31-го муж пошел «протопить баню». Я заглянула в окно: он хлестал веником моих сестёр. Я подперла дверь поленом.
Стук ножа по деревянной доске звучал как метроном, отсчитывающий последние часы уходящего года. Этот ритмичный, тупой звук заглушал даже праздничную истерию, доносившуюся из телевизора в гостиной.
Я стояла у кухонного стола, словно прикованная к галере рабыня, и методично крошила вареную картошку. Спина, привыкшая к нагрузкам, сегодня ныла особенно тягуче, отдавая тупой болью под лопатку.
Вокруг меня громоздились кастрюли, миски и противни — эверест грязной посуды, который предстояло покорить до полуночи. Вода в раковине шумела, пытаясь смыть жир со сковородок, но жир, казалось, въелся в саму атмосферу этого вечера.
Час назад кухня была полна фальшивого смеха и суеты. Мои младшие сестры, Люся и Таня, изображали бурную помощь, лениво перекладывая оливки из банки в хрустальную вазочку.
Мой муж Василий, вальяжно раскинувшись на стуле, руководил этим парадом, потягивая пиво из запотевшей бутылки. Он чувствовал себя здесь барином, хозяином жизни, которому все должны.
— Галочка, ну мы пойдем, баньку проверим? — прощебетала тогда Люся, поправляя слишком короткую для зимы юбку и стреляя глазами в сторону моего мужа. — Надо же протопить хорошенько, чтобы к бою курантов свеженькими быть! Традиция же!
— Да, Галь, ты пока дорезай селедку, тут немного осталось, — поддакнул Василий, легко подхватывая со стола початую бутылку водки и ящик пива. — А я пойду девчонкам дров подкину, а то они сами не справятся. Ручки-то у них нежные, не то что…
Он не договорил, но я услышала это повисшее в воздухе сравнение. Не то что у меня. У рабочей лошади.
Василий подмигнул Тане, и та хихикнула, прикрыв рот ладошкой с хищным, ярко-алым маникюром. В этом жесте было столько скрытого торжества, что мне на секунду стало не по себе.
— Идите, — сказала я тогда, не оборачиваясь. — Только недолго. Стол накрывать надо, скоро Олег с Игорем подъедут.
— Ой, да успеем! — отмахнулась Люся. — Твои мужики пока с работы доедут, мы уже напаримся.
Они испарились мгновенно, словно их вымело сквозняком. Хлопнула тяжелая входная дверь, впустив клуб морозного пара, и в доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь бубнежом телевизора.
Прошел час. Потом еще сорок минут.
За окном выл ветер, швыряя в стекла горсти колючего снега. Метель разыгралась не на шутку, заметая дорожки, которые я с таким трудом вычистила с утра.
Никто не возвращался.
Я вытерла мокрые руки о передник и взглянула на часы. Обида, липкая и холодная, начала подниматься откуда-то из глубины, заполняя легкие.
Это была не просто обида, а горькое осознание собственной ненужности.
Я ведь для них старалась. Эту дачу строила пять лет, отказывала себе в отпуске, в новой одежде, в простых радостях, чтобы у нас было «родовое гнездо». Чтобы сестрам было где детей выгуливать летом.
А теперь я здесь, один на один с горой посуды и остывающей уткой, а они там. «Проверяют баньку».
Беспокойство кольнуло сердце привычной иглой. Я же старшая, Галина Ивановна, вечная нянька, вечный спасатель. Вдруг угарный газ? Вдруг печка задымила?
Я выключила воду, решительно бросила полотенце на стол и накинула старую дубленку прямо на домашнее платье. Сунула ноги в валенки и вышла на крыльцо.
Морозный воздух ударил в лицо, мгновенно выстужая разгоряченную кожу. Темнота была густой, почти осязаемой, только окна бани в дальнем конце участка светились манящим желтым светом.
Я пошла по дорожке, проваливаясь в свежий снег по щиколотку. Валенки скрипели, сминая наст, и этот звук казался неестественно громким в зимней ночи.
Баня стояла за старыми яблонями, скрытая от посторонних глаз. Из трубы валил густой дым, растворяясь в черном небе — печь раскочегарили на полную мощь.
Чем ближе я подходила, тем отчетливее становились звуки, пробивающиеся сквозь вой ветра.
Это не было похоже на спокойный разговор родственников. Сквозь двойные стены прорывался громкий, захлебывающийся смех, женский визг и мужское уханье.
Я остановилась у крыльца, чувствуя, как внутри натягивается невидимая струна. Хотела постучать, крикнуть, позвать к столу, как делала это сотни раз.
Но рука замерла в воздухе, не коснувшись двери.
Что-то в тональности этого смеха было чужим, грязным и пугающим.
Я осторожно обошла сруб сбоку, ступая след в след, чтобы не скрипеть снегом. Там, в предбаннике, было маленькое окошко, которое я сама занавесила ситцевой шторкой в мелкий цветочек.
Сейчас шторка была сдвинута. Кто-то небрежно, по-хозяйски отдернул её, не заботясь о том, что снаружи может кто-то быть. Ведь Галя на кухне, Галя занята, Галя — надежный тыл, который никогда не подведет.
Я встала на цыпочки, чувствуя, как ледяной ветер забирается под подол, и заглянула внутрь.
Стекло слегка запотело, но видно было отлично, словно в партере театра.
В предбаннике было жарко натоплено. На деревянной лавке, уставленной пустыми пивными бутылками и объедками, сидели мои сестры.
Из одежды на них были только банные простыни, да и те сползли, едва прикрывая наготу. Люся, моя «маленькая» Люся, которой я оплачивала институт, запрокинула голову и хохотала, размазывая по лицу потекшую тушь.
Таня, вечно жалующаяся на радикулит, сейчас выглядела удивительно гибкой, выгибая спину.
А посреди этого вертепа, как падишах в гареме, скакал мой Василий.
Красный, распаренный, в одной банной шапке набекрень. В руке он сжимал березовый веник, размахивая им, как скипетром.
— А ну-ка, кто у нас тут непослушный? — рычал он, изображая грозного господина. — Кого наказать?
Он замахнулся и с оттяжкой, но игриво хлестнул Таню веником.
— Ой! Васька! Ты дурак! — взвизгнула Таня, но не отодвинулась, а наоборот, подалась вперед. — Больно же!
— Бьет — значит любит! — загоготал Василий, и его жирный живот затрясся от смеха. — Это вам не с вашими офисными тюфяками скучать! Я мужик настоящий!
— Ох, Васька, ты жеребец! — Люся потянулась за стаканом водки. — Слушай, а Галка-то твоя небось там салаты мешает? Не хватится нас?
Я прижалась лбом к ледяному стеклу. Дыхание перехватило так, что стало больно в груди.
— Да пусть мешает! — отмахнулся Василий, опрокидывая стопку. — Она же у нас «хозяйственная». Ей только поварешку в руки дай, она и счастлива. Думает, она тут хозяйка, командует.
— А кто? — хихикнула Таня, лукаво щурясь.
— Я тут хозяин! — Василий ударил себя кулаком в волосатую грудь. — Я! Потому что мужик. А она… обслуживающий персонал. Принеси-подай.
Они дружно рассмеялись. Смех этот пробивался сквозь стекло и бил меня по щекам больнее любой пощечины.
— Эх, жаль, Вась, что ты на Гальке женился, а не на мне, — мурлыкала Люся, игриво касаясь ногой его колена. — Мы бы с тобой ух как жили! Весело, с огоньком!
— Ну, ничего, — подмигнул ей мой муж, и его лицо исказила гримаса самодовольства. — Зато дачу она на меня переписала, дурочка. Помнишь, когда с налогами мудрили? Я ей сказал, так выгоднее будет, льготы у меня. Вот она и подписала.
— Серьезно? — глаза Тани округлились. — И что теперь?
— А то! — Василий гордо выпятил грудь. — Разведемся — половина моя по закону. А если грамотно подойти, то и все оттяпаю. Скажу, что я строил, чеки липовые найду, а она тунеядствовала.
— А мы подтвердим! — хором взвизгнули сестры, чокаясь стаканами.
— Конечно, подтвердите. Я ж вам не чужой. Поделим потом. Продадим этот сарай, купим квартиру в городе, будем жить-поживать, а Галька пусть в своей коммуналке доживает.
Мир качнулся и замер.
Я отшатнулась от окна, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Снег под ногами больше не скрипел. Ветер перестал выть. Все звуки внешнего мира исчезли, остался только гул крови в ушах.
Осталась только звенящая, пронзительная ясность, острая, как скальпель хирурга.
Внутри меня не было истерики. Не было слез. Не было желания ворваться туда, устроить скандал, выцарапать глаза сестрам, дать пощечину мужу.
Все это было бы поведением той, прежней Галины. Галины-миротворца. Галины-жертвы, которая верила в семью и прощала любые обиды.
Та Галина умерла секунду назад, примерзнув лбом к холодному оконному стеклу.
Я посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Наоборот, пальцы налились незнакомой, тяжелой силой.
Я медленно обошла баню и вернулась к крыльцу. Каждый шаг давался на удивление легко, словно я сбросила с плеч мешок с камнями.
Дверь в предбанник открывалась наружу — так положено по технике безопасности. Ручка — широкая, кованая скоба, которую я сама выбирала на строительном рынке, чтобы было «на века».
На века.
У крыльца, присыпанная снегом, лежала поленница. Василий поленился занести дрова в дровник, свалил кучей прямо здесь, у входа. «Потом уберу», — сказал он неделю назад.
Я выбрала полено.
Дубовое, узловатое, с остатками коры. Тяжелое, как могильная плита моих иллюзий о счастливой старости.
Оно идеально ложилось в руку. Шершавая кора царапнула ладонь, но я даже не поморщилась.
Я поднялась на крыльцо. Из-за двери доносилась музыка — они включили магнитофон. Верка Сердючка весело пела про то, что «все будет хорошо».
Я взяла полено и с силой, вбивая всю свою ненависть, все годы унижений, просунула его в скобу ручки.
Оно вошло туго, со скрипом, заклинив намертво. Другой конец полена надежно уперся в балясину перил, создавая непреодолимый рычаг.
Я подергала дверь. Она не шелохнулась. Стояла как влитая.
Но этого было мало. Для надежности.
На косяке висели проушины для навесного замка. Сам замок, тяжелый, амбарный, болтался рядом на гвоздике — мы его редко закрывали, здесь все свои, чужие не ходят.
Я сняла замок. Холодный металл обжег пальцы, словно сухой лед.
Накинула дужку на проушины.
Щелчок.
Этот сухой металлический звук был громче грома. Он разделил мою жизнь на «до» и «после», отсекая прошлое навсегда.
Это был звук захлопнувшейся крышки гроба их безнаказанности.
Я спустилась с крыльца, не чувствуя холода.
Слева от бани, на стене сарая, висел электрический щиток. От него к бане тянулся толстый черный кабель — как пуповина. Василий сам его проводил, гордился страшно: «Сделал отдельную линию, Галька, цени!».
Я открыла дверцу щитка.
Ряд автоматических выключателей смотрел на меня. Я нашла нужный, тот, что был подписан его размашистым почерком: «БАНЯ».
Палец лег на пластмассовый рычажок.
— Спокойной ночи, родные, — прошептала я одними губами.
И резко опустила рычаг вниз.
Свет в окнах бани погас мгновенно, словно кто-то задул свечу.
Музыка оборвалась на полуслове, захлебнувшись в тишине.
На секунду повисла ватная, плотная темнота.
А потом…
— Эй! — раздался глухой, удивленный вопль Василия. — Кто свет выключил?! Я ничего не вижу!
— Света нет! — испуганно взвизгнула Люся. — Вась, мне страшно! Тут темно, как в могиле!
— Спокойно, девки! — голос мужа звучал пока еще уверенно, хоть и с ноткой раздражения. — Пробки выбило. Нагрузку дали большую, обогреватель этот чертов. Сейчас выйду, гляну, включу.
Послышался топот босых ног по доскам. Звук поворачиваемой задвижки изнутри.
Удар.
Дверь дернулась, но полено держало намертво.
— Че за… — Василий ударил плечом. Еще раз, сильнее. — Дверь заклинило!
— Как заклинило? — голос Тани дрогнул, срываясь на визг. — Вася, открой! Не пугай нас!
— Да подожди ты, не визжи под ухом! — загремел засов. — Эй! Галя! Галька! Ты там?! Слышишь меня?!
Я стояла в пяти метрах, прислонившись спиной к шершавой стене сарая. Ветер трепал полы дубленки, но мне было жарко.
Я слышала их. Каждое слово. Каждый шорох. Каждую ноту зарождающейся паники.
— Галя! — орал Василий, начав молотить кулаками в массивную дверь. — Выйди, слышишь? Дверь примерзла! Или замок заел! Галя! Помоги!
— Она не слышит, ветер же воет! — заплакала Люся. — Вася, сделай что-нибудь! Мы тут замерзнем! Я уже замерзла!
— Не замерзнете, печка горячая, еще час тепло будет, — буркнул он, но в голосе прорезались истеричные нотки страха. — Галина!!! Твою мать! Открой сейчас же!!! Я кому сказал!
Он начал бить ногами. Глухие, тяжелые удары сотрясали сруб, но дверь, сделанная из добротной пятидесятки, даже не скрипнула. Полено, мой верный деревянный страж, держало оборону несокрушимо.
Я глубоко вдохнула морозный воздух. Он показался мне сладким, вкусным, насыщенным озоном и свободой.
Я развернулась и пошла к дому.
Медленно. Не оглядываясь.
В доме было тепло и светло, как в другом измерении.
Я сняла дубленку, аккуратно повесила её на вешалку, расправила плечики. Стянула валенки, поставила их ровно у порога.
Прошла на кухню, напевая под нос какую-то мелодию.
Выключила духовку. Достала буженину — она получилась идеальной, с золотистой, хрустящей корочкой, ароматная, сочная.
Переложила мясо на красивое фарфоровое блюдо. Нарезала тонкими, прозрачными ломтиками.
Достала из холодильника тазик с оливье, заправила майонезом. Не экономя, щедро.
Накрыла стол в гостиной. Постелила лучшую скатерть, льняную, с ручной вышивкой, которую берегла «для особых случаев».
Случай настал. Самый особый в моей жизни.
Поставила хрустальные бокалы, которые звенели от малейшего прикосновения. Зажгла свечи в бронзовом канделябре.
Села во главе стола. Одна.
Налила себе шампанского. Холодные пузырьки приятно защекотали нос.
По телевизору пели про пять минут.
Я сделала глоток. Вино показалось мне нектаром.
Сквозь шум телевизора и вой ветра с улицы доносились приглушенные, но отчаянные звуки. Там, в темноте, за сотню метров от уютного дома, происходила драма.
Там, в бане, сейчас царила настоящая паника. Тепло от печки еще держалось, замерзнуть они физически не могли, но абсолютная темнота, неизвестность и запертая дверь делали свое дело лучше любого мороза.
Они там сейчас метались, как крысы в железной бочке. Обвиняли друг друга. Люся наверняка уже визжала, что это Вася во всем виноват, что он замок сломал. Вася орал на Таню, чтобы та заткнулась.
Эта мысль грела меня лучше любого камина.
Я отрезала кусочек буженины. Вкусно. Божественно вкусно. Впервые за много лет я ела то, что приготовила, горячим, а не доедала остывшие остатки, пока мыла посуду за гостями.
На часах было 23:30.
В ворота требовательно посигналили. Два длинных гудка и один короткий.
Яркий свет автомобильных фар резанул по окнам, пробежал полосой по потолку.
Олег и Игорь. Мужья моих сестер. Они приехали, как и договаривались, после смены — у обоих был бизнес, дела перед новым годом не отпускали.
Я не спеша встала, поправила прическу перед зеркалом, разгладила несуществующие складки на платье и пошла открывать.
На крыльце стояли два здоровых мужика, румяные с мороза, в дорогих дубленках, с ворохом пакетов и ящиками мандаринов.
— Галина, привет! С наступающим! — прогудел Олег, муж Люси, отряхивая снег с шапки. — Извини, задержались, пробки дикие! А где наши красотки? Трубки не берут, абонент не абонент! Мы уже волноваться начали.
— Привет, мальчики, — я улыбнулась.
Это была не моя обычная, заискивающая улыбка «лишь бы всем было хорошо». Это была улыбка сфинкса. Спокойная. Загадочная. Немного пугающая в своей безмятежности.
— Проходите, не стойте на холоде, — я сделала приглашающий жест. — А девочки… они в бане. С Васей.
Олег застыл с поднятой ногой, так и не перешагнув порог. Игорь, муж Тани, перестал улыбаться, его лицо вытянулось.
— В смысле? — напрягся Олег, опуская пакеты на пол. — Парятся? Втроем?
— Ну… можно и так сказать, — я пожала плечами, словно речь шла о погоде. — Они там заперлись, свет выключили и играют.
— Во что играют? — голос Игоря упал на октаву, став низким и угрожающим.
— В «кто кого перехлещет», — я посмотрела ему прямо в глаза, не моргая. — Говорили про какой-то развод, про дележку имущества. Вася там хвастался, что дачу у меня отберет, а Люся обещала подтвердить, что это он строил, чтобы потом поделить. Танюша смеялась громче всех. Весело им там. Тройственный союз у них, говорят. Семья шведская.
Лица мужей начали медленно менять цвет. Сначала они побледнели, потом пошли красными, нездоровыми пятнами гнева.
— Какой еще союз?! — прорычал Игорь, сжимая кулаки так, что кожа на пальцах натянулась. Пакет с мандаринами в его руке треснул, и оранжевые шарики посыпались в снег, как маленькие яркие бомбы.
— Не знаю, — я невинно хлопала ресницами, изображая полное непонимание. — Я стучала, звала к столу. Не открывают. Говорят, не мешай, Галя, мы тут сами разберемся, кто кому муж, а кто жена. У нас, говорят, любовь и согласие.
С улицы, сквозь ветер, донесся отчаянный, надрывный вопль Василия, которому в темноте почудилось что-то страшное:
— Люськ, иди сюда, я тебя согрею! Иди ко мне, моя хорошая! А то околеешь!
Это была роковая фраза. Вася, конечно, имел в виду просто обнять, чтобы не мерзнуть, но в контексте моих слов она прозвучала как чистосердечное признание в самом грязном грехе.
Олег выронил пакет с подарками. Внутри что-то жалобно звякнуло — похоже, разбилась бутылка дорогого коньяка.
— Ах ты ж гад… — выдохнул он, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике.
— Я сейчас их там согрею… Так согрею, что чертям в аду жарко станет, — прошипел Игорь, озираясь по сторонам в поисках оружия.
Я спокойно, без суеты шагнула в сени.
Там, в углу, стоял лом. Тяжелый, железный лом, которым мы обычно скалывали наледь с крыльца. Инструмент грубый, но эффективный.
Я взяла его. Он был холодным, весомым и внушал уважение.
— Вот, — я протянула лом Игорю рукояткой вперед. — Возьмите. Дверь там крепкая, дубовая, на совесть сделана. Руками не открыть, заклинило у них там от страсти, видимо.
Игорь схватил лом. Его глаза, налитые кровью, смотрели сквозь меня, видя лишь цель в конце участка.
— Спасибо, Галя, — сказал он страшно, глухим голосом. — Ты… иди в дом. Не смотри.
— Сходите, узнайте, — продолжила я мягко, словно провожала их на прогулку. — Может, вас впустят третьим и четвертым. А я пока горячее подам. Не люблю, когда остывает.
Мужья переглянулись. В их взглядах читалась жажда первобытной расправы.
Они рванули с места одновременно. Два разъяренных буйвола, несущихся на красную тряпку.
Они бежали по заснеженной дорожке к темной бане, утопая в сугробах, матерясь и размахивая ломом, как средневековым мечом.
Я смотрела им вслед несколько секунд.
— Люсь, да не жмись ты ко мне! — орал из бани Василий, не подозревая, что его аудитория расширилась. — Танька, и ты тоже! Хватит ныть!
— Открывай, сволочь!!! — рев Олега перекрыл вой ветра.
Первый удар лома о дверь бани прозвучал как набат. Гулкий, страшный удар металла о дерево.
— Кто там?! — испуганно, фальцетом взвизгнул Василий.
— Смерть твоя пришла! — гаркнул Игорь, замахиваясь снова. — Открывай, козлина, пока мы баню вместе с вами по бревнам не раскатали!
Я медленно закрыла входную дверь на все замки.
Эпилог
Вернувшись в гостиную, я села за накрытый стол.
Свечи горели ровно, не колыхаясь. В доме было тихо, только тиканье часов на стене отмеряло последние секунды старого года.
Я подняла бокал с шампанским и посмотрела на свое отражение в темном окне. Оттуда на меня смотрела незнакомая женщина. Спокойная. Сильная. Свободная.
Куранты начали бить двенадцать.
Бом… Бом…
За окном, где-то там, в темноте, слышался треск выламываемой двери, женские вопли ужаса и звуки начавшегося хаоса. Но эти звуки были далеко, в прошлой жизни.
Я подцепила вилкой оливку и отправила её в рот.
Вкусно.
Как же это вкусно — жить для себя.
Вдруг грохот снаружи стих. Вопли оборвались. Наступила неестественная, звенящая тишина, от которой заложило уши.
А через мгновение раздался такой нечеловеческий, полный боли рев, что даже стекла в рамах задребезжали.
Я улыбнулась, сделала глоток шампанского и поудобнее устроилась в кресле.
Кажется, основное представление только начинается…
