинках два сезона, чтобы ты ни в чем не нуждалась, а тебе всё мало! Собирай вещи и иди ищи себе олигарха, с меня довольно!
Он взял паузу, чтобы перевести дыхание, а потом продолжил, пока жена на начала возмущаться.
— Она пашет, Эвелина. Она приносит в дом деньги, она решает проблемы, она партнер! А ты? Ты сидишь у меня на шее пять лет! Разве это нормально?
Эвелина открыла рот, чтобы возразить, но Павел ударил ладонью по столу так, что подпрыгнула бутылка с вином.
— Молчать! — рявкнул он. — Я слушал тебя весь вечер, теперь послушай ты. Ты говоришь про мою рубашку? Да, она старая. А знаешь почему? Потому что все деньги в доме и так уходят на тебя! Я встаю в шесть утра, глажу себе вещи, готовлю завтрак и еду на работу, чтобы заработать на твои салоны красоты. А ты спишь до обеда! Ты ни разу за год не спросила, устал ли я. Ты только требуешь!
Он шагнул к ней, и Эвелина невольно вжалась в спинку стула. Впервые за всё время ей стало не по себе. Это был не тот Павел, которым она привыкла помыкать.
— Ты говоришь про стыд? — продолжал он, глядя ей прямо в глаза. — Я хожу в одних ботинках два сезона, чтобы ты ни в чем не нуждалась! Я клею подошву суперклеем, потому что новые стоят десять тысяч, а тебе срочно понадобился курс массажа лица за пятнадцать! А тебе всё мало! Ты называешь мои подарки дешевкой, а сама что принесла в этот дом, кроме своих претензий? Ни копейки, ни заботы, ни тепла. Только бесконечное «дай», «купи», «хочу»!
— Я создаю атмосферу… — попыталась пискнуть Эвелина, но её голос сорвался.
— Атмосферу чего? — перебил Павел с жесткой усмешкой. — Атмосферу потребления? Ты паразит, Эвелина. Красивый, ухоженный паразит, который высасывает из меня жизнь. Я смотрел на эту чертову курицу, которую я готовил три часа после работы, пока ты листала свои соцсети, и думал: зачем? Зачем мне всё это? Чтобы ты плюнула мне в душу за мои же деньги?
Он резко выдохнул, словно сбросил с плеч тяжелый мешок с камнями. Внутри стало пусто и звонко. Ярость ушла, оставив после себя кристальную ясность. Он понял, что больше не хочет ни оправдываться, ни доказывать, ни терпеть.
— Всё, — сказал он, и это слово прозвучало как выстрел. — Собирай вещи и иди ищи себе олигарха. С меня довольно.
Эвелина моргнула, не веря своим ушам. На её лице появилось выражение искреннего изумления, смешанного с негодованием.
— Что ты сказал? — переспросила она, медленно поднимаясь со стула. — Ты меня выгоняешь? Из-за каких-то серег? Ты спятил? Я твоя жена!
— Ты не жена, — Павел покачал головой. — Ты содержанка, которая потеряла берега. Жена — это человек, который ценит. А ты — просто дорогой аксессуар, который мне больше не по карману. И не по душе. Вон отсюда.
— Ты не посмеешь, — зашипела она, сузив глаза. — Квартира общая, мы в браке! Я никуда не пойду на ночь глядя! Ты сейчас же извинишься, или я устрою тебе такую жизнь, что ты повесишься!
Павел усмехнулся. Это была страшная усмешка — без тени веселья.
— Квартира куплена до брака, Эвелина. И ипотеку плачу я. Ты здесь только прописана временно. Так что юридически ты здесь никто. У тебя есть десять минут. Время пошло.
Он развернулся и пошел в коридор, даже не оглядываясь, зная, что точка невозврата пройдена. В кухне повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Эвелины, которая всё еще не могла поверить, что её уютный мир, построенный на чужом горбу, рухнул в одну секунду.
Эвелина осталась стоять посреди кухни, хлопая наклеенными ресницами. В её голове, привыкшей к манипуляциям и эмоциональным качелям, не укладывалось, что этот спокойный, методичный тон мужа может означать конец. Она была уверена: это блеф. Очередная попытка набить себе цену, чтобы потом, когда она великодушно его простит, он чувствовал себя виноватым и купил-таки то кольцо с бриллиантом.
Она услышала, как в спальне с грохотом распахнулись дверцы шкафа-купе. Звук был резким, сухим, безжалостным.
Эвелина медленно пошла на шум, всё ещё держа бокал с вином, словно это был её щит.
— Паша, прекрати этот цирк, — протянула она, остановившись в дверном проеме. — Ты ведешь себя как истеричка. Ну погорячились, с кем не бывает. Я готова забыть твои слова, если ты прямо сейчас извинишься и уберешь бардак.
Павел не обернулся. Он стоял перед раскрытым шкафом и методично, охапками, выгребал с полок её вещи. Брендовые свитера, шелковые блузки, джинсы — всё это летело на пол в одну бесформенную кучу. Он не складывал их, не разглаживал. Он просто освобождал пространство.
— Ты что творишь?! — взвизгнула Эвелина, роняя бокал. Красное вино плеснуло на ковролин, но она даже не заметила. — Это кашемир! Это стоит бешеных денег! Не смей трогать мои вещи своими грязными руками!
— Твои вещи? — Павел на секунду замер, держа в руках её любимое вечернее платье. — А чек на это платье кто оплачивал? Я. Значит, технически, я сейчас выбрасываю свои деньги. Имею полное право.
Он швырнул платье в кучу и достал с антресоли старую спортивную сумку, с которой когда-то ездил в командировки. Молния взвизгнула, расходясь в стороны, как пасть хищника. Павел начал ногой запихивать одежду внутрь, утрамбовывая дорогие ткани, словно это была ветошь.
— Ты больной! — Эвелина бросилась к нему, пытаясь вырвать сумку. — Я никуда не пойду! Ты не имеешь права меня выгонять в ночь! Куда я пойду? К маме в Бирюлево?
— А это уже не мои проблемы, — Павел легко отстранил её плечом. Он действовал как машина: четко, без лишних движений. — Можешь поехать к маме. Можешь позвонить Марине, жене начальника. Расскажешь ей, какой я тиран, может, она пустит тебя переночевать в их гостевой домик. Ты же любишь красивую жизнь? Вот и иди к ней.
Сумка наполнилась за минуту. Павел застегнул молнию с таким усилием, что ткань затрещала. Он подхватил баул, который весил, наверное, килограммов десять, и пошел в прихожую. Эвелина бежала за ним, хватая его за рукав рубашки.
— Паша, стой! Ты не можешь так поступить! Мы семья! — её голос перешел на визг, но в нем больше не было властности, только животный страх перед надвигающейся реальностью. — Я люблю тебя!
Павел резко остановился у входной двери. Он повернулся к ней, и Эвелина отшатнулась, наткнувшись на его взгляд. В нем не было ни ярости, ни боли. Только брезгливость. Так смотрят на застарелое пятно плесени, которое наконец-то удалось оттереть.
— Ты любишь не меня, — спокойно сказал он. — Ты любишь комфорт, который я тебе обеспечивал. Но аттракцион закрыт. Финансирование прекращено.
Он снял с вешалки её пальто и швырнул ей в лицо. Ткань накрыла её с головой, на секунду заглушив поток возмущений. Пока она выпутывалась, Павел открыл входную дверь. Холодный воздух с лестничной клетки ворвался в теплую, пахнущую дорогими духами и жареной уткой квартиру.
— Вон, — коротко бросил он, выставляя сумку на коврик в подъезде.
Эвелина, наконец справившись с пальто, стояла перед ним, растрепанная, с размазанной помадой. Её лицо исказилось в гримасе ненависти. Она поняла: он не шутит. Он действительно вышвыривает её, как ненужный хлам.
— Ты пожалеешь, — прошипела она, натягивая пальто. — Ты приползешь ко мне на коленях, умоляя вернуться. Ты же никто без меня! Ты загнешься в этой дыре со своими копеечными премиями! Кому ты нужен, неудачник?
— Может и неудачник, — Павел пожал плечами. — Зато теперь свободный. А ты… иди, ищи олигарха. Только боюсь, с твоими запросами и характером, ты даже на содержанку средней руки уже не тянешь.
Он сделал шаг вперед, вынуждая её отступить за порог. Эвелина споткнулась о собственную сумку, едва удержала равновесие и оказалась в подъезде.
— Я тебя уничтожу! — крикнула она, хватаясь за ручку двери. — Я всем расскажу, какой ты…
Павел не стал дослушивать. Он просто захлопнул дверь. Щелкнул замок, отрезая её крики, её претензии, её запах. Один оборот ключа. Второй.
В квартире стало тихо.
Павел прислонился лбом к холодному металлу двери. Сердце билось ровно, дыхание было спокойным. Он ожидал почувствовать опустошение, но вместо этого ощутил странную, звенящую легкость. Словно с его шеи сняли тяжелый хомут, который он тащил годами, боясь признаться себе, что давно устал.
Он вернулся на кухню. Остывшая утка на столе выглядела сиротливо, вино на ковролине расплылось темным пятном, похожим на кровь. Но его взгляд упал на бархатную коробочку, всё еще лежащую на краю стола. Салфетка впитала жир, но пятно на бархате осталось навсегда.
Павел сел за стол, взял коробочку и открыл её. Золотые серьги блеснули под светом лампы. Тяжелые, добротные, настоящие. Без фальшивого блеска стекляшек, без напускной роскоши.
Он достал одну серьгу, взвесил её на ладони.
— Хорошая вещь, — сказал он вслух, обращаясь к пустой кухне. — Маме подарю. Она оценит. Она всегда говорила, что золото должно быть настоящим.
Павел взял кусок остывшей утки руками и с аппетитом откусил. Впервые за пять лет еда показалась ему по-настоящему вкусной. Он был дома. И этот дом наконец-то принадлежал только ему…
