— Кто там пыхтит как паровоз? Сережа, ты что, заболел? — громко спросила Вероника, бросая ключи на тумбочку в прихожей.
Ответа не последовало, но звуки из спальни не прекратились. Это было тяжелое, натужное сопение, перемежающееся странным шорохом и скрипом, будто кто-то пытался запихнуть огромный арбуз в маленький целлофановый пакет. Вероника нахмурилась. Она вернулась домой на три часа раньше обычного — заказчик перенес встречу, и образовавшееся окно она планировала потратить на спокойный душ и чтение. Но тишиной в квартире и не пахло.
Она скинула туфли и, ступая по ламинату в одних колготках, прошла по коридору. Дверь в спальню была приоткрыта. Чем ближе Вероника подходила, тем отчетливее слышался треск ткани — тонкий, жалобный звук натянутых до предела ниток.
Вероника толкнула дверь и замерла на пороге, чувствуя, как кровь мгновенно отливает от лица, а затем горячей волной ударяет в голову.
Перед большим зеркалом шкафа-купе стояла Тамара Ивановна. Свекровь, женщина монументальных размеров и широкой кости, была пунцовой от напряжения. На её грузном теле, поверх шерстяной водолазки и юбки, была натянута гордость Вероники — её черная норковая шуба поперечного кроя. Та самая шуба, на которую Вероника откладывала с премий полгода, та самая, которую она берегла в чехле и надевала только по особым случаям.
— А ну снимай мою шубу немедленно! Ты решила, что раз я на работе, то можно рыться в моих шкафах и напяливать мои вещи?! Ты её порвешь, она тебе мала на три размера!
Тамара Ивановна даже не вздрогнула. Она лишь недовольно скосила глаза на невестку через отражение в зеркале, не прекращая попыток соединить края одежды на своем необъятном животе. Её пальцы, похожие на сардельки, с остервенением тянули деликатный мех, пытаясь загнать крючок в петлю.
— Не вижи, — буркнула свекровь, снова делая глубокий вдох и втягивая живот так, что её лицо стало багровым. — Я только примерить. Интересно же, на что вы деньги семейные тратите.
— Какие семейные? — Вероника шагнула в комнату, чувствуя, как внутри закипает холодная, злая ярость. — Я купила её на свои деньги, до копейки! Снимай сейчас же! Ты слышишь этот треск? Это подкладка рвется!
Шуба действительно страдала. Вероника носила сорок четвертый размер, в то время как Тамара Ивановна с трудом втискивалась в пятьдесят шестой. Дорогой мех на спине свекрови натянулся так сильно, что между шкурками просвечивала белесая мездра. Рукава, рассчитанные на изящные руки, врезались женщине в подмышки, превращая её плечи в подобие окороков, туго перетянутых бечевкой. Казалось, ещё одно движение — и вещь просто лопнет по швам, разлетаясь на куски.
— Ничего там не рвется, не выдумывай, — пропыхтела Тамара Ивановна, наконец-то застегнув один, самый верхний крючок. От этого воротник сдавил ей шею, и голос стал сдавленным, сиплым. — Мех должен сидеть плотно. А на тебе она как на вешалке висит. Болтается, никакого вида. Вещь должна фигуру подчеркивать, статус показывать.
Она повернулась к невестке боком, пытаясь рассмотреть себя. Зрелище было гротескным. Полы шубы расходились на бедрах широким треугольником, открывая старомодную коричневую юбку. Рукава задрались почти до локтей.
— Ты сейчас испортишь вещь за двести тысяч, — Вероника говорила тихо, но в этом тоне было больше угрозы, чем в крике. — Тамара Ивановна, у тебя есть три секунды, чтобы расстегнуть крючок и снять её. Иначе я за себя не ручаюсь.
— Ой, да что ты меня пугаешь? — фыркнула свекровь, продолжая вертеться перед зеркалом и полностью игнорируя тот факт, что каждый её поворот сопровождается опасным поскрипыванием швов. — Подумаешь, цаца какая. В одной семье живем, вещи общие. Я, может, тоже такую хочу. Сережа говорит, ты транжира, но вкус у тебя есть, врать не буду. Только вот фасончик не твой. Тебе бы пуховичок, а меха — это для настоящих женщин, фактурных.
Запахло потом. Резкий, кислый запах тела, смешанный с тяжелыми духами «Красная Москва», которыми Тамара Ивановна поливалась без меры, начал забивать тонкий аромат дорогой выделки меха. Вероника с ужасом представила, как этот запах впитывается в подкладку, как пот пропитывает шелк.
— Общие вещи у тебя в твоей квартире, — отчеканила Вероника, подходя вплотную. — А здесь мои вещи. И мой муж. Которому ты, видимо, забыла сказать, что придешь сегодня устраивать ревизию в моем гардеробе. Откуда у тебя вообще ключи?
— Сын дал, — самодовольно заявила Тамара Ивановна, пытаясь застегнуть второй крючок на уровне груди. — На случай пожара или потопа. А я мать, имею право проверить, как вы живете, чисто ли, сыт ли Сереженька. Заодно вот посмотрела, куда бюджет уходит.
Она с силой дернула борта шубы, пытаясь свести их на мощной груди. Раздался отчетливый, сухой звук рвущейся ткани — «хрррр». Где-то под мышкой у свекрови лопнула подкладка.
Глаза Вероники потемнели. Это был не просто звук порванной одежды. Это был звук лопнувшего терпения. Годами она терпела беспардонность этой женщины, её советы, её внезапные визиты, её критику. Но сейчас, глядя, как эта потная, наглая туша уничтожает её мечту, Вероника поняла: разговоры закончились.
— Я сказала — снимай! — рявкнула она, теряя остатки воспитания.
— Да не ори ты, истеричка, — отмахнулась Тамара Ивановна, снова дергая мех. — Сейчас рассмотрю как следует и сниму. Дай человеку порадоваться. Жалко тебе, что ли? У тебя ещё будут, ты молодая, заработаешь. А мне, может, перед смертью поносить хочется.
Наглость была запредельной. Свекровь не просто мерила — она присваивала. Она стояла в чужой спальне, в чужой шубе, и всем своим видом показывала, что хозяйка здесь она, а Вероника — лишь досадная помеха, случайно вернувшаяся домой не вовремя.
Вероника посмотрела на руки свекрови, вцепившиеся в черный мех. Короткие пальцы с облупленным лаком комкали воротник.
— Ты её не снимешь, — процедила Вероника сквозь зубы. — Ты её сейчас разорвешь.
Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. В зеркале отразились две фигуры: огромная, похожая на черный стог сена Тамара Ивановна, и тонкая, натянутая как струна Вероника.
— Не лезь! — визгнула свекровь, заметив движение невестки. — Дай застегнуть!
— Руки убрала! — Вероника протянула ладони к воротнику, намереваясь прекратить этот фарс физически.
— Не смей меня трогать! — взвизгнула Тамара Ивановна, пытаясь отмахнуться от невестки, как от назойливой мухи. Её тяжелая рука неуклюже описала дугу и шлепнула Веронику по запястью. — Ты совсем очумела? Я мать твоего мужа! Я имею право прочувствовать мех! Мне нужно понять, стоит ли оно того!
Вероника не отступила ни на шаг. Удар по руке подействовал на неё как спусковой крючок. Внутри словно лопнула та самая пружина, сдерживающая годы вежливости, фальшивых улыбок и проглоченных обид. Перед ней больше не было пожилой родственницы, которую нужно уважать по умолчанию. Перед ней стоял вор. Наглый, потный вор, который прямо сейчас уничтожал её собственность и ухмылялся ей в лицо.
— Это не мех, это моя вещь! — Вероника вцепилась в борта шубы обеими руками. Пальцы погрузились в мягкую норку, нащупывая твердую кожу под ней. — Снимай, я сказала! Ты её сейчас разорвешь к чертям!
— Отстань! — прохрипела свекровь, пятясь назад. Но отступать было некуда — сзади был шкаф, а сбоку кровать. Тамара Ивановна попыталась вырваться, дернув корпусом, но шуба сидела на ней как вторая кожа, сковывая движения. — Ты мне руку вывернешь! Больно же! Сережа! Где этот чертов сын, когда он так нужен?!
— Сережа тебе не поможет, — прошипела Вероника, глядя прямо в заплывшие жиром глазки свекрови. — Расстегивай крючки! Живо!
В этот момент Тамара Ивановна, решив, видимо, что лучшая защита — это нападение, попыталась оттолкнуть невестку, уперевшись ладонями ей в грудь. Это движение стало фатальным для одежды. Раздался громкий, сухой и страшный треск. Это был звук умирающей вещи. Шов на спине, не выдержав борьбы двух тел и натяжения, разошелся сантиметров на десять, обнажая светлую подкладку.
Звук на мгновение оглушил обеих. Вероника увидела, как побелела полоска ткани на плече шубы. Ярость затопила глаза красной пеленой.
— Ты её порвала… — выдохнула Вероника. Голос был тихим, но от него повеяло могильным холодом. — Ты порвала мою шубу.
Она больше не просила. Она действовала. Вероника с силой, на которую, казалось, не была способна её хрупкая фигура, рванула борта шубы в разные стороны. Металлические крючки, не рассчитанные на такое варварство, с мясом вылетели из петель. Один из них дзынькнул о зеркало шкафа.
Тамара Ивановна взвыла. Резкий рывок заставил её пошатнуться. Шуба распахнулась, но рукава всё ещё держали её полные руки в плену.
— Ты бешеная! — орала свекровь, пытаясь удержать равновесие и одновременно ударить невестку свободной рукой. — Помогите! Убивают!
— Руки вынимай! — Вероника схватила левый рукав и потянула на себя, используя инерцию тяжелого тела свекрови.
Она дергала шубу так, словно снимала шкуру с зверя. Тамара Ивановна крутилась волчком, пытаясь сохранить достоинство и равновесие, но проигрывала по всем фронтам. Вероника зашла ей за спину, уперлась ногой в пятку свекрови и с силой потянула воротник вниз и назад.
Шуба, ставшая скользкой от пота, наконец поддалась. С влажным чавкающим звуком рукава соскользнули с потных предплечий Тамары Ивановны. Освобожденная от оков, свекровь по инерции сделала два неуклюжих шага назад, запуталась в собственных ногах и ковре.
— Ох! — только и успела выдохнуть она, прежде чем гравитация взяла своё.
Огромное тело Тамары Ивановны рухнуло на супружескую кровать. Матрас жалобно скрипнул, принимая на себя удар центнера живого веса. Свекровь завалилась на бок, задрав ноги в плотных коричневых колготках. Её юбка задралась, открывая нелепое зрелище, но Веронике было плевать.
Она стояла посреди комнаты, тяжело дыша, и прижимала к себе истерзанную шубу. Вещь была теплой. Слишком теплой. Она пахла чужим телом, потом и «Красной Москвой». Вероника брезгливо перевернула её, осматривая ущерб. Вырванный крючок, разошедшийся шов на спине, засаленный воротник. Шуба была испорчена. Осквернена.
Тамара Ивановна на кровати начала приходить в себя. Она кряхтела, пытаясь перевернуться и сесть. Её лицо пошло красными пятнами, волосы, обычно уложенные в прическу «хала», растрепались.
— Ты… Ты за это ответишь, — прохрипела она, тыча пальцем в сторону невестки. — Ты на пожилого человека руку подняла! Из-за тряпки! Я Сереже всё скажу! Я в суд подам! Ты меня инвалидом сделала!
Вероника медленно подняла глаза от шубы. В её взгляде не было ни страха, ни раскаяния. Только холодное отвращение, словно она смотрела на кучу мусора, случайно оказавшуюся в её спальне.
— Замолчи, — сказала она ровно.
Её взгляд упал на пол, где валялось старое, грязно-серое драповое пальто свекрови. То самое, в котором она ходила уже лет десять, с вытертыми локтями и запахом нафталина. Тамара Ивановна бросила его прямо на белый ковролин, когда решила устроить свой «показ мод».
Вероника наклонилась, не выпуская шубу из одной руки, и подхватила пальто свободной рукой. Ткань была грубой и неприятной на ощупь.
— Это моё! — взвизгнула Тамара Ивановна, увидев маневр невестки. — Не трожь!
— Забирай своё барахло, — Вероника размахнулась и с силой швырнула пальто в лицо свекрови.
Тяжелый драп накрыл Тамару Ивановну с головой, заглушив поток проклятий. Свекровь, запутавшись в полах собственной одежды, начала барахтаться на кровати, напоминая огромную гусеницу в коконе.
— И убирайся отсюда, — добавила Вероника, чувствуя, как дрожат её руки — не от страха, а от выплеска адреналина. — Чтобы духу твоего здесь не было через минуту.
Она швырнула испорченную шубу на кресло. Ей больше не хотелось её носить. Эта вещь теперь ассоциировалась только с этим жирным, потным телом, катающимся по её кровати.
Тамара Ивановна наконец стянула с головы пальто. Её лицо было перекошено от злобы, губы тряслись.
— Ты пожалеешь, — прошипела она, сползая с кровати и судорожно ища ногами туфли, которые скинула где-то рядом. — Ты ещё приползешь ко мне прощения просить. Сережа тебе устроит! Он узнает, какая ты на самом деле! Психопатка!
— Пусть узнает, — равнодушно бросила Вероника. — Мне уже всё равно.
В этот момент в прихожей хлопнула входная дверь.
— Ника? Мам? Вы дома? — раздался веселый голос Сергея. — А я смотрю, обувь мамина стоит. Что у вас тут за шум? Я с тортиком!
Вероника и Тамара Ивановна одновременно повернули головы в сторону коридора. Только одна смотрела с надеждой и предвкушением расправы, а другая — с мрачной решимостью поставить точку.
Сергей застыл в дверном проеме, нелепо сжимая в руке перевязанную ленточкой коробку с тортом «Наполеон». Улыбка, с которой он заходил в квартиру, медленно сползала с его лица, уступая место выражению брезгливого недоумения. Картина, открывшаяся ему, напоминала сцену из дешевой криминальной хроники: взлохмаченная жена с горящими глазами, перевернутое вверх дном белье на кровати и его мать, тяжело дышащая и прижимающая к груди своё старое пальто, словно спасательный круг.
— Что здесь происходит? — голос Сергея прозвучал неестественно громко в душной, пропитанной запахом скандала комнате. — Мама, почему ты… в таком виде? Вероника?
Тамара Ивановна, почуяв поддержку, мгновенно сменила тактику. Из агрессора она моментально трансформировалась в жертву произвола. Она не заплакала — слезы были для слабаков, — но её лицо исказила гримаса праведного страдания. Она протянула пухлую руку в сторону сына, указывая на невестку, как на дьявола во плоти.
— Она на меня напала, сынок! — взвыла свекровь, и в её голосе зазвенели металлические нотки обвинения. — Я просто зашла, пока вас не было, хотела пыль протереть, порядок навести… Увидела шубу, думаю: дай примерю, порадуюсь за молодых. А эта… эта фурия влетела, как сумасшедшая! Начала меня хватать, толкать, чуть руки не выломала! Посмотри на меня! Я едва жива осталась!
Сергей перевел тяжелый взгляд на жену. В его глазах не было вопроса, в них уже читался приговор. Он аккуратно, словно боясь испачкаться, поставил торт на комод, прямо на стопку Вероникиных журналов, и сделал шаг к матери.
— Это правда? — спросил он, не глядя на Веронику, а сканируя красное лицо Тамары Ивановны на предмет повреждений. — Ты подняла руку на мою мать?
Вероника усмехнулась. Это была злая, горькая усмешка человека, который вдруг увидел абсурдность всей своей жизни. Она указала подбородком на кресло, где черной, лохматой грудой лежала испорченная норка.
— Глаза разуй, Сережа, — сказала она ледяным тоном. — Твоя мать вломилась в мой дом, достала мою вещь, которая стоит как три твоих зарплаты, и натянула на себя. Она порвала её. Разорвала по швам, потому что решила, что имеет право носить всё, что здесь лежит. Я просто сняла с неё то, что ей не принадлежит.
Сергей даже не посмотрел в сторону кресла. Он подошел к кровати и помог матери сесть поудобнее, заботливо поправляя сбившуюся на ней одежду.
— Шуба? — переспросил он с искренним непониманием, наконец повернувшись к жене. — Ты устроила этот цирк из-за куска тряпки? Вероника, ты в своем уме? Это же мама! Ну надела она, ну померила. Ей просто хотелось почувствовать себя красивой. У неё никогда не было таких вещей. Ты могла бы и сама предложить, а не кидаться на пожилого человека как цепная собака!
— Она порвала её, Сергей! — Вероника повысила голос, пытаясь пробиться сквозь стену его слепоты. — Там подкладка в мясо, крючки вырваны! Это вещь! Моя личная вещь! Какого черта она вообще полезла в мой шкаф?
— Да подавись ты своей шубой! — рявкнул Сергей, и его лицо перекосило от злости. Теперь он был точной копией своей матери. — Мещанка! Трясешься над своим барахлом, как Кощей. Мать — живой человек! А если бы у неё сердце прихватило? Если бы у неё давление скакнуло от твоего крика? Ты бы свою норку на похороны надела?
Тамара Ивановна закивала, активно поддерживая сына. Она уже оправилась от падения и теперь сидела на краю кровати, расправив плечи.
— Вот именно, Андрюша… ой, Сережа, — поддакнула она. — Я ей говорю: мы одна семья, всё общее. А она мне: «вон отсюда». Как собаку шелудивую выгоняла! Пальто мне в лицо швырнула! Ты представляешь? Моё пальто, в котором я тебя в школу водила, она швырнула на пол!
Сергей сжал кулаки. Он шагнул к Веронике, нависая над ней.
— Ты сейчас же извинишься, — процедил он сквозь зубы. — Ты попросишь у мамы прощения за то, что толкнула её. И за то, что пожалела для неё эту дурацкую шубу. Мы отвезем её в ателье, зашьют твою драгоценную шкуру, ничего с ней не случится. А вот отношения ты испортила.
Вероника смотрела на мужа и чувствовала, как внутри неё умирает всё, что связывало их эти три года. Любовь, уважение, планы на будущее — всё это рассыпалось в прах, превращаясь в серую пыль. Перед ней стоял не мужчина, за которого она выходила замуж. Перед ней стоял сын Тамары Ивановны. Маленький, злобный мальчик, который готов растоптать жену, лишь бы мамочка была довольна.
— Ты серьезно? — тихо спросила она. — Ты сейчас обвиняешь меня? Она влезла в квартиру без спроса. Она испортила мое имущество. И я должна извиняться?
— Да, должна! — гаркнул Сергей. — Потому что это моя мать! И в моем доме её будут уважать! А если тебе твои шмотки дороже людей, то я вообще не понимаю, кто ты такая. Меркантильная эгоистка. Мама всегда говорила, что ты себя слишком высоко несешь. Вот и вылезла твоя гнилая натура. Из-за тряпки готова глотку перегрызть.
— Да она специально её порвала! — не выдержала Вероника, указывая на свекровь. — Она видела, что не влезает, но тянула! Она хотела её испортить, потому что завидует!
— Закрой рот! — Сергей замахнулся, но ударить не решился, просто рубанул воздух рукой. — Не смей говорить про мать гадости! Она святая женщина, она жизнь на меня положила! А ты… Ты просто зажралась. Подумаешь, цаца, мех ей помяли. Да грош цена твоей шубе, если ты из-за неё человеком быть перестала.
Вероника отступила на шаг. В голове прояснилось. Словно туман, который окутывал её все эти годы, рассеялся. Она видела их обоих: потную, торжествующую Тамару Ивановну, сидящую на их супружеском ложе как победительница, и Сергея, брызжущего слюной, готового уничтожить жену ради каприза матери.
Это был не конфликт. Это был конец. Точка невозврата была пройдена в тот момент, когда Сергей назвал испорченную вещь и унижение жены «просто примеркой».
— Хорошо, — сказала Вероника. Её голос больше не дрожал от ярости. Он стал пустым и звонким, как оцинкованное ведро. — Ты всё сказал?
— Нет, не всё! — Сергей распалялся всё больше, чувствуя свою безнаказанность. — Ты сейчас пойдешь на кухню, накроешь на стол, нальешь маме чаю и извинишься. И если я еще раз увижу косой взгляд в её сторону, ты пожалеешь. Ясно тебе? Мы семья, и ты будешь вести себя как подобает нормальной жене, а не как истеричка с рынка.
Тамара Ивановна довольно хмыкнула, поправляя прическу. Она уже чувствовала вкус победы и «Наполеона».
— И шубу эту убери с глаз долой, — добавил Сергей, брезгливо кивнув на кресло. — Видеть её не могу. Из-за неё мать чуть инфаркт не схватила.
Вероника молча посмотрела на мужа. Затем перевела взгляд на свои руки. На безымянном пальце правой руки тускло блестело золото. Тонкий ободок, который когда-то казался символом вечности. Сейчас он жег кожу, как раскаленное железо.
Вероника медленно, с усилием, будто сдирала с пальца кусок собственной кожи, потянула золотой ободок. Кольцо, которое она носила не снимая три года, сопротивлялось, словно чувствуя скорый конец, но в итоге поддалось, соскользнув через сустав. Оно осталось лежать на её ладони — маленькое, холодное, абсолютно чужое. Сергей всё ещё стоял с открытым ртом, ожидая покаяния, уверенный в своей правоте и незыблемости своего авторитета.
— Чай? — переспросила Вероника. Её лицо стало каменным, лишенным каких-либо эмоций. — Ты хочешь чаю?
Она резко вскинула руку. Золотой кругляш, пущенный с силой бейсбольного мяча, прочертил в воздухе короткую дугу и с глухим стуком ударил Сергея в скулу, прямо под левый глаз.
— На! Подавись своим золотом! — выплюнула она.
Сергей охнул и схватился за лицо. От неожиданности он попятился и наткнулся на комод, едва не опрокинув злосчастный торт. На его щеке мгновенно начал наливаться багровый след от удара.
— Ты что творишь, дура?! — взревел он, убирая руку от лица и глядя на жену с неверием. — Ты мне глаз чуть не выбила!
— Вон отсюда, — тихо, но так, что у Тамары Ивановны на кровати перехватило дыхание, произнесла Вероника. — Оба. Вон из моей квартиры. Сию секунду.
— Ты совсем с катушек слетела? — Сергей попытался вернуть контроль над ситуацией, шагнув к ней. — Это и мой дом тоже! Никуда я не пойду, пока ты не успокоишься и не извинишься перед матерью! Ты сейчас же поднимешь кольцо и…
Вероника не стала дослушивать. Она не стала кричать или топать ногами. Она превратилась в сгусток чистой кинетической энергии. Одним рывком она преодолела разделявшее их расстояние, схватила мужа за грудки его отглаженной рубашки и с силой, удивительной для её комплекции, толкнула его в сторону выхода из спальни. Сергей, потеряв равновесие на скользком ламинате, пролетел пару метров и ударился плечом о дверной косяк.
— Я сказала — пошли вон! — рявкнула Вероника, разворачиваясь к свекрови.
Тамара Ивановна, почуяв неладное, попыталась вжаться в матрас, словно надеялась слиться с постельным бельем. Её глаза бегали, ища поддержки у сына, который сейчас потирал ушибленное плечо.
— Не трогай меня! — взвизгнула свекровь, когда Вероника подошла к кровати. — Сережа, сделай что-нибудь! Она же бешеная!
Вероника схватила Тамару Ивановну за локоть. Пальцы жестко впились в рыхлую плоть сквозь шерстяную водолазку.
— Встала! — скомандовала Вероника, дернув свекровь на себя так, что та едва не клюнула носом. — Хватит валяться на моей кровати! На выход!
Она буквально стащила грузную женщину с постели. Тамара Ивановна, охая и причитая, запуталась в ногах, но Вероника не дала ей упасть, жестко толкая в спину по направлению к коридору. Свекровь, лишенная привычной вальяжности, семенила вперед, гонимая страхом перед этой внезапной, холодной яростью.
— Не толкайся! — орала Тамара Ивановна, пытаясь удержать равновесие. — Дай хоть обуться! Сережа, ты мужик или кто?! Урезонь свою психопатку!
Сергей, придя в себя, перегородил проход в коридоре. Его лицо налилось кровью, кулаки сжались.
— А ну стоять! — гаркнул он, пытаясь схватить Веронику за руки. — Ты что себе позволяешь? Мать не трогай! Ты сейчас у меня доиграешься!
Вместо ответа Вероника, не сбавляя темпа, врезалась в него плечом, используя инерцию движения Тамары Ивановны как таран.
— Убирайся к своей мамочке! — выкрикнула она ему прямо в лицо. — Живите вместе, нюхайте нафталин, примеряйте шмотки друг друга! Вы два сапога пара! Вон!
Она с силой пихнула Сергея в грудь. Он пошатнулся, отступил назад, споткнулся о порог ванной и вывалился в прихожую. Следом за ним, подгоняемая тычками в спину, вывалилась Тамара Ивановна.
— Вещи! Мои вещи! — заверещала свекровь, оглядываясь на спальню, где на полу осталось лежать её драповое пальто.
— Забирай свой мусор! — Вероника метнулась обратно, схватила с пола серое пальто и, не глядя, швырнула его в коридор. Тяжелая ткань сбила с полки ключи и мелочь, рассыпавшись по полу грязной кучей.
Сергей попытался схватить с вешалки свою куртку, но Вероника оказалась быстрее. Она сорвала его ветровку, ботинки, стоявшие на коврике, и сумку с ноутбуком. Всё это полетело в сторону входной двери.
— Открывай дверь! — приказала она мужу, наступая на него. В её руке оказалась металлическая ложка для обуви — единственное оружие, попавшееся под руку. Вид у неё был настолько решительный, что Сергей, инстинктивно защищаясь, отступил к двери и повернул замок.
— Ты пожалеешь, Вероника, — злобно прошипел он, распахивая дверь на лестничную площадку. — Ты приползешь ко мне. Ты одна сгниешь в этой квартире со своими тряпками! Кому ты нужна такая, больная?
— Пошел вон! — Вероника с силой вытолкнула его на лестничную клетку. Сергей едва удержался на ногах, схватившись за перила. Он был в одних носках, с курткой в руках и красным пятном под глазом.
Тамара Ивановна, прижимая к груди свое драповое пальто, бочком протиснулась следом, боясь получить еще один тычок. Оказавшись в безопасности подъезда, она тут же обрела дар речи.
— Проститутка! — заорала она, брызгая слюной. — Хамка! Чтоб тебе пусто было! Мы на тебя заявление напишем! Ты у меня попляшешь! Сережа, вызывай полицию, она нас избила!
Вероника схватила ботинки мужа — дорогие, кожаные оксфорды, которыми он так гордился, — и с размаху швырнула их в пролет лестницы. Ботинки с грохотом запрыгали по бетонным ступеням вниз, гулко ударяясь о перила.
— За ботинками сбегаешь, не развалишься! — крикнула она.
— Ты сумасшедшая! — Сергей дернулся было обратно, но перед его носом с оглушительным грохотом захлопнулась тяжелая металлическая дверь.
Вероника дрожащими руками дважды провернула ключ в замке, потом защелкнула ночную задвижку. Из подъезда доносились глухие удары кулаками в дверь и истеричные крики Тамары Ивановны, перемежающиеся с угрозами Сергея выломать замок. Но эти звуки уже казались далекими, словно из другой реальности.
Вероника прислонилась спиной к холодному металлу двери и медленно сползла на пол. В коридоре валялись разбротанные ключи, коврик был сбит в сторону. Тишина, наступившая в квартире, была не звенящей и не тяжелой. Она была чистой. Это была тишина освобождения.
Она посмотрела на свои руки. На безымянном пальце остался бледный след от кольца, но он скоро загорится. В спальне на кресле лежала испорченная шуба за двести тысяч. На комоде стоял нетронутый торт. Всё это не имело никакого значения. Главное — воздух в квартире перестал пахнуть чужим потом и дешевыми интригами. Она была дома. Одна. И впервые за три года она дышала полной грудью…
