Дождь барабанил по крышке гроба с такой настойчивостью, будто торопил церемонию.
Марат стоял у края могилы и не понимал, как так получилось, что его жизнь за несколько часов перевернулась с ног на голову.
Ещё неделю назад Аида лежала дома, поглаживала живот и шептала:
«Он будет похож на тебя».
Потом начались схватки, их увезли в роддом. Это был последний раз, когда он видел супругу живой.
Врачи не разрешили ему присутствовать на родах, говорили что-то про осложнения и про слабость сердца. Он ждал в коридоре, курил одну сигарету за другой, а потом вышел доктор с таким лицом, что всё стало понятно без слов.
— Вашей жены больше нет, — сказал он тогда.
Сын остался в роддоме, в инкубаторе, а супруга… супруга теперь лежала в гробу под осенним дождём.
— Сынок, — мать Марата тронула его за локоть. — Поехали домой. Нечего здесь мокнуть.
Марат кивнул, не отрывая взгляд от могильного холмика.
Пятнадцать лет назад, когда им с Аидой было по восемнадцать, он представлял их будущее совсем по-другому. Тогда казалось, что вся жизнь впереди, что они успеют всё: попутешествовать, пожить для себя, а потом уж завести детей. Много детей. Аида хотела троих.
Но беременность не наступала год, второй, пятый. Врачи разводили руками, назначали обследования, говорили что-то про слабость женского организма, про риски.
Марат слушал вполуха. У него были другие развлечения: командировки, где можно было расслабиться, коллеги из других городов, случайные знакомства в барах.
Аида ждала дома, варила борщ и вязала детские вещи, которые потом прятала в комод.
Когда в тридцать три она наконец забеременела, Марат впервые за много лет увидел её по-настоящему счастливой. Она светилась изнутри, несмотря на токсикоз, отеки и постоянную усталость.
Врачи хмурились, назначали кучу анализов, но Аида только смеялась:
«Я же столько ждала! Теперь уж точно всё будет хорошо».
— Марат, — голос матери стал настойчивее. — Идём. Возьми себя в руки. Через неделю мы забираем из роддома ребёнка, надо подготовиться.
Мужчина внимательно посмотрел на мать.
В его голове промелькнула странная мысль: а зачем его забирать? Этот ребёнок убил Аиду. Из-за него она умерла в муках на операционном столе, а он даже не успел попрощаться.
— Мам, я не могу его забрать в наш дом, — сказал он вдруг.
— Что ты такое говоришь?
— Я не умею обращаться с детьми. Не знаю, как их кормить, пеленать. Как я буду один?
Мать взяла его за руку.
— Научишься. Я помогу. Это же твой сын, Марат.
Но Марат уже не слушал. Он смотрел на кричащих над могилой галок и думал о том, что его жизнь закончилась. В тридцать три года она просто взяла и закончилась.
Осталась только эта ноша… крошечный человек в роддоме, которого он не просил, который отнял у него жену и теперь будет требовать любви, заботы, самопожертвования.
А он не умел жертвовать собой. За пятнадцать лет брака он так этому и не научился.
Дома, в квартире, где всё ещё пахло Аидой и надеждой, мать что-то говорила про режим, про памперсы, про то, что надо купить кроватку.
Марат сидел на диване и смотрел в стену. На комоде стояла фотография: он и Аида на свадьбе, молодые, глупые, уверенные в том, что любовь побеждает всё.
— Мам, — сказал он, когда она замолчала. — А если отдать малыша в детский дом?
Мать замерла.
— Ты что говоришь?
— Ну подумай сама. Я же не готов стать отцом. Работа, командировки. Ему будет лучше в семье, где его действительно ждут.
— Марат, это твой сын!
— Из-за которого умерла моя жена! Да, я не был идеальным мужем. Да, у меня были связи на стороне. Но я по-своему любил Аиду и не хотел ее терять.
Слова повисли в воздухе. Мать медленно повернулась к сыну.
— Ты же не серьёзно?
Марат промолчал, и это было ответом.
Через две недели Марат стоял в коридоре роддома и подписывал документы. Ребёнок лежал в его руках: крошечный, красный, с плотно зажмуренными глазами.
Медсестра что-то объясняла про кормление каждые три часа и про то, как правильно держать голову, но слова проходили мимо его ушей.
— У него глаза будут тёмные, как у отца, — заметила она, заглядывая в детское личико. — А подбородок мамин. Хороший мальчик растёт.
Марат кивнул и поспешил к выходу.
Дома мать уже приготовила кроватку, купила памперсы, детское питание. Она суетилась вокруг внука, воркотала что-то ласковое, а Марат сидел в кресле и курил, глядя в окно.
— Как назовем-то? — спросила мать, меняя ребенку пеленку. — Аида хотела Асхата. Помнишь, она говорила?
Марат не помнил. Или не хотел помнить.
Последние месяцы беременности Аиды пролетели для него в тумане рабочих поездок и попыток отвлечься от нарастающей тревоги. Врачи всё чаще вызывали на консультации, всё чаще хмурились, рассматривая результаты анализов.
А он сбегал. В командировки, к друзьям, в бар на углу: куда угодно, лишь бы не видеть ее испуганных глаз.
— Асхат так Асхат, — буркнул он.
Первую ночь ребенок плакал каждые два часа.
Мать вскакивала, грела молочную смесь, качала малыша, а Марат лежал в своей комнате и думал о том, что так будет теперь всегда. Годы бессонных ночей, детского плача, подгузников, болезней, школьных собраний. Он не просил этого. Он хотел пожить для себя, а потом, может быть, когда-нибудь потом…
На третий день мать устала.
— Сынок, мне тяжело. Я уже немолодая. Помоги.
Марат взял ребёнка на руки и тут же понял, что делает что-то неправильно. Асхат заплакал ещё громче, извивался, будто пытался вырваться.
Мужчина растерялся. Казалось, даже крохотный ребёнок чувствует его неготовность, его нежелание быть отцом.
— Я не умею, — сказал он, возвращая сына матери. — Я не создан для этого.
— Никто не создан, Марат. Этому учатся.
— А я не хочу учиться!
Мать посмотрела на него разочарованным взглядом.
— Что ты хочешь этим сказать?
— То же, что говорил на кладбище. Нужно отдать его людям, которые сумеют его полюбить.
— Это твоя кровь!
— Моя кровь погубила мою жену!
Марат выкрикнул это и тут же замолчал. Ребенок перестал плакать, будто тоже испугался. В квартире повисла тишина.
— Ты с ума сошел, — тихо сказала мать. — Аида отдала за него жизнь, а ты хочешь выбросить его как ненужную вещь?
— Аида мертва. А я живой, и я имею право выбирать, как мне жить.
Мать качала ребенка. Слёзы катились по её щекам.
— Не дам я тебе этого сделать.
— Не дашь? — Марат усмехнулся. — А как ты меня остановишь? Я завтра же иду в органы опеки.
Мужчина ушел в свою комнату и захлопнул дверь.
За стеной мать тихо плакала и шептала внуку какую-то колыбельную. Марат лёг на кровать и уставился в потолок. Завтра он освободится от этого груза. Отдаст ребёнка в детский дом, а сам… сам начнет жить заново. Поменяет работу, может быть, переедет в другой город. Забудет эти кошмарные дни и вернется к нормальной жизни.
Утром мать пыталась его отговорить, плакала, упрашивала подождать хотя бы месяц. Но Марат был непреклонен. Он собрал детские вещи в сумку, взял документы и отвез сына в дом ребёнка.
Сотрудница учреждения долго объясняла ему про процедуру, про то, что ещё можно передумать, но Марат подписал все бумаги и уехал.
Вечером мать собрала свои вещи.
— Больше не могу на тебя смотреть, — сказала она. — Ты для меня умер.
Марат остался в квартире один. Он открыл бутылку водки, включил телевизор и попытался почувствовать облегчение. Свобода, которой он так хотел, наконец пришла.
Только почему-то она оказалась похожа на пустоту.
***
Год пролетел как одно мгновение.
Марат работал, ездил в командировки, встречался с друзьями. Словом, жил именно той жизнью, которую хотел.
Но почему-то часто она казалась ему пресной, лишенной смысла. Друзья заводили семьи, рассказывали о детях, показывали фотографии, а он молчал и пил пиво, думая о своём.
Мать его так и не простила: на день рождения не поздравила, на Новый год не пригласила к родственникам.
Марат понимал, что заслужил это, но всё равно было обидно. Он остался совершенно один: без жены, без ребёнка, без матери.
Для него свобода оказалась синонимом одиночества.
В конце зимы мужчина затеял ремонт. Нужно было что-то поменять в квартире, где каждый угол напоминал о прошлом.
Разбирая антресоли, он наткнулся на коробку с вещами Аиды. Руки дрожали, когда он открывал её. Там были фотографии, украшения, которые она почти не носила, записная книжка со списком имен для будущих детей…
И дневник.
Марат не знал, что жена вела дневник. Это была тонкая тетрадка в цветочек, вся исписанная ее аккуратным почерком.
Он перелистывал страницы, читая записи о повседневной жизни, о работе, о том, как она ждала его из командировок.
А потом мужчина дошел до записей о беременности.
«15 марта. Тест показал две полоски! Не верится, что это наконец случилось. Марат ещё спит, не знаю, как ему сказать. Боюсь сглазить, но я так счастлива!»
«22 марта. Сказала Марату. Он обрадовался, но я видела в его глазах растерянность. Наверное, мы он не готов стать отцом. Но разве к такому можно подготовиться?»
«10 апреля. Была у врача. Сказал, что беременность рискованная. Мой организм слишком ослаблен годами лечения бесплодия. Велел беречь себя, меньше нервничать. Но как меньше нервничать, когда Марат постоянно в командировках и уделяет мне очень мало внимания? Надеюсь, что муж меня не разлюбил.»
Марат читал, и с каждой строчкой в груди что-то сжималось. Он не помнил этих разговоров с врачом, этих предупреждений. Или помнил, но не придавал им значения.
«3 мая. Врач снова говорит о рисках. У меня слабое сердце, узкий таз, ещё куча проблем. Предлагает подумать о прерывании беременности. Но как я могу? Я так долго ждала!»
«15 июня. Марат опять в командировке. Звонит редко, всегда спешит. Понимаю, что ему тяжело, но мне тоже страшно. Врачи все чаще намекают, что роды могут пройти тяжело. А что, если я умру? Что будет с ребёнком?»
Руки у мужчины тряслись. Он никогда не думал, что Аида так переживала. Ему казалось, что беременность для нее — сплошная радость.
«10 августа. Сегодня врач сказал прямо: роды будут очень опасными. Вероятность летального исхода высокая. Можно сделать кесарево раньше срока, но тогда ребёнок может не выжить. Я в тупике. Марат даже не знает, насколько всё серьёзно. Не хочу его пугать».
«25 августа. Решила рискнуть. Доношу до конца, а там как Бог даст. Хочу, чтобы ребёнок родился здоровым. Верю в лучшее. Мы будем очень хорошими родителями нашему сыночку, я в этом уверена».
«10 октября. Скоро рожать. Марат паникует, не знает, что делать. А я странно спокойна. Что бы ни случилось, я не жалею. У нашего сына будут глаза Марата… тёмные, красивые. И он будет его любить так же сильно, как я люблю их обоих. Я переживу все, лишь бы мы втроем были счастливы».
Это была последняя запись.
Мужчина закрыл дневник и долго сидел на полу среди разбросанных вещей. Аида знала. Она знала, что может умереть, но всё равно решила рожать.
Ради ребёнка. Ради него.
А он отдал этого малыша в детский дом.
Марат зарыдал так, как не плакал даже на похоронах жены. Он качался на полу, прижимая к груди дневник, и повторял:
«Прости меня, прости, прости…»
Через час мужчина мчался через весь город, не разбирая дороги. Дневник лежал на пассажирском сиденье, а он то и дело бросал на него взгляд, будто хотел убедиться, что все это ему не приснилось.
В голове билась лишь одна мысль: вернуть сына, пока не поздно.
Детский дом располагался на окраине, в старом двухэтажном здании, окруженном высоким забором. Марат припарковался у входа и побежал к дежурной.
— Мне нужен мой сын, — задыхаясь, выпалил он. — Асхат. Год назад я его… я передумал, хочу забрать.
Дежурная посмотрела на него с недоумением.
— Успокойтесь. Как фамилия?
— Накипов. Марат Накипов. Сын Асхат, год и два месяца.
Женщина полистала журнал, что-то поискала в компьютере. Марат стоял, переминаясь с ноги на ногу, и считал секунды. Каждая тянулась как вечность.
— Так, — наконец сказала женщина. — К сожалению, мальчик больше не находится в нашем учреждении.
— Что значит «не находится»? — голос Марата сорвался на крик. — Где он?
— Полгода назад его усыновила молодая семья. Документы оформлены в полном соответствии с законом.
Мир поплыл перед глазами. Марат схватился за стойку, чтобы не упасть.
— Дайте мне их адрес.
— Я не могу этого сделать. Такая информация конфиденциальна.
— Это мой сын! — мужчина ударил кулаком по стойке. — Мой сын!
— Которого вы добровольно отдали в детский дом, — спокойно ответила дежурная. — У нас есть ваша подпись на всех документах.
— Я передумал! Я хочу его обратно!
— Поздно. Ребёнок обрел семью. Хороших людей, которые его любят.
Марат рухнул на стул в коридоре и закрыл лицо руками. Дежурная смотрела на него без особого сочувствия. Таких отцов она видела немало.
— Слушайте, — сказала она тише. — Я понимаю, что вам тяжело. Но подумайте о ребёнке. Он привык к новой семье. У него есть мама и папа, которые его обожают. Зачем травмировать малыша?
— Дайте хотя бы посмотреть на него, — взмолился Марат. — Издалека. Я ничего не буду делать, просто посмотрю.
Дежурная долго молчала, потом открыла папку на столе.
— Не положено, — наконец сказала она. — Но… — она показала ему фотографию. — Это мои хорошие знакомые. Семья иногда гуляет в парке на Розыбакиева. По выходным, около детской площадки.
Марат жадно всматривался в снимок: молодая пара, он высокий, она блондинка, держит на руках малыша.
— Забудьте, что я вам это показывала, — женщина убрала фото.
На следующий день была суббота. Марат приехал в парк к десяти утра и стал ждать. Людей было много: семьи с детьми, пенсионеры на лавочках, молодежь на роликах. Он сидел на скамейке напротив детской площадки и всматривался в каждую пару с ребёнком.
Около полудня он их увидел.
Высокий мужчина лет тридцати осторожно опускал малыша в песочницу. Рядом стояла блондинка и доставала из сумки игрушки. Ребёнок радостно лепетал что-то непонятное, тянул ручки к ярким формочкам.
Марат подошёл ближе.
Мальчик был его точной копией в детстве: те же темные глаза, тот же упрямый подбородок. Только счастливый. Беззаботный. Любимый.
— Ой, какой умничка, — нежно говорила женщина, показывая сыну совочек. — Смотри, как папа строит башню.
Малыш хлопал в ладошки, смеялся. Приёмный отец терпеливо возводил из песка замок, а когда ребёнок его разрушал, начинал заново, не сердясь.
Они были счастливы. Все трое.
Ребёнок не помнил Марата, не тосковал по нему. У него была семья. Настоящая, любящая семья.
Мужчина стоял за деревом и плакал. Он потерял сына навсегда, и это было справедливо. Аида пожертвовала жизнью ради этого ребёнка, а он выбросил её жертву как ненужную вещь.
Теперь его сын смеётся в объятиях других людей, называет мамой и папой чужих людей и даже не подозревает о существовании Марата.
Это было хуже смерти.
Три года прошло с того дня в парке.
Марат продолжал жить, работать, даже иногда улыбаться в ответ на шутки коллег. Но внутри у него было пусто.
Он переехал из той квартиры, где жил с Аидой, снимал теперь угол в коммуналке и спал по два-три часа в сутки, и то урывками. Стоило закрыть глаза, как перед ним возникало лицо жены в последний день перед родами или звучал детский смех в парке.
Соседка по коммуналке, девушка Асель, пыталась его разговорить, но мужчина всегда отвечал ей односложно.
Что он мог рассказать? Что предал самых близких людей? Что отказался от единственного, что осталось от любимой женщины?
Иногда мужчина ездил в тот парк. Просто сидел на скамейке и смотрел на детскую площадку, надеясь увидеть знакомую семью. Но они больше не приходили: видимо, ребёнок подрос, и им стали интересны другие места для прогулок.
Мать так и не простила его. Он несколько раз пытался позвонить, но она сразу же бросала трубку. Один раз мужчина встретил её на улице. Мать прошла мимо, даже не посмотрев в его сторону. Это было справедливо. Он не заслуживал прощения.
Работа стала его единственным спасением.
Марат брал сверхурочные, ездил в самые дальние командировки, лишь бы не оставаться наедине с мыслями. Коллеги считали его трудоголиком, но правда была другой: он просто убегал от самого себя.
В один из вечеров, когда он снова не мог заснуть, Асель постучала в его комнату.
— Марат, можно поговорить?
Она принесла чай и села на край кровати. Долго молчала, потом тихо сказала:
— Я понимаю, что это не мое дело, но так больше нельзя. Ты же себя погубишь.
— Может так и надо, — сухо ответил он.
— Из-за сына?
Марат вздрогнул. Он никому не рассказывал про Асхата.
— Ты иногда говоришь во сне, — пояснила Асель. — Зовешь его по имени, просишь прощения.
Мужчина отвернулся к стене. Значит даже во сне он не мог заглушить свою боль.
— Что случилось? — мягко спросила она.
И он рассказал.
Впервые за три года выговорил всё: про измены Аиде, про её смерть во время родов, про дневник, про то, как отдал сына в детский дом.
Асель слушала молча, только иногда качала головой.
— Ты знаешь, где он сейчас? — спросила она.
— В хорошей семье. Счастливый. Любимый.
— И это тебя мучает?
— Мучает то, что он не мой. Что я упустил свой шанс. Аида умерла, веря, что я буду хорошим отцом, а я… — его голос сорвался. — Я предал её память.
Асель долго молчала.
— А ты пробовал искупить вину?
— Как? Сына не вернешь, жену не воскресишь.
— Можно помогать другим детям. В том же детском доме полно малышей, которым нужна семья.
Марат покачал головой.
— У меня не получится. Я не создан для отцовства.
— Откуда ты знаешь? Ты же не пытался.
Эти слова засели в голове. Несколько дней Марат думал о них, а потом поехал в детский дом. Не за сыном. Просто поехал.
Директор удивилась, увидев его.
— Что привело вас к нам?
— Хочу помочь, — сказал Марат. — Не знаю как, но хочу.
— Вы можете стать волонтером. Или опекуном одного из детей.
— Опекуном? — Марат растерялся. — Но я же… у меня уже был сын, и я…
— Знаю вашу историю, — спокойно ответила женщина. — И знаю, что вы об этом жалеете. Иначе бы вас здесь не было.
Она провела его по детскому дому. В группе трехлетних детей Марат увидел мальчика, который сидел в углу и не играл с остальными. Тёмные глаза, худое личико, слишком серьезное для его возраста.
— Это Ермек, — сказала воспитательница. — Родители погибли в аварии полгода назад. С тех пор он почти не разговаривает.
Марат присел рядом с мальчиком. Тот настороженно посмотрел на него.
— Привет, — тихо поздоровался Марат. — Как дела?
Ермек не ответил. Тогда мужчина достал из кармана маленькую машинку.
— Хочешь поиграть?
Мальчик осторожно взял игрушку. И впервые за полгода улыбнулся.
Марат начал приезжать каждые выходные. Читал детям, играл с ними, помогал воспитателям. Ермек привязался к нему больше других: тянулся к нему, ждал его приездов.
— Он вас считает папой, — сказала воспитательница через несколько месяцев. — Может стоит подумать об усыновлении?
Марат посмотрел на мальчика, который строил замок из кубиков… так же, как когда-то его собственный сын играл в песочнице с приемными родителями. И понял, что Аида была права. Он мог бы стать хорошим отцом. Просто тогда он не был готов. А теперь готов.
— Да, — сказал он. — Подумаю.
Той ночью он впервые за три года спал без кошмаров. А утром, собирая документы для оформления опеки, он взял дневник Аиды и перечитал последнюю запись:
«Марат будет хорошим отцом, я в этом уверена».
Теперь он тоже был в этом уверен.
