Звонок в дверь прозвучал резко, словно выстрел. Наташа вздрогнула, чуть не пролив кофе на разложенные на столе документы. Она взглянула на часы — половина девятого вечера. Кто может прийти в такое время?
Через глазок она увидела знакомую, но неожиданную фигуру. Мать стояла на площадке, сгорбившись, прижимая к груди потёртую сумку. Наташа замерла. Они не виделись почти полгода, с тех пор как мать в последний раз позвонила сообщить, что Катя, младшая сестра, получила повышение.
— Мама? — Наташа открыла дверь, не скрывая удивления.
— Наташенька, — голос матери дрогнул. Она выглядела измождённой, под глазами залегли тёмные тени. — Можно войти?
Наташа молча отступила в сторону. Мать прошла в тесную однокомнатную квартиру, оглядываясь так, словно видела это жильё впервые, хотя бывала здесь дважды за три года. Оба раза проездом. У Кати она бывала чаще.
— Садись, — Наташа кивнула на диван, убирая с него стопку бухгалтерских документов. — Чай будешь?
— Не нужно, спасибо, — мать опустилась на край дивана, не снимая пальто. — Я ненадолго.
Повисла неловкая пауза. Наташа села напротив, скрестив руки на груди. Она ждала. Мать не приехала так далеко просто так, не предупредив, не позвонив заранее.
— Наташа, мне нужна твоя помощь, — наконец выдохнула мать, и Наташа увидела, как дрожат её руки. — Мне нужна операция. Срочно. Врачи говорят, что ждать нельзя.
— Что случилось? — Наташа выпрямилась, напряжение сменилось тревогой.
— Опухоль, — мать сглотнула. — Доброкачественная, но она растёт. Если не удалить сейчас, может… могут быть осложнения. Серьёзные.
— Господи, мам, — Наташа потянулась к ней, но мать отстранилась.
— По программе можно сделать бесплатно, но там очередь на три месяца. Врач сказал, что столько ждать нельзя. Мне нужно сто пятьдесят, остальное я накопила.
Наташа откинулась на спинку стула. В голове мгновенно начали прокручиваться цифры. Сто пятьдесят тысяч. На её счету было двести двадцать — результат четырёх лет экономии и отказа от всего, кроме самого необходимого. Эти деньги были её мечтой, её надеждой. Первый взнос за собственную квартиру. Она уже присмотрела однушку на окраине, договорилась с риелтором на следующую неделю.
— Почему ты пришла ко мне? — вопрос вырвался прежде, чем Наташа успела его обдумать.
Мать вздрогнула, подняла на неё глаза.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты же знаешь, что у Кати дела идут хорошо. Она зарабатывает в три раза больше меня. У неё новая квартира, трёхкомнатная в центре. Она может помочь тебе легче, чем я.
Мать отвернулась к окну. За стеклом падал мелкий октябрьский дождь, размазывая огни города в тусклые пятна.
— Я была у Кати, — сказала она тихо. — Позавчера.
Наташа почувствовала, как в груди разливается холод.
— И что она сказала?
— Сказала, что не может. Что у неё выплаты по ипотеке, ремонт не закончен, мебель надо покупать. Что она не планировала таких расходов.
Воздух в комнате сгустился. Наташа встала, подошла к окну, уставилась в дождливую темноту. В отражении стекла она видела ссутулившуюся фигуру матери и своё собственное лицо — бледное, с плотно сжатыми губами.
— То есть Катя, у которой трёхкомнатная квартира и престижная работа, не может дать денег на операцию собственной матери, — Наташа говорила медленно, с нажимом на каждое слово. — Но я, живущая в съёмной однушке на окраине, работающая бухгалтером в конторе, где задерживают зарплату каждый второй месяц, я должна помочь. Я правильно понимаю?
— Наташа, пожалуйста…
— Нет, мам, подожди, — Наташа развернулась. Годы молчаливой обиды вдруг нахлынули, затопили всё, требуя выхода. — Давай-ка вспомним. Кто всегда был твоим любимчиком? Кто получил все возможности, всё внимание, все деньги? На кого ты работала в две смены, чтобы оплатить репетиторов и подготовительные курсы?
— Это не так, — мать покачала головой, но голос её звучал неуверенно.
— Это именно так! — Наташа почувствовала, как слёзы подступают к горлу, но заставила себя говорить ровно. — Я училась на тройки не потому, что была глупее Кати. А потому что мне приходилось работать с шестнадцати лет. Потому что когда я просила помочь с математикой, ты говорила: «Подожди, мне нужно с Катей уроки сделать». Когда я мечтала поступить в университет, ты сказала: «Наташ, будь реалисткой. Не всем дано учиться. Пойдёшь в техникум, получишь профессию».
— Я делала то, что считала правильным, — мать поднялась с дивана, её голос окреп. — Катя была способнее, у неё был потенциал. Я не могла упустить его.
— А я? У меня не было потенциала?
— У вас разные таланты. Катя всегда была отличницей, амбициозной, целеустремлённой. А ты… ты была другой. Более практичной. Я думала, ты найдёшь свой путь.
— Мой путь, — Наташа горько усмехнулась. — Знаешь, что я помню лучше всего из детства? Как ты каждое утро будила Катю за час до школы, чтобы она успела позавтракать и собраться. А меня трясла в последний момент: «Вставай, опоздаешь». Как Кате покупали новые платья к первому сентября, а мне перешивали старые. Как на её выпускной ты накрыла стол на двадцать человек, а на мой сказала, что денег нет.
— Наташа, это было давно. Ты же выросла, нашла работу, устроилась.
— Да, я устроилась! — голос Наташи сорвался на крик. — Я устроилась, потому что мне не оставалось ничего другого! Потому что никто не собирался мне помогать! Знаешь, сколько раз я просила тебя одолжить денег на первый и последний месяц аренды, когда съезжала из общаги? Три раза! И каждый раз ты говорила, что у тебя самой еле концы с концами сходятся. А через месяц я узнавала, что Кате купили ноутбук за пятьдесят тысяч!
Мать молчала, глядя в пол. Её плечи поникли ещё сильнее.
— Я понимаю, что ты обижена, — наконец сказала она. — Но сейчас речь идёт о моём здоровье. Может быть, о жизни.
— И поэтому ты пришла ко мне. К той, кто никогда не был в приоритете. К запасному варианту.
— Что ты хочешь от меня услышать? — мать подняла голову, и Наташа увидела в её глазах слёзы. — Да, я пришла к тебе, потому что Катя отказала! Да, может быть, я была не самой лучшей матерью для тебя! Но я делала, что могла! Я растила вас одна, без отца, работала до изнеможения!
— А от меня то ты что хочешь?! — выкрикнула Наташа, и её собственный голос показался ей чужим, истеричным. — Теперь иди к той, которой отдала всё свои деньги!
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные. Мать застыла, словно получив пощёчину. Дождь за окном усилился, барабаня по подоконнику.
Наташа обхватила себя руками, чувствуя, как дрожь пробегает по телу. Она сказала это. Наконец-то сказала то, что копилось годами. И почему-то не испытывала облегчения. Только пустоту.
— Хорошо, — мать медленно взяла сумку, направилась к двери. — Прости, что побеспокоила.
Её рука легла на ручку, и в этот момент Наташа увидела, как мать опирается на дверной косяк. Увидела седину в волосах, которых раньше не замечала. Увидела, как мать прикрыла глаза, собираясь с силами.
— Мама, подожди.
Мать замерла, не оборачиваясь.
Наташа закрыла лицо руками. В голове роилась каша из мыслей, эмоций, воспоминаний. Она вспомнила, как в детстве простудилась, и мать три ночи не спала, меняя компрессы. Вспомнила, как мать пришла на её первую работу, принесла пирожки, сказала, что гордится ею. Вспомнила последний телефонный разговор, когда мать спросила: «Ты там как? Не нужно ли чего?» — и Наташа ответила холодно: «Всё нормально, не беспокойся».
Она вспомнила Катю. Красивую, успешную Катю, которая звонила раз в месяц, присылала деньги на день рождения и больше не интересовалась матерью. Катю, которая год назад сказала: «Мам, ну сколько можно жаловаться на жизнь? Если бы ты работала как следует, у тебя бы всё было».
А она, Наташа, пусть и обиженная, пусть и отдалившаяся, всегда помнила о матери. Звонила, пусть и редко. Приезжала, пусть и ненадолго. Не порвала эту тонкую, но всё ещё существующую связь.
— У меня есть деньги, — Наташа заставила себя произнести эти слова. — Двести двадцать тысяч. Я копила на квартиру.
Мать обернулась. По её лицу текли слёзы.
— Наташа, я не могу взять у тебя эти деньги. Это твоя мечта.
— Можешь, — Наташа подошла к комоду, достала конверт, в котором хранила отложенные деньги. — Это не мечта. Это просто квартира. Я накоплю ещё. Потом. А тебе нужно вылечиться сейчас.
— Но почему? — мать смотрела на неё непонимающе. — После всего, что я тебе сделала? После того, как я пренебрегала тобой?
Наташа помолчала, разглядывая конверт в своих руках. Почему? Она и сама не могла ответить на этот вопрос до конца. Потому что это правильно? Потому что это её мать, несмотря ни на что? Или потому что она не хочет стать такой же, как Катя, для которой собственный комфорт важнее жизни родного человека?
— Потому что я не Катя, — наконец сказала Наташа. — И я не хочу ею быть. Может, ты и правда любила её больше. Может, я всегда была для тебя второй. Но это не значит, что я должна быть такой же. Я не откажу тебе, когда ты нуждаешься в помощи. Даже если ты отказывала мне.
Мать закрыла лицо руками и заплакала. Не сдержанно, как раньше, а навзрыд, по-настоящему. Наташа подошла, неловко обняла её. Они стояли так, посреди тесной прихожей съёмной квартиры, две женщины, между которыми пролегла пропасть непонимания и обид, но которых всё ещё связывало что-то более важное.
— Прости меня, — шептала мать сквозь слёзы. — Прости, Наташенька. Я была плохой матерью для тебя. Я думала, что делаю правильно. Думала, что Катя добьётся успеха, и это оправдает все мои усилия. Я не замечала, как предавала тебя. Как делала тебе больно.
— Мам, перестань, — Наташа почувствовала, как и её глаза наполняются слезами. — Это в прошлом.
— Нет, не в прошлом, — мать отстранилась, взяла её за руки. — Я вижу это сейчас. Я вижу, какой ты стала. Сильной, самостоятельной, доброй. Ты добилась всего сама, без моей помощи. А Катя… Катя привыкла получать всё и ничего не отдавать взамен. И это моя вина. Я воспитала её такой.
Наташа молчала. Эти слова она ждала всю жизнь. Но сейчас, когда мать наконец их произнесла, они не принесли ожидаемого торжества. Только грусть. Грусть от понимания того, сколько лет было потеряно, сколько обид накоплено, которых могло бы не быть.
— Я не возьму у тебя все деньги, — мать вытерла слёзы. — Только сто пятьдесят тысяч, как и планировала. У тебя останется семьдесят. Это хотя бы что-то.
— Мам, возьми сколько нужно.
— Нет. У тебя должна быть подушка безопасности. Ты слишком много отдаёшь. Пора научиться и брать.
Они сели на диван, и Наташа включила чайник. Мать сняла, наконец, пальто. В комнате стало теплее, уютнее. За окном всё ещё шёл дождь, но он уже не казался таким холодным.
— Расскажи мне о квартире, которую ты хотела купить, — попросила мать, принимая чашку чая.
И Наташа рассказала. Про маленькую однушку на седьмом этаже панельного дома. Про балкон с видом на парк. Про то, как она представляла, как будет там жить, как обставит её. Мать слушала, кивала, иногда улыбалась сквозь слёзы.
— Ты обязательно купишь её, — сказала она. — Или даже лучше. Я верю в тебя. Всегда верила, просто не умела это показать.
— Я знаю, — Наташа накрыла её руку своей. И это была правда. Где-то глубоко внутри она всегда знала, что мать любила их обеих. Просто по-разному. Неправильно, может быть. Несправедливо. Но любила.
Мать уехала на следующий день, забрав деньги. Наташа позвонила риелтору, отменила просмотр квартиры. Слова далась нелегко: «Извините, обстоятельства изменились. Мне нужно отложить покупку».
Вечером позвонила Катя. Голос у неё был напряжённый, виноватый.
— Мама говорила, что была у тебя.
— Да.
— Ты… ты помогла ей?
— Да.
Пауза. Наташа слышала, как Катя вздохнула.
— Я не смогла. У меня действительно много расходов. И потом, она всегда справлялась сама. Я думала…
— Катя, не надо оправдываться передо мной, — Наташа устало потёрла переносицу. — Оправдывайся перед собой.
— Я переведу тебе половину суммы. На следующей неделе, когда зарплату получу.
— Не нужно.
— Наташа…
— Я сказала — не нужно. Это мой выбор. Ты сделала свой.
Она повесила трубку раньше, чем Катя успела ответить. Наташа знала, что денег от сестры не будет. Знала, что найдётся новая причина, новая «неотложная» трата. Но это уже не имело значения.
Она подошла к окну, посмотрела на огни города. Где-то там была та квартира, её почти-мечта. Теперь кто-то другой будет в ней жить. Строить планы, обставлять, делать ремонт. А она останется здесь, в съёмной однушке, возможно, ещё на год или два.
И всё же Наташа не чувствовала горечи. Вместо неё было что-то другое. Облегчение, может быть. Или просто понимание того, что она сделала правильный выбор. Не тот, который был выгоден. Не тот, который был справедлив с точки зрения детских обид. А тот, с которым она сможет жить дальше, глядя на себя в зеркало без стыда.
Операция прошла успешно. Мать позвонила из больницы, голос её звучал слабо, но облегчённо. Наташа приехала навестить её, привезла фруктов и книг. Они говорили обо всём и ни о чём — о погоде, о соседях по палате, о работе Наташи. Не говорили о деньгах, о Кате, о прошлом.
Но что-то изменилось. Мать смотрела на Наташу по-другому — с теплотой и уважением, которых раньше не было. А Наташа чувствовала, как внутри неё распускается что-то похожее на прощение. Не полное,но достаточное, чтобы двигаться дальше.
Через полгода, когда мать уже оправилась и вернулась к обычной жизни, Наташа получила премию на работе. Небольшую, но неожиданную. И в тот же день нашла объявление о продаже квартиры — всё той же, которую хотела купить когда-то. Цена упала, владельцы торопились.
— Мам, — позвонила она вечером. — Помнишь ту квартиру? Она снова в продаже.
— И что ты собираешься делать?
— Покупать, — Наташа улыбнулась. — У меня почти хватает на первый взнос.
— Почти?
— Не хватает тридцати тысяч.
Мать помолчала.
— Я отдам долг, — сказала она. — Я не забыла. У меня есть отложенные деньги.
— Мам, это был не долг. Я не жду возврата.
— Но я хочу отдать. Пожалуйста. Позволь мне сделать это для тебя.
И Наташа согласилась. Не потому, что нуждалась в деньгах. А потому что поняла — это нужно матери. Нужно, чтобы исправить хотя бы частичку прошлого. Чтобы показать, что она тоже может вкладываться, помогать, заботиться.
Квартиру Наташа купила в конце осени. Маленькую, уютную, с видом на парк. Мать приехала на новоселье первой, привезла пирог и цветы. Катя прислала сообщение с поздравлениями и обещанием навестить «как-нибудь потом».
Они сидели на балконе, укутанные в пледы, пили чай и смотрели, как в парке опадают последние листья. Мать взяла Наташу за руку.
— Спасибо, — сказала она тихо. — За всё.
— Не за что, мам.
— За то, что оказалась лучше меня. Лучше, чем я заслуживала.
Наташа покачала головой.
— Я просто оказалась собой. Это всё, что я могла сделать.
И в этом была правда. Она не стала героем, не совершила подвига. Она просто сделала выбор оставаться человеком, когда было проще озлобиться. Сохранить доброту, когда жизнь давала все причины от неё отказаться. И этого оказалось достаточно. Не для того, чтобы изменить прошлое. Но для того, чтобы построить будущее, в котором можно жить.
Дождь за окном сменился первым снегом. Город засыпал белым покрывалом, и в свете фонарей снежинки кружились, как маленькие звёзды. Наташа прикрыла глаза, чувствуя тепло материнской руки в своей ладони, и впервые за долгие годы ощутила себя по-настоящему дома.
