— Сынок, приезжайте завтра с Кристиной к нам на ужин! Давно мы вас с отцом не видели, соскучились уже.
Антон прижал телефон к уху, глядя на Кристину. Она сидела за ноутбуком в наушниках, брови сдвинуты, на экране какие-то графики — значит, что-то рабочее.
— Мам, завтра? А во сколько?
— К шести приезжайте. Посидим по-семейному, поговорим. Я котлет нажарю, салатик сделаю. Отец тоже будет рад, он вчера только про вас вспоминал.
Антон невольно усмехнулся. Знал он, как отец «вспоминает». Но вслух сказал другое:
— Хорошо, мам. Я с Кристиной поговорю и перезвоню, ладно?
— Ладно, сынок. Только не пропадайте опять.
Он положил трубку и посидел минуту, собираясь с мыслями. Потом тронул жену за плечо. Кристина вздрогнула, сняла наушник, подняла глаза — в них ещё плавали цифры и строчки кода.
— М?
— Мама звонила. Зовёт завтра на ужин, к шести. Обоих.
Кристина откинулась на спинку кресла, потёрла переносицу.
— Антош, у меня завтра релиз вечером. Я должна быть на связи, если что-то пойдёт не так — откатывать придётся. Раньше девяти точно не освобожусь.
— Понял.
— Прости, — она положила ладонь ему на руку. — Может, перенесём? Скажем, оба заняты, приедем на следующей неделе?
Антон покачал головой.
— Да ладно, сам съезжу. Поем котлет, поговорю с ними. А то мама обидится, она уже настроилась.
Кристина посмотрела на него долгим взглядом. Она знала, что значит «поговорю с ними». Знала, с чем он оттуда вернётся.
— Точно справишься?
— Справлюсь, — он пожал плечами. — Не первый раз.
На следующий день Антон стоял перед знакомой дверью, обитой коричневым дерматином с вмятиной у глазка. Из-за двери тянуло жареным — мать не обманула насчёт котлет.
Людмила Ивановна открыла сразу, будто караулила.
— Сынок! — она обняла его, потом заглянула за спину. — А Кристина где?
— Работает. Совещание важное.
— В воскресенье?
— Ну да, бывает.
Мать поджала губы, но ничего не сказала. Из кухни донёсся голос отца:
— Кто там?
— Антон приехал. Один.
Пауза. Потом тяжёлые шаги. Геннадий Петрович появился в коридоре — грузный, в клетчатой рубашке, заправленной в брюки.
— Один, значит. Жена опять занята.
— Привет, пап.
— Ну проходи, раз приехал.
За столом уже стояли тарелки, котлеты горкой на блюде, салат в старой хрустальной вазочке. Антон сел на своё место — у окна, спиной к подоконнику. Там, на краю, белела коробка с таблетками матери и глюкометр отца.
— Ну что, — Геннадий Петрович налил себе компота, — рассказывай. Как там твоя школа?
— Нормально. Четверть заканчивается, контрольные скоро.
— Контрольные, — отец хмыкнул. — Это, конечно, дело серьёзное.
Людмила Ивановна поставила перед Антоном тарелку, положила две котлеты.
— Ешь, сынок. Худой какой-то стал.
— Мам, я нормальный.
— Это Кристина тебя не кормит, — вставил отец. — Некогда ей, на работе пропадает. Кнопки нажимает.
Антон промолчал, подцепил вилкой котлету.
— А что, — продолжал Геннадий Петрович, — опять совещание? В воскресенье вечером?
— Пап, у неё заказчики из другого часового пояса. Бывает.
— Бывает у неё. А ты сиди, жди, пока жена с работы придёт.
— Я не жду. Я сам работаю.
Отец отложил вилку, посмотрел на сына.
— Работаешь. Сколько ты там получаешь, в своей школе? Тридцать? Тридцать пять?
— Сорок.
— Сорок тысяч. А она?
Антон почувствовал, как сжимаются челюсти.
— Это наше дело.
— Конечно, ваше. Только живёшь ты на её деньги, это всему району известно.
— Гена, — тихо сказала Людмила Ивановна.
— Что — Гена? Я правду говорю. Вон, на мамину операцию кто скидывался? Кристина твоя. На лекарства каждый месяц кто даёт? Она же. А ты сидишь, учитель, сеешь разумное-вечное за копейки.
Антон положил вилку на край тарелки. Аппетит пропал.
— Пап, мы семья. У нас общий бюджет.
— Общий! — Геннадий Петрович стукнул ладонью по столу. — Какой он общий, когда она в пять раз больше приносит? Ты у неё на содержании, вот что.
— Это неправда.
— А что правда? Что ты мужик? Мужик должен семью обеспечивать, а не ждать, пока жена подкинет.
Людмила Ивановна встала, начала суетливо убирать несуществующие крошки со стола.
— Может, чаю? Антош, хочешь чаю?
— Хочу, — он ответил только чтобы она отвлеклась.
Отец откинулся на стуле, скрестил руки на груди.
— Вот Игорь — он в Краснодаре дело своё поднял. Сам, без жены, без подачек. У него сейчас, да, временно трудности, но он выкарабкается. Он — мужик. А ты?
Антон уставился в тарелку. Он знал, что у Игоря. Знал про долги, про кредиты, про жену, которая ушла полгода назад. Но говорить это отцу было бесполезно.
— Вот Игорь бы себя так не повёл, — продолжал Геннадий Петрович. — Вот Игорь бы…
— Гена, ну хватит, — Людмила Ивановна поставила чашки. — Давай чай пить. Сын приехал, а ты…
— А что я? Я правду говорю. Я в его годы уже цехом руководил, двести человек в подчинении. А он — тетрадки проверяет.
Она села, сложила руки на коленях. Антон смотрел на её пальцы — натруженные, с короткими ногтями. Всю жизнь на ногах, всю жизнь в заботах.
— Кстати, — мать подняла глаза, — а когда внуков-то ждать? Пять лет уже вместе…
Антон вздохнул.
— Мам, всё будет. Не торопи.
— Конечно, не торопи, — отец подхватил. — Это она тянет. Карьера у неё, кнопки важные. А ты сиди, жди, когда барыня соизволит.
Телефон в кармане завибрировал. Антон достал — сообщение от Кристины: «Освободилась раньше. Может, подъехать? Поддержать тылы?»
Он смотрел на экран и не знал, что ответить.
Он набрал ответ: «Приезжай, если хочешь. Буду рад».
Отправил и убрал телефон в карман. Отец заметил.
— Что, жена пишет? Соскучилась по своему учителю?
— Освободилась раньше. Может подъехать.
Людмила Ивановна оживилась:
— Правда? Вот и хорошо, вот и славно. Я сейчас ещё котлет разогрею, чаю свежего…
— Сиди, мать, — оборвал Геннадий Петрович. — Может подъехать, а может и нет. У неё же дела важные, кнопки.
Антон промолчал. Смотрел на клеёнку с выцветшими подсолнухами, считал лепестки. Детская привычка — когда отец начинал, он всегда искал глазами что-то, за что зацепиться.
Через сорок минут в дверь позвонили.
Людмила Ивановна кинулась открывать. В прихожей зашуршало, послышался голос Кристины:
— Здравствуйте, Людмила Ивановна. Вот, торт купила по дороге.
— Ой, да зачем, не надо было…
— Надо, надо. Как ваше колено?
— Да ничего, получше стало. Спасибо вам ещё раз за операцию, без вас бы я до сих пор…
— Людмила Ивановна, ну что вы. Это само собой.
Кристина вошла на кухню. Антон поднялся, она коротко сжала его руку — «я здесь». Потом повернулась к свёкру:
— Здравствуйте, Геннадий Петрович.
Тот кивнул, не вставая.
— Явилась. Релиз твой закончился?
— Перенесли на завтра, освободилась раньше.
— Ну садись, раз приехала.
Кристина села рядом с Антоном. Людмила Ивановна захлопотала, достала чистую тарелку, положила котлеты, подвинула салат.
— Кушай, Кристиночка. Худенькая какая, совсем себя не бережёшь на работе.
— Спасибо.
Несколько минут ели молча. Антон чувствовал — затишье перед бурей. Отец жевал медленно, поглядывал на невестку исподлобья.
— Ну что, — наконец сказал Геннадий Петрович, — как там твои компьютеры? Много денег нащёлкала?
— Работаю, — спокойно ответила Кристина. — Как все.
— Как все, — он усмехнулся. — Только не все на своих мужей смотрят сверху вниз.
Антон дёрнулся.
— Пап…
— Что — пап? Я не слепой. Вижу, как ты перед ней на цыпочках ходишь. Она зарабатывает, она решает. А ты кто при ней?
Кристина отложила вилку.
— Геннадий Петрович, я не понимаю, о чём вы. Мы с Антоном — семья. У нас нет «её денег» и «его денег».
— Нет? — отец подался вперёд. — А операцию матери кто оплатил? А лекарства каждый месяц? На чьи деньги?
— На наши общие.
— Общие! — он хлопнул ладонью по столу. Чашки звякнули. — Не смеши меня. Он сорок тысяч получает, а ты сколько? Сто пятьдесят? Двести?
— Это не имеет значения.
— Имеет! Ещё как имеет! Мой сын живёт на деньги жены — вот что это значит.
— Гена, перестань, — Людмила Ивановна схватила его за рукав.
— Не перестану! — он вырвал руку. — Тридцать лет я производством руководил. Когда завод на ладан дышал — я его вытаскивал. Двести человек кормил, зарплаты выбивал, с начальством бодался. А сын мой — на шее у бабы сидит!
— Я не сижу на шее, — тихо сказал Антон.
— А что ты делаешь? Тетрадки проверяешь? Детишек учишь? Это не работа, это… — он махнул рукой.
Кристина выпрямилась.
— Геннадий Петрович. Ваш сын — хороший учитель. Его ученики поступают в лучшие вузы. Он делает важное дело.
— Важное! — отец скривился. — За сорок тысяч — очень важное.
— Деньги — не мерило человека.
— Да что ты говоришь? А чем тогда мерить? Любовью? — он произнёс это слово как ругательство.
— Да, — Кристина смотрела ему в глаза. — Мы любим друг друга. И мне всё равно, кто сколько зарабатывает.
— А ты помолчи! — Геннадий Петрович вскинулся. — Любовь… Я жизнь прожил, человека насквозь вижу. Ты его под себя подмяла, вот и вся твоя любовь.
— Это неправда.
— Правда! Он слова тебе поперёк сказать боится!
В этот момент раздался звонок в дверь. Людмила Ивановна вскочила, явно обрадовавшись поводу выйти.
В прихожей загудел густой бас:
— Здорово, соседка! Геннадий дома? Дрель хотел вернуть, занимал на прошлой неделе.
— Дома, дома, Игорь Палыч. Проходите.
На пороге кухни появился грузный мужчина лет шестидесяти с дрелью в руках. Окинул взглядом застолье, нахмуренного Геннадия Петровича, бледную Кристину.
— О, у вас тут гости. Не помешал?
— Заходи, — буркнул хозяин.
Игорь Палыч положил дрель на подоконник, присел на край табуретки.
— Что-то вы тут серьёзные все. Случилось чего?
— Семейные дела, — отрезал Геннадий Петрович.
— А, понял-понял, — сосед кивнул, но уходить не спешил. Посмотрел на Антона, на Кристину. — Это жена твоя, что ли? Красивая. Повезло тебе, парень.
Антон кивнул.
— Повезло ему, — процедил отец. — На её деньги живёт, вот и всё везение.
Игорь Палыч крякнул, почесал затылок.
— Ну и что? Петрович, ты чего кипятишься? Сейчас время другое. Моя Ленка тоже больше мужа зарабатывает — менеджером в какой-то фирме. И ничего, живут нормально. Внуков мне уже двоих настрогали.
— То другое, — отмахнулся Геннадий Петрович.
— Да чем другое-то? — сосед развёл руками. — Молодые сами разберутся, как им жить. Не наше дело указывать. Времена не те, Петрович, не те уже времена.
Геннадий Петрович побагровел.
— Не твоё дело, Палыч. Иди к себе.
Сосед поднялся, развёл руками.
— Ухожу, ухожу. Дрель вон забери, спасибо. — Он кивнул Антону и Кристине: — Вы это… не ругайтесь тут. Молодые, красивые, всё у вас будет хорошо.
Дверь за ним закрылась. Тишина на кухне стала вязкой, душной.
Геннадий Петрович медленно повернулся к невестке.
— Видишь? Уже весь дом знает, как мой сын живёт. Стыдоба.
— Нечего стыдиться, — Кристина не отвела взгляд.
— Нечего? — он подался вперёд. — Ты мне тут голос не повышай. Любовь у них, семья… Да какая это семья? Ты ему хозяйка, а не жена. Он при тебе — как собачонка на поводке.
— Папа! — Антон ударил ладонью по столу.
Все замерли. Людмила Ивановна охнула, прижала руку к груди.
— Хватит, — голос Антона был тихим, но твёрдым. — Хватит её оскорблять.
Геннадий Петрович уставился на сына, будто видел его впервые.
— Что ты сказал?
— Я сказал — хватит. Кристина — моя жена. Мы сами решаем, как нам жить. Не тебе указывать.
— Ты… — отец задохнулся от возмущения. — Ты мне указываешь? Мне? Да я тебя вырастил, выучил, всё для тебя…
— И я благодарен. Но это не даёт тебе права унижать мою семью.
— Семью! Какая это семья? Вот у Игоря — семья…
— У Игоря жена ушла полгода назад, — перебил Антон. — И долгов у него на два миллиона. Ты в курсе?
Отец осёкся. Людмила Ивановна тихо ахнула:
— Как ушла? Лариса?
— Да, мам. Они давно уже не вместе. Игорь просто не говорил.
Геннадий Петрович сидел неподвижно, челюсть ходила из стороны в сторону. Потом резко встал, отшвырнул стул.
— Значит, так. Значит, все против меня.
— Никто не против, — сказала Кристина. — Мы просто хотим нормального отношения.
— Нормального! — он почти выплюнул это слово. — Я всю жизнь горбатился, чтобы семью обеспечить. Всю жизнь отвечал за всё. А теперь меня учить будут — кто? Мальчишка и его… его…
Он не договорил. Махнул рукой и вышел, хлопнув дверью так, что посуда в шкафу задребезжала.
Тишина.
Людмила Ивановна сидела бледная, теребила край фартука.
— Вы уж простите его, — голос дрожал. — Он человек сложный. Всю жизнь руководил, командовал, привык, что последнее слово за ним. А тут… — она махнула рукой. — На пенсии тяжело ему. Не знает, куда себя деть. Вот и срывается.
Антон молчал.
— Я иногда думаю, — продолжала мать тихо, — отойдёт ли он когда-нибудь. Или так и будет до конца… — она не договорила, только вздохнула.
Кристина накрыла её руку своей.
— Людмила Ивановна. Мы помогать не перестанем. Лекарства, если что нужно — всегда. Но так, как сегодня… Больше не надо.
Мать кивнула, не поднимая глаз.
— Я понимаю. Я ему скажу. Только не сегодня.
Антон встал.
— Мам, мы поедем.
— Да, сынок. Езжайте.
Она обняла его в прихожей — коротко, крепко. Потом Кристину — неловко, но искренне.
— Спасибо, что приехала.
На улице было темно и свежо. Октябрьский ветер забирался под куртку. Они шли к машине молча.
У двери Антон остановился.
— Кристин.
— М?
— Прости.
Она повернулась к нему.
— За что?
— За отца. За то, что терпела всё это. За то, что я раньше молчал.
Кристина смотрела на него — усталая, но без упрёка.
— Ты сегодня не молчал.
— Надо было раньше.
Она помолчала, потом сказала тихо:
— Ты меня тоже прости.
— Тебя-то за что?
— Может, я где-то резко ответила. Грубо. Просто… — она запнулась. — В моей семье так не разговаривали. Я не привыкла.
Антон шагнул к ней, взял за руки.
— Это не ты должна извиняться. Это я должен был давно встать и сказать ему всё.
— Ты сказал.
— Сегодня — да.
Они стояли на пустой улице, под жёлтым светом фонаря. Где-то хлопнуло окно, загавкала собака.
— Поехали домой, — сказала Кристина.
— Поехали.
Он открыл ей дверь, обошёл машину. Сел за руль, но не завёл мотор. Сидел, глядя на тёмные окна родительской квартиры.
— Знаешь, — сказал он наконец, — я всю жизнь боялся ему возразить. Думал, сын должен слушаться. Уважать. Молчать.
— А теперь?
— А теперь понял: уважение — это не про молчание. Это про честность.
Кристина положила ладонь ему на колено.
— Ты справился.
Антон накрыл её руку своей. Повернул ключ зажигания, и машина мягко тронулась с места. В зеркале заднего вида родительский дом становился всё меньше, пока не исчез за поворотом.
Впереди была дорога домой. Их дом. Их правила. Их жизнь.
