Звонок в дверь раздался в субботу утром, когда Катя ещё стояла над раковиной с чашкой кофе и смотрела в окно на серый двор. Антон спал — он работал в пятницу до ночи, и она старалась не шуметь, ходила на цыпочках, убавила звук на телефоне. Они вообще старались сейчас беречь друг друга. Жизнь на съёмной квартире с режимом жёсткой экономии — это не то чтобы романтика, это скорее совместное выживание, которое либо сближает, либо разрушает. Их сближало.
Катя поставила чашку, накинула халат и пошла открывать. За дверью стояла мама.
Не просто мама — мама с двумя огромными чемоданами. Такими, с которыми люди улетают на другой континент или переезжают навсегда. Один чемодан был перевязан верёвкой, потому что замок, судя по всему, не закрывался. Из-под крышки второго торчал угол пледа в цветочек — того самого, который Катя помнила с детства, он лежал на диване в маминой спальне.
— Мам? — сказала Катя.
— Ну что стоишь, помоги затащить, — мама уже пыхтела над первым чемоданом, пытаясь перевалить его через порог.
Катя взялась за ручку механически, потому что руки сделали это раньше, чем голова успела задать следующий вопрос. Чемодан был неприлично тяжёлым. Они вдвоём втащили его в крошечную прихожую, потом второй. Прихожая сразу перестала быть прихожей — она превратилась в склад.
— Что случилось? — спросила Катя. — Ты откуда? Почему не предупредила?
Мама сняла куртку, повесила на крючок — на единственный свободный, потому что куртки Кати и Антона уже висели на остальных, — и прошла в комнату. Огляделась с тем особым выражением, которое Катя знала с детства: смесь лёгкого осуждения и готовности немедленно всё переставить.
— Тесновато живёте, — констатировала она.
— Мама.
— Ну маловато жилплощади, что, неправда? — она опустилась на диван, который был одновременно и диваном и местом для гостей, потому что квартира была действительно маленькой. — Ничего, потеснимся.
— Подожди. — Катя села напротив, на единственный стул, который стоял у письменного стола. — Объясни мне. Ты приехала в гости? На сколько?
Мама посмотрела на неё и произнесла фразу, которую Катя потом ещё долго прокручивала в голове, проверяя, не ослышалась ли она:
— А я к вам надолго, квартиру сестре твоей отдала.
Тишина в комнате стала плотной.
— Что? — сказала Катя.
— Ну что ты смотришь так. Маринке с Дениской негде жить, я и говорю: живите пока у меня. Они молодые, им трудно. Накопят на своё — я вернусь. А пока поживу у вас, чего мне одной там сидеть.
Катя открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Мама, — произнесла она наконец очень тихо и очень ровно, потому что за этим спокойствием у неё уже что-то начинало закипать. — Мы снимаем квартиру.
— Знаю, что снимаете.
— Мы платим за неё каждый месяц. Из своих денег. Которых у нас немного.
— Знаю, что немного. Я же говорю, тесновато живёте.
— Мы экономим, — продолжала Катя всё тем же ровным голосом. — Мы не ходим в кафе. Мы не ездим в отпуск. Антон берёт подработки. Я веду таблицу расходов. Мы откладываем каждый месяц — на первый взнос, понимаешь? На свою квартиру. Мы работаем на это каждый день.
— Ну молодцы, — сказала мама и посмотрела на плед, который торчал из чемодана.
— Мама! — Катя всё-таки повысила голос, и из-за закрытой двери послышалось шевеление — Антон проснулся.
— Чего кричишь?
— Я не кричу. Я пытаюсь объяснить тебе, что ты не можешь просто взять и приехать к нам жить. Это не наша квартира. Здесь нет места.
— Я не привередливая. На диване перебьюсь.
Дверь открылась, и появился Антон — в футболке, со спутанными волосами, с выражением человека, который не понимает, куда он попал.
— Здравствуй, Антоша, — сказала мама. — Ты похудел.
— Здравствуйте, Валентина Михайловна, — сказал Антон и посмотрел на Катю взглядом, в котором было написано примерно следующее: «Что происходит, и чьи чемоданы, которые я вижу в прихожей?»
Катя ответила ему взглядом: «Да. Именно то, что ты думаешь».
Весь день прошёл как в тумане. Мама разбирала чемодан — не весь, только самое необходимое, как она выразилась, хотя необходимого оказалось неожиданно много. На полочке в ванной появились её баночки и тюбики. На кухне — привезённое из дома варенье, три банки, которые она поставила на единственную свободную полку. На диван лег плед в цветочек.
Антон ушёл в магазин, потом долго сидел на кухне с наушниками, и Катя знала, что он не слушает музыку, а просто пытается сохранить остатки личного пространства.
Мама готовила суп.
— Вы же не едите нормально, — говорила она, помешивая кастрюлю. — Вот посмотри, что в холодильнике: два яйца, какой-то йогурт и этот твой…
— Хумус, мама.
— Вот именно. Разве это еда для молодых людей?
— Мы нормально едим. Просто экономим.
— На еде нельзя экономить. — Мама произнесла это с той интонацией, с которой обычно говорят о непреложных истинах. — На чём хочешь экономь, но на еде нельзя.
Катя сидела за столом и смотрела в окно. За окном было серое небо и чужой двор, который они за почти два года как-то привыкли считать своим. По этому двору они с Антоном гуляли вечерами, когда хотелось выйти из тесной квартиры и просто подышать. На той скамейке Антон однажды сказал ей: «Знаешь, я понял, что готов ещё год вот так — лишь бы потом у нас было своё». И она сказала: «Я тоже». И они сидели, и это было почти счастьем, тем его особым видом, который состоит из терпения и общей цели.
А теперь в их тесной кухне пахло луком и маминым супом, и что-то в этом было невыносимо.
— Мама, — сказала Катя, — ты понимаешь, что Марина взрослый, самостоятельный человек? Ей уже за двадцать пять.
— Знаю, сколько Марине.
— Денис работает. Она работает. Почему они должны жить в твоей квартире, а ты — у нас?
— Потому что им трудно, — сказала мама, как будто это всё объясняло.
— Нам тоже трудно!
— Вы справляетесь.
— А они что, не справятся?
Мама повернулась от плиты и посмотрела на Катю с таким видом, как будто та сказала что-то очень наивное.
— Катенька, ну они только сошлись. Им нужно начало нормальное. А вы уже устроились.
— Мы устроились? — Катя засмеялась — коротко и невесело. — Мы снимаем однушку и считаем каждую копейку. Это называется «устроились»?
— Ну вы вместе, у вас всё хорошо…
— Мама. Остановись. Послушай, что ты говоришь.
Мама остановилась. Посмотрела на Катю. Что-то в её лице на секунду дрогнуло — не сожаление, нет, скорее лёгкое удивление, как будто она впервые допускала мысль, что смотрит на ситуацию не со всех сторон.
— Суп сейчас будет готов, — сказала она и повернулась обратно к плите.
Ночью Катя лежала рядом с Антоном и смотрела в потолок.
— Как ты? — шёпотом спросил Антон.
— Никак, — ответила она.
Он нашёл её руку под одеялом, сжал.
— Она уйдёт.
— Куда? В свою квартиру, где живут Марина с Денисом?
Пауза.
— Слушай, — сказал Антон осторожно, — ты сама как хочешь, это твоя семья. Но если хочешь знать моё мнение…
— Хочу.
— Нельзя позволять, чтобы за тебя решали. Тем более вот так.
Катя смотрела в потолок. На потолке была маленькая трещинка, которую они заметили ещё в первый день и с тех пор иногда смотрели на неё просто так — как на что-то своё, знакомое.
— Я знаю, — сказала она.
— И Марина взрослый человек.
— Я знаю.
— И это неправильно — то, как она это устроила.
— Антош, я знаю, — повторила Катя. — Я завтра поеду с ней. Сама разберусь.
Он не стал говорить больше ничего. Просто не отпустил руку.
Утром Катя встала раньше всех, выпила кофе в тишине, пока мама ещё спала, умылась, оделась. Когда мама вышла на кухню — в халате, со своей фирменной манерой немедленно начинать что-то делать, — Катя уже стояла с ключами в руке.
— Собирайся, — сказала она.
Мама посмотрела на неё.
— Куда?
— К тебе домой.
— Катя…
— Мама, просто собирайся. Нам надо поговорить с Мариной.
Что-то в Катином голосе, видимо, было такое, что мама не стала спорить. Она молча ушла одеваться. Вышла через двадцать минут — в пальто, с сумочкой, с тем немного обиженным и немного растерянным видом, который Катя знала: вид человека, которого события застали врасплох.
Они ехали молча. В метро было шумно, народу много, говорить всё равно было неудобно. Катя смотрела в тёмное стекло напротив и видела своё отражение — усталое, сосредоточенное. Рядом отражалась мама, которая смотрела в ту же темноту.
На станции мама взяла её под руку — просто так, привычным жестом, как делала всегда, когда они куда-нибудь шли вместе. И Катя не отняла руку. Потому что злилась на маму, но не разлюбила её. Это были разные вещи.
Дверь открыла Марина.
Она была в пижаме, с телефоном в руке, и первые полсекунды смотрела на Катю с радостью — они всё-таки были сёстрами, и всё-таки любили друг друга, — а потом что-то в Катином лице, очевидно, подсказало ей, что это не просто визит.
— О, вы приехали, — сказала Марина. — Заходите, я как раз кофе…
— Где Денис? — спросила Катя.
— Спит ещё. А что?
— Разбуди.
— Кать, ну зачем…
— Разбуди, пожалуйста.
Пока Марина уходила в комнату, Катя стояла в прихожей маминой квартиры и смотрела на то, во что та превратилась за, судя по всему, несколько дней. Чужие кроссовки у двери — большие, мужские, небрежно брошенные. Чужая куртка на вешалке рядом с мамиными вещами. На тумбочке — какой-то зарядник, стакан, оставленный явно вчера вечером.
Она почувствовала, как злость — та самая, которую она всю ночь держала на поводке — слегка ослабила поводок.
Денис вышел через несколько минут — невысокий, симпатичный, с помятым после сна лицом. Поздоровался, пожал маме руку, Кате кивнул.
— Садитесь, — сказала Катя.
Они сели за кухонный стол. Мама тоже присела — на краешек стула, как гость в собственном доме. Марина смотрела на Катю с тем выражением, которое бывает у человека, который догадывается, о чём разговор, и поэтому заранее готовит аргументы.
— Значит, так, — сказала Катя. Не грубо. Просто ясно. — Вы живёте здесь. Мама живёт у нас. Я хочу понять, как это получилось.
— Мама сама предложила, — быстро сказала Марина.
— Я знаю, что сама предложила.
— Ну вот.
— Марина. — Катя посмотрела на сестру. — Ты понимаешь, что мы с Антоном снимаем квартиру?
— Ну да.
— Ты понимаешь, что мы откладываем деньги? Что мы в этом режиме уже почти два года? Что мы ни на что не тратимся, потому что нам важно накопить?
— Ну, мы тоже хотим накопить, — сказала Марина. — Вот мама и говорит, поживём пока, сэкономим…
— Вы сэкономите, — перебила Катя. — А мы что будем делать? Мы будем платить за съёмную квартиру плюс кормить маму, потому что она свою отдала вам? Это справедливо?
Марина молчала.
— Я просто хочу понять логику, — продолжала Катя, и голос у неё был ровным, почти спокойным, только руки на столе сжались. — Мама решила помочь одной дочери и при этом создать проблему другой. Почему именно так? Почему не наоборот? Или почему никто не спросил, как мы?
— Катя, ну ты всегда справляешься, — сказала Марина. Тихо, немного виновато.
— Потому что справляюсь — значит, можно нагружать?
Молчание.
Мама за столом сидела, сложив руки. Она не вмешивалась — впервые за долгое время не вмешивалась, и Катя поняла, что она тоже что-то слышит сейчас. Слышит по-настоящему.
— Денис, — повернулась к нему Катя. — Ты работаешь?
— Да, — сказал Денис.
— Марина работает?
— Да.
— Значит, вы оба работающие взрослые люди?
— Да, — сказал он, и что-то в его лице сказало Кате, что ему неловко. Что ему, может быть, и самому это как-то не так, но он оказался в ситуации, которую уже создали за него.
— Тогда вот что, — сказала Катя. — Вы снимаете квартиру. Так же, как мы. Мама возвращается домой. Это её квартира, она здесь живёт. Если захотите помочь ей — помогайте, навещайте, это прекрасно. Но жить здесь будет она.
— Катя, — подала голос мама.
— Мама, я тебя люблю, — сказала Катя, повернувшись к ней. — Очень. Но то, что ты сделала, — это несправедливо. Ты отдала своё жильё одному ребёнку и приехала жить к другому. И при этом ни у кого не спросила. Ни у Антона, ни у меня. Мы снимаем квартиру, мама. Мы за неё платим. У нас нет лишней комнаты. У нас нет лишних денег.
Мама молчала. На этот раз молчала долго.
— Я думала, вы не откажете, — сказала она наконец тихо.
— Я не отказываю тебе как маме, — сказала Катя. — Если тебе плохо, если тебе нужна помощь, мы придём. Всегда. Но жить у нас втроём в однушке, пока Марина с Денисом живут в твоей квартире, — нет. Это не помощь. Это просто несправедливость.
Марина смотрела в стол. Денис рассматривал стену.
— Нам придётся искать, — сказал он наконец. Не с обидой — просто констатировал.
— Придётся, — согласилась Катя. — Мы тоже искали. И нашли. Это можно.
Они уехали через час. Разговор был закончен — не хлопнув дверью, без крика, без слёз, хотя всё это несколько раз стояло близко. Марина на выходе обняла Катю немного виновато и неловко. Катя обняла её в ответ — потому что это была её сестра, и потому что злиться можно, но обнять тоже можно, и это не противоречия.
В лифте мама молчала. Потом сказала:
— Ты всегда умела говорить.
— Я просто говорю то, что думаю.
— Я хотела им помочь.
— Я знаю, — сказала Катя. — Но помогать одним за счёт других — это не помощь.
Мама кивнула. Медленно и смиренно.
На улице было свежо. Они шли рядом, и мама снова взяла её под руку — той же привычкой, тем же жестом.
— Ты приедешь на следующей неделе? — спросила мама. — Я пирог сделаю.
— Приедем, — сказала Катя. — С Антоном приедем.
Она проводила маму до подъезда, подождала, пока та войдёт внутрь. Потом долго стояла на улице, подставив лицо февральскому холодному воздуху. Смотрела на серое небо над чужим городом, который за два года стал немного своим.
Потом достала телефон и написала Антону: «Еду домой».
Он ответил немедленно: «Жду».
Она улыбнулась и пошла к метро. Впереди был их диван, их тесная кухня, их таблица расходов и их общая цель. Впереди было всё то, ради чего они каждый день выбирали терпение.
И этого пока было достаточно.
