— Женюсь на тебе, когда вырастешь! — выдохнул Робер Оссейн, наклоняясь к белокурой девочке.
Марина Полякова вспыхнула до корней волос. Ей было всего одиннадцать, а он уже видел в ней будущую диву. Она была дочерью русского эмигранта Владимира Полякова, блестящего оперного баса с роскошным баритоном.
Всего за два года до начала кровавой русской смуты 1917 года отец перебрался в Париж, где его сердце украла балерина Мариинского театра Милица Энвальд. В их доме совсем по-русски пахло борщом, черным хлебом и старыми нотами.
Владимир надорвался на заводе морозильных камер, пытаясь прокормить четырех дочерей — Олю, Танюшу, Милицу и самую младшую, Марину, родившуюся в далеком 1938-м.
— Жили мы тогда бедно, но весело, в творческой атмосфере, — вспоминала Марина позже.
Она хотела стать балериной — как мама. Пуанты стали ее первыми друзьями, но балетный мир оказался жесток: ей указали на дверь. Зато кино приняло девочку с распростертыми объятиями. Фильм «Летняя гроза» уже в 1949-го сделал из угловатой девочки-подростка юную звезду экрана.
Снимок Марины украсил обложку глянцевого журнала, и семья Поляковых внезапно перестала считать копейки. Отец не дожил до этого триумфа. Марина взяла псевдоним Влади — горькая дань памяти Владимиру-старшему. К двадцати годам она стала самой желанной актрисой Франции.
Три мужа и одна буква V
С Робером Оссейном они поженились 23 декабря 1955 года. Это был шумный, яркий союз двух людей с русскими корнями. У них родились двое сыновей, Игорь и Пьер, но счастья это не принесло.
— Я больше не могу жить в таком колхозе! — кричал Оссейн, задыхаясь от вечного присутствия тещи и сестер жены в их спальне.
Марина обожала свою семью и отказывалась запирать себя в золотой клетке одиночества. Брак рассыпался будто карточный домик.
Затем появился Жан-Клод Бруйе, спокойный как скала миллионер, владелец авиационной компании. В 1963 году она родила ему сына, которого назвала Владимиром. Казалось бы, живи да радуйся. Но Жан-Клод хотел видеть в ней лишь домохозяйку. Когда Марина брала в руки сценарий, он бледнел:
— Ты будешь варить суп, а не играть колдуний и принцесс!
— Я не могу не сниматься, — твердо отвечала она. — Это моя жизнь, моя профессия.
Скандал следовал за скандалом. Бриллиантовые браслеты и картины Пикассо, которыми он пытался купить ее покорность, пылились на туалетном столике. Семья снова дала трещину.
Знак свыше на Таганке
В 1967 году подруга уговорила ее поехать в Москву на кинофестиваль. Для Марины Россия была мифом, страшной сказкой отца о потерянном рае. Аэропорт Шереметьево оглушил ее гулом, запахом сырого асфальта и странной, щемящей свободой. Ее дни были расписаны по минутам, но душа просила тишины.
Она попала в театр на Таганке. На крошечной сцене метался человек в цепях. Он играл Пугачева, но казалось, что он спорит не с царскими особами, а со всей советской властью сразу. Его голос бил током, хриплый, рваный, пробирающий до костей. После спектакля толпа вынесла ее за кулисы.
Он подошел вплотную, посмотрел прямо в зрачки своими колдовскими глазами и произнес фразу, от которой у парижанки перехватило дыхание:
— Наконец-то я Вас встретил. Вы будете моей женой!
Ей стало смешно. Ну что за мужчины! Сначала мальчишка Робер, теперь этот безумный русский медведь. Они выпили чаю в гримерке. А потом она улетела в Париж. И телефон на ее вилле взорвался звонками. Он говорил часами. Читал стихи, матерился на плохую связь, дышал в трубку так тяжело, словно только что бежал марафон.
В ту пору законной женой Высоцкого была актриса Людмила Абрамова, растившая двоих его сыновей. Но Володя уже жил между двумя мирами. Несколько лет длилась эта мучительная пауза, полная недосказанности, пока Людмила, устав от соперничества даже с призраком далекой француженки, не подала на развод.
Январская свадьба и грузинский пир
В конце шестидесятых режиссер Юткевич позвал Марину в СССР на съемки драмы «Сюжет для небольшого рассказа». Она рискнула. Приехала не одна, а с тремя маленькими сыновьями. Высоцкий встречал ее в аэропорту. С того дня он не отходил от нее ни на шаг. Он водил ее по подпольным мастерским художников, пел свои песни под гитару до хрипоты, сидя на полу маленькой кухни, и учил пить водку залпом, не морщась.
Они решили пожениться. Шел январь 1970 года. Денег не было даже на скромный ужин. Тогда великий скульптор Зураб Церетели, чей кавказский дом всегда был гостеприимно открыт для друзей, предложил выход:
— Езжайте ко мне в Тбилиси. Там тепло, там любят гостей. Я все устрою.
И они помчались на юг. Хлебосольная Грузия приняла их как родных.
— Здесь для нас устроили пиршество, секрет которого знают только моряки, — писала позже Влади дрожащим почерком. — Сырая семга, свежайшая икра, которую только чуть посолили прямо у нас на глазах, сочное мясо гигантского краба, прямо тающее во рту… Нас убаюкивает рокот моторов… В Сухуми капитан угощает нас на причале чебуреками и турецким кофе, сваренным в горячем песке.
Французские родственники хватались за голову. Замуж за советского бунтаря? Да еще с гитарой?
Две страны и рев мотора
Началась двойная жизнь. В понедельник она могла завтракать в своей уютной парижской квартире с видом на Сену, а уже в пятницу — стоять в очереди за дефицитной курицей в московском гастрономе. Чтобы спасти Володю от удушающей московской тоски и нехватки денег, Марина купила ему небесно-голубой спортивный автомобиль. Рев мотора стал музыкой их побегов. Они мчали в Грузию, Прибалтику, Белоруссию.
Высоцкому отчаянно нужен был загранпаспорт. Власть долго играла с ним в кошки-мышки. Но понимая, что этот бешеный бунтарь никогда не останется на Западе, визу давали все охотнее. Во Франции Володя записывал пластинки, которые мгновенно становились золотым фондом эмиграции. Михаил Барышников, сбежавший из Кировского театра, смотрел на него снизу вверх.
Но чем выше взлетала слава, тем тяжелее становился воздух вокруг. Марина договорилась о концертах в Нью-Йорке. Успех был оглушительным. Голливуд, Гавайи, Мексика — весь мир лежал у ног русского поэта. Но дома, в Москве, стены Театра на Таганке давили все сильнее.
Тень в зрительном зале
В самом конце 1977 года в полутемном коридоре Таганки появилась девушка Оксана. Молодая, влюбленная, готовая положить свою жизнь к его стопам. Марина узнала об этом быстро. Не от сплетников — от самого Володи, который вдруг замкнулся, перестал смотреть в глаза и начал пропадать ночами.
Однажды ночью в Париже раздался звонок. Трубка молчала, слышалось только прерывистое дыхание и отдаленный гул улицы.
— Это ты, душа моя? — спросила она по-русски, хотя знала, что это может быть кто угодно.
Тишина затянулась.
— Почему в моей жизни так и не наступит светлая полоса? — прошептал он наконец и бросил трубку.
Это был конец. Финал, написанный не пером драматурга, а тупым ножом бытовой усталости. Но Марина ошиблась, думая, что это финал их брака. Вскоре должен был наступить финал для самого Высоцкого.
Прерванный полет
Утро 25 июля 1980 года выдалось душным. Москва задыхалась от Олимпиады и жары. Телефон зазвонил рано. Голос на том конце провода звучал глухо, будто сквозь толстый слой ваты…
Она закричала так, что зазвенели хрустальные подвески на люстре. Она бросилась в Москву, прорвавшись через железный занавес бюрократии. Стояла в почетном карауле вместе с матерью поэта Ниной Максимовной и его второй женой Людмилой Абрамовой.
Марина пережила эту потерю почти физически. Она погрузилась в вязкую, черную депрессию. Друзьям приходилось силой вытаскивать ее на улицу, заставлять есть, дышать.
— Я с той самой поры просто не могу слышать Володиных записей, — признавалась она в своих мемуарах. — Ощущение, будто он здесь, рядом, становится невыносимым. Я каждый раз заново погружаюсь в пучину старой боли…
Чтобы выжить, она начала писать. Культовая книга «Владимир, или Прерванный полёт» стала реквиемом по великой любви. Ее упрекали в распродаже личных вещей Высоцкого — книг, икон, писем.
— Все, что продала… принадлежало мне, — жестко отрезала она журналистам. — Я сделала это, чтобы помочь своим детям и людям. Кто стареет — понимает. Моя свобода — это самое главное в моей жизни
Рядом появился Леон Шварценберг, гениальный врач-онколог, ставший ее опорой на двадцать три года. Марина посадила рябиновую аллею в память о России и муже. Говорили, время лечит. Но глядя на эту седую женщину с усталыми глазами, сказать так точно было нельзя…
