— Да что это за работа такая, когда твоя жена целыми днями сидит в компьютере? Нет бы, пошла в магазин, продавать что-то, или те же полы мыть, хоть какая-то работа! А она только сидит целыми днями в компьютере! Разводись с ней, сынок! Не будет тебе счастья с женщиной, которая не знает, что такое настоящий труд! — заявила Галина Петровна, даже не повернув головы от кухонного стола, где она с остервенением протирала и без того чистую клеенку.
Алексей замер в дверном проеме с двумя тяжелыми пакетами из супермаркета, ручки которых больно врезались в ладони. Он только переступил порог, даже обувь снять не успел, а лекция уже началась. Это был ритуал. Каждую субботу он приезжал через весь город, стоял в пробках, тащил продукты, чтобы услышать одну и ту же пластинку. В квартире пахло застарелой пылью, жареным луком и валокордином — запах, который, казалось, въелся в обои ещё в восьмидесятых и отказывался выветриваться, несмотря на открытые форточки.
— Привет, мам, — Алексей проигнорировал выпад, проходя в кухню и с глухим стуком ставя пакеты на пол. — Я тебе тут продуктов привез. Рыбу красную взял, как ты любишь, творог, фрукты.
Галина Петровна, полная женщина с тяжелым, землистым лицом и руками, испещренными вздувшимися венами, наконец соизволила взглянуть на сына. В её взгляде не было радости встречи, только оценивающий, сканирующий прищур, ищущий изъяны. Она вытерла руки о передник и подошла к пакетам, заглядывая внутрь с таким видом, будто ожидала найти там дохлую крысу.
— Рыбу он привез, — проворчала она, доставая вакуумную упаковку форели и вертя её перед глазами, щурясь на цену, которую Алексей забыл отклеить. — Деньги девать некуда? Конечно, когда жена дома сидит, в потолок плюет, можно и рыбу покупать. А мать на пенсии копейки считает.
— Мам, мы это уже обсуждали, — Алексей устало опустился на табурет, чувствуя, как начинает ныть спина после рабочей недели. — Ира не плюет в потолок. Она работает. У неё проекты, дедлайны, заказчики. Она зарабатывает деньги.
— Деньги! — фыркнула Галина Петровна, бросая рыбу на стол с такой силой, словно это был кусок кирпича. — Это не деньги, Леша. Это фантики. Воздух. Как пришли, так и уйдут. Человек должен руками работать, пользу приносить. А она что производит? Картинки в интернете? Тьфу.
Она начала агрессивно выкладывать продукты. Пакет молока шлепнулся рядом с рыбой. Батон хлеба полетел в хлебницу. Галина Петровна двигалась резко, дергано, каждое её движение транслировало глубокое, укоренившееся раздражение. Ей было неприятно принимать эти дары, потому что они были куплены на средства, природу которых она отказывалась понимать.
— Ты посмотри на себя, — продолжила она, не глядя на сына, но безошибочно попадая в больные точки. — Бледный, под глазами круги. Рубашка не глажена толком. Сразу видно — беспризорник при живой жене. Нормальная баба мужа на работу собирает, завтрак горячий ставит, рубашки накрахмаливает. А твоя? Небось, дрыхнет до обеда, пока ты на заводе горбатишься?
— Я не работаю на заводе, мам, я инженер в офисе, — поправил Алексей, стараясь сохранять ровный тон, хотя внутри уже начинала закипать темная злость. — И Ира встает в семь утра, вместе со мной. Готовит завтрак, варит кофе. Рубашки я сам глажу, у меня руки не отвалятся. Мы партнеры, а не хозяин и служанка.
— Партнеры! — передразнила Галина Петровна, скривив губы в презрительной ухмылке. — Слов-то каких нахватались. В семье, Леша, должен быть уклад. Мужик — добытчик, баба — хозяйка. А у вас бардак. Ты добываешь, а она — потребляет. Сидит там, клацает по кнопкам. Разве это усталость? Вот я в её годы на двух работах, потом в очереди за колбасой, потом стирка руками в ванной. Вот это жизнь была, вот это закалка. А она у тебя жизни не нюхала. Тепличная.
Алексей смотрел на мать и видел перед собой стену. Бетонную, непробиваемую стену убеждений, выстроенную десятилетиями тяжелого быта. Галина Петровна искренне верила, что страдание — это обязательный компонент достойной жизни. Если ты не страдаешь, не валишься с ног, не стираешь руки в кровь — ты живешь неправильно, незаслуженно легко. И эта легкость бытия невестки была для неё личным оскорблением.
— Мам, сейчас другое время. Не обязательно убиваться, чтобы жить достойно, — попытался он зайти с другой стороны. — Технологии, интернет… Это возможности. Ира хороший специалист, её ценят.
— Ценят… — протянула Галина Петровна, доставая из пакета пачку дорогого чая и брезгливо рассматривая этикетку. — Кто её ценит? Невидимые люди? Ты сам-то видел этих её начальников? Может, она там вообще не работой занимается, а в чатах с мужиками переписывается? Откуда ты знаешь? Она же дома, контроля нет. Пошла бы в магазин кассиром — там все на виду, коллектив, ответственность. А тут… Тьма одна.
Она повернулась к Алексею, уперев руки в бока. Её халат, застиранный, в мелкий цветочек, натянулся на объемной фигуре.
— Ты вот что, сынок. Ты не защищай её. Ты лучше присмотрись. Приходишь домой, а она, небось, говорит, что устала? Спина болит от сидения? Смешно! От чего там уставать? От того, что мышкой водит? Это блажь, Леша. Бабская блажь и лень. Ей просто удобно на твоей шее сидеть. А ты, дурачок, и рад стараться. Вон, продуктов накупил на полпенсии. Думаешь, она тебе спасибо скажет? Да она воспримет это как должное.
Алексей сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном. Он смотрел на банку растворимого кофе на полке, на старую сахарницу с отбитым краем, на часы в форме тарелки, которые громко тикали, отсчитывая секунды его терпения. Ему хотелось встать и уйти прямо сейчас, но он знал, что не может. В пакете еще лежали лекарства, которые нужно было разобрать и объяснить схему приема. И квитанции за квартиру, которые он оплатил вчера онлайн.
— Давай чай попьем, мам, — глухо сказал он, переводя тему. — Я пирог купил. С вишней.
— С вишней… Магазинный, поди? — тут же отреагировала Галина Петровна, но тон её чуть смягчился, перейдя от агрессии к привычному ворчанию. — Своими руками испечь — это ж подвиг теперь. Ладно, ставь чайник. Только кружки свои бери, те, что со сколами, гостевые я для людей берегу.
Эта фраза резанула слух. «Для людей». Сын и его жена в эту категорию, видимо, не входили. Алексей молча встал и подошел к плите, чиркая спичкой. Газ вспыхнул синим цветком, и в этот момент он понял, что сегодняшний визит не закончится просто чаепитием. Воздух в кухне был слишком наэлектризован, а обида матери, копившаяся неделями, искала выхода. И она его найдет. Обязательно найдет.
Чайник на плите свистел уже с минуту, пронзительно и требовательно, но Галина Петровна не спешила его снимать. Она словно наслаждалась этим звуком, который действовал Алексею на нервы, заставляя морщиться. Наконец, она грузно поднялась, выключила газ и плеснула кипяток в заварочный чайник с таким видом, будто совершала жертвоприношение. На столе сиротливо лежал покупной вишневый пирог в пластиковой коробке, который мать даже не потрудилась переложить на тарелку.
— Химия одна, — буркнула она, разрезая пирог прямо в пластике ножом, оставляя на дне царапины. — Тесто как резина. Ну, конечно, откуда же твоей королеве знать, как тесто ставить. У неё же маникюр. Когти длинные, поди, по клавиатуре цокают?
Алексей молча взял кусок. Пирог был нормальным, свежим, но под пристальным, тяжелым взглядом матери он казался куском сухой глины, который невозможно проглотить.
— Мам, у Иры нет длинных ногтей, ей неудобно печатать, — спокойно возразил он, делая глоток чая. Чай был крепким, почти чифир, как любила мать — чтобы сердце заходилось.
— Неудобно печатать… — передразнила Галина Петровна, садясь напротив и складывая руки на груди. — Ты послушай себя, Лешка. Ты мужик или кто? «Печатать». Вот у меня соседка, Валька с третьего этажа, вот это — баба. Утром в школе полы драит, потом бежит в нашем же подъезде убираться, а вечером еще и на кассе в «Пятерочке» подменяет. Руки у неё — как наждак, жилы натянуты, лица на ней нет от усталости. Зато идет домой — сумки полные, сама все заработала, мужа-инвалида тянет и слова плохого не скажет. Вот это я понимаю — человек труда. А твоя?
Галина Петровна наклонилась вперед, и её лицо исказилось в гримасе брезгливого сочувствия.
— Ты посмотри на себя, сынок. Ты же прозрачный стал. Рубашка на тебе висит, воротничок застиранный, серый какой-то. Брюки, вон, в коленках вытянулись. Это что, жена за мужем так смотрит? Если она дома сидит, у тебя стрелки на брюках должны быть такие, чтоб порезаться можно было! А ты ходишь, как сирота казанская. Стыдно людям в глаза смотреть. Меня уже спрашивают: «Галь, у твоего Лешки все нормально? Болеет, может?» А что я скажу? Что у него жена — трутень?
Алексей с шумом поставил чашку на блюдце. Звон фарфора прозвучал как выстрел в тишине кухни.
— Хватит, — твердо сказал он. — Я выгляжу нормально. Я работаю много, устаю, да. Но Ира тут ни при чем. Она тоже работает. И то, что она не таскает мешки с цементом и не возит грязной тряпкой по подъезду, не делает её труд менее важным. Она дизайнер, мам. Она делает макеты для крупных фирм. Это умственный труд. У неё глаза к вечеру красные от монитора, спина не меньше твоего болит.
Галина Петровна рассмеялась. Это был не веселый смех, а сухой, каркающий звук, полный яда.
— Умственный труд! Ой, не могу! — она хлопнула ладонью по столу. — Картинки она рисует! Леша, ты дурак или прикидываешься? Какой это труд? Это развлечение! Дети в садике картинки рисуют. А взрослые бабы должны пользу приносить. Ты вот инженер, ты чертежи делаешь, мосты строишь, это я понимаю. А она? Она тебе просто мозги пудрит. Сидит там, небось, сериалы свои турецкие смотрит да в игрушки играет, пасьянсы раскладывает. А как ты приходишь — сразу окошко сворачивает и делает вид, что уработалась. «Ой, Леша, я так устала, закажи пиццу». Знаю я этих современных вертихвосток.
Мать говорила с такой уверенностью, будто лично стояла за спиной невестки с секундомером. В её картине мира не существовало ни фриланса, ни удаленки, ни цифровой экономики. Был только завод, прилавок и швабра. Всё остальное — от лукавого, способ обмануть честных людей и украсть чужие деньги.
— Она зарабатывает больше меня, мам, — тихо произнес Алексей, надеясь, что этот аргумент хоть как-то пробьет броню. — В прошлом месяце она закрыла два крупных проекта.
Глаза Галины Петровны сузились.
— Больше тебя? — переспросила она зловещим шепотом. — И ты этому радуешься? Ты, здоровый лось, радуешься, что баба в дом деньги носит? Да какие это деньги, Леша? Ворованные они, легкие. Не бывает честных денег без мозолей. Либо она там мошенничеством занимается, людей дурит в интернете, либо…
Она сделала многозначительную паузу, отпив чай и глядя на сына поверх кружки.
— Либо что? — напрягся Алексей.
— Либо веб-кам этот твой, или как там его, — выплюнула она. — Знаем мы, за что девкам в интернете платят. Перед камерой хвостом крутить. А ты уши развесил. «Дизайнер». Тьфу! Позорище.
Алексей почувствовал, как кровь приливает к лицу. Это было уже за гранью. Она не просто обесценивала труд его жены, она смешивала её с грязью, придумывая самые гнусные сценарии, лишь бы оправдать свою ненависть.
— Ты бредишь, мам, — голос Алексея стал жестким. — Ты говоришь ужасные вещи о человеке, которого даже не пытаешься узнать. Ира — порядочная женщина. И она любит меня.
— Любит она твой кошелек и твою квартиру! — взвизгнула Галина Петровна, теряя остатки самообладания. — Присосалась, как пиявка! Видит, парень добрый, мягкотелый, можно на шею сесть и ножки свесить. Ты же для неё ресурс, Леша! Она из тебя все соки выжмет, пока ты на работе горбатишься, а сама будет жиреть перед монитором. Ты посмотри, она же ни разу ко мне не пришла, полы не помыла, окна не протерла! «Здрасьте, Галина Петровна» по телефону раз в полгода — и всё! Разве это невестка? Это квартирантка!
— Она предлагала нанять тебе клининг, чтобы помыли окна, — напомнил Алексей. — Ты сама отказалась. Сказала, что чужие люди тебе в доме не нужны.
— Конечно, не нужны! — рявкнула мать. — Мне нужно внимание! Уважение! А не подачки ваши! Клининг… Слова-то какие поганые. Лень это, Леша, обыкновенная лень и неуважение к старшим. Ей западло руки марать, вот она и хочет чужими руками откупиться. А ты ведешься. Тебя же дома за дурачка держат. Пока ты на работе, она там, небось, с подружками в чатах кости тебе перемывает да смеется над тем, как ловко устроилась.
Воздух на кухне стал плотным, вязким. Слова матери падали тяжелыми камнями, выстраивая стену, через которую уже невозможно было перекричаться. Галина Петровна не хотела слышать правду. Ей нужна была жертва. Ей нужно было, чтобы невестка страдала так же, как страдала всю жизнь она сама. И любое отклонение от этого сценария воспринималось как личное оскорбление.
Алексей смотрел на мать и видел в её глазах не заботу, а жажду контроля. Ей было физически больно от того, что кто-то может жить иначе. Легче. Свободнее.
— Ты ешь, ешь пирог-то, — вдруг сменила она тон на елейно-жалостливый, пододвигая к нему коробку. — А то дома-то тебя, поди, одними полуфабрикатами кормят. Исхудал весь. Мать одна о тебе и думает, дураке.
Но кусок в горло не лез. Алексей понимал: этот разговор нельзя просто закончить, допив чай. Сегодня нужно расставить все точки. Иначе эта ядовитая забота просто сожрет его семью.
Алексей медленно отодвинул от себя пластиковую коробку с пирогом. Аппетит пропал окончательно, уступив место холодной, звенящей решимости. Он смотрел на мать, которая всё еще победоносно улыбалась, считая, что её аргументы о «настоящем труде» размазали невестку по стенке. Она не понимала, что только что перешла черту, за которой заканчивается терпение и начинается сухая бухгалтерия отношений.
— Мам, давай поговорим о деньгах, — произнес он ровным, лишенным эмоций голосом. — Ты так любишь считать чужие доходы, рассуждать о том, кто и как зарабатывает. Давай посчитаем твои расходы.
Галина Петровна насторожилась. Она не любила разговоры о финансах, если только речь не шла о том, как всё подорожало.
— Чего их считать? — буркнула она, поправляя сбившуюся на груди шаль. — Пенсия — курам на смех. Коммуналка растет как на дрожжах. Если бы ты не помогал, я бы уже давно по миру пошла. Вот за это спасибо, вырастила сына, не бросает мать.
— Вот именно, — кивнул Алексей. — Помощь. Давай вспомним прошлый месяц. Ты просила новые очки. Хорошая оправа, японские линзы, потому что от дешевых у тебя голова болит. Пятнадцать тысяч рублей. Помнишь?
— Ну помню, — нахмурилась мать. — Так ведь здоровье же. Глаза — не казенные.
— Верно. А до этого — стоматолог. Два импланта, потому что протез тебе натирал. Восемьдесят тысяч. А еще раньше — пластиковые окна во всей квартире, тройной стеклопакет, «Рехау», чтобы не дуло и шум с улицы не мешал. Почти сто тысяч с установкой и откосами. И каждый месяц — пакет лекарств от давления, для сосудов, для суставов. Французские, не дженерики, потому что от наших у тебя, по твоим словам, изжога. Это еще семь-десять тысяч ежемесячно. Плюс коммуналка за твою трешку, которую я оплачиваю полностью.
Галина Петровна поджала губы, чувствуя подвох, но пока не понимая, откуда прилетит удар.
— Ты меня попрекаешь, что ли? — в её голосе зазвенели обиженные нотки. — Куском хлеба попрекаешь? Я тебя растила, во всем себе отказывала…
— Я не попрекаю, я констатирую факты, — жестко перебил её Алексей, не давая скатиться в привычную истерику. — Я просто хочу, чтобы ты поняла математику. Моя зарплата инженера — шестьдесят тысяч рублей. Ипотека за нашу квартиру — сорок пять тысяч. На жизнь у меня остается пятнадцать.
Он сделал паузу, давая цифрам повиснуть в душном воздухе кухни. Галина Петровна моргнула, пытаясь сопоставить дебет с кредитом, но её лицо выражало лишь недоумение.
— И что? — спросила она. — Ну, ужмешься где-то. Ты же мужчина.
— Мам, ты не слышишь, — Алексей подался вперед, глядя ей прямо в глаза. — Пятнадцать тысяч. Этого едва хватает на бензин и пару раз сходить в магазин. Откуда, по-твоему, берутся деньги на твои окна, на твои зубы, на твои дорогие таблетки и на эту рыбу, которую ты сейчас так брезгливо кидала на стол?
Галина Петровна замерла. В её глазах мелькнуло что-то похожее на испуг, который тут же сменился глухой обороной. Она начала догадываться, к чему он клонит, но её мозг отчаянно сопротивлялся этой информации.
— Ты хочешь сказать… — начала она, и голос её дрогнул.
— Я хочу сказать, что каждый рубль, потраченный на твой комфорт за последние три года, заработала Ира, — чеканил Алексей каждое слово. — Те самые «легкие» деньги из компьютера. Та самая «лень» и «клацанье по клавишам». Это Ира оплатила твои окна, чтобы тебе не дуло. Это Ира переводит мне деньги на твои лекарства. Это Ира настояла, чтобы мы сделали тебе зубы, потому что «маме должно быть удобно жевать». Моей зарплаты не хватает даже на полное погашение ипотеки и еду, мам. Мы живем на деньги моей жены.
Тишина, повисшая на кухне, была плотной, как вата. Слышно было только, как гудит старый холодильник «Саратов» в углу. Галина Петровна сидела неподвижно, её лицо пошло красными пятнами. Она смотрела на сына так, словно он только что признался в убийстве.
— Врешь, — наконец выдохнула она.
— Зачем мне врать? — Алексей достал телефон, открыл банковское приложение и положил его на стол перед матерью. — Посмотри историю переводов. «Ирина В. Перевод: Маме на зубы». «Ирина В. Перевод: Маме на коммуналку». Смотри, мам. Смотри внимательно.
Галина Петровна даже не взглянула на экран. Она резко оттолкнула телефон, словно тот был заразным. Аппарат проскользил по клеенке и остановился у края стола.
— Убери! — взвизгнула она. — Убери эту гадость! Не нужны мне её подачки! Так вот, значит, как вы заговорили? Решили купить меня? Решили рублем матери рот заткнуть?
— Никто тебя не покупал. О тебе заботились, — устало произнес Алексей. — Но ты же не ценишь заботу, если она не пахнет потом и кровью.
— А чем эти деньги пахнут? — Галина Петровна вскочила со стула, опрокинув ложку на пол. — Чем они пахнут, я тебя спрашиваю? Срамом они пахнут! Халявой! Нечестностью! Человек, который не работает руками, не имеет права так зарабатывать! Это неправильно! Это против природы! А ты… ты берешь эти грязные деньги и несешь их матери? Ты меня в эту грязь макаешь?
Её логика была извращенной, перевернутой с ног на голову, но в своей ненависти она была абсолютно искренна. Для неё деньги невестки были чем-то вроде денег, украденных у честных трудяг. Тот факт, что именно эти средства обеспечивали ей безбедную старость, лишь усиливал её злость. Это было унизительно — зависеть от той, кого она считала ничтожеством.
— Значит, зубы тебе не жмут? — спросил Алексей, чувствуя, как внутри всё выгорает. — Окна не противно открывать? Они же на «грязные» деньги куплены.
— Не смей! — заорала мать, и слюна брызнула изо рта. — Не смей попрекать! Я свое отработала! Я заслужила! А она — нет! Пусть пойдет полы помоет, пусть узнает, что такое горб ломать, тогда я, может, и возьму от неё копейку! А так — не надо мне вашей милостыни! Забирайте свои окна! Выдирайте зубы, раз такие жадные!
Она металась по маленькой кухне, задевая бедрами углы стола, хваталась за сердце, но это была не боль, а ярость.
— Паразитка! — шипела она. — Присосалась к интернету и качает деньги из воздуха, пока нормальные люди спины гнут! И тебя, дурака, испортила! Ты же мужиком был, а стал альфонсом! Живешь за счет бабы и радуешься! Тьфу на вас!
Алексей смотрел на этот спектакль одного актера и понимал, что это конец. Не было никакого смысла объяснять про экономику, про рынок труда, про то, что мир изменился. Перед ним стоял человек, для которого страдание было единственной валютой, а чужой успех — личным оскорблением. Галина Петровна готова была грызть сухари в темноте, лишь бы не признать, что «компьютерная фифа» оказалась успешнее и умнее её самой.
— Хорошо, мам, — Алексей медленно поднялся. — Я тебя услышал.
— Что ты услышал? — она резко остановилась, тяжело дыша. — Что жена твоя — бездельница? Что деньги её — пыль? Вот когда она руками работать пойдет, когда придет ко мне с ведрами и тряпкой, тогда и поговорим об уважении! А пока она там кнопки давит — ноги её в моем доме не будет! И денег её мне не суй!
— Договорились, — кивнул Алексей.
Он не стал спорить. Он просто понял, что бухгалтерский отчет закрыт. Сальдо не сошлось. И теперь предстояло провести финальную транзакцию — полное обнуление счетов.
Алексей не допил чай. Кружка с остывшим, черным, как деготь, напитком так и осталась стоять на столе, словно памятник их разрушенным отношениям. Он смотрел на мать, которая всё еще тяжело дышала после своей вспышки гнева, и чувствовал странную пустоту. Внутри что-то оборвалось. Словно перегорел предохранитель, который годами заставлял его терпеть, сглаживать углы и искать оправдания её токсичности.
— Я тебя услышал, мама, — повторил он, и его голос прозвучал пугающе спокойно, без единой нотки сыновней теплоты. Это был голос чужого человека. — Ты права. Нельзя брать деньги у тех, кого презираешь. Это действительно нечестно. Поэтому с сегодняшнего дня мы прекращаем этот цирк.
Галина Петровна, ожидающая, что сын сейчас начнет оправдываться или снова уговаривать её принять помощь, замерла. Она нервно теребила край скатерти, чувствуя, как холодок пробегает по спине.
— Какой цирк? — настороженно спросила она, исподлобья глядя на Алексея.
— Финансовый, — Алексей начал перечислять, загибая пальцы, методично и безжалостно. — Ты сказала, что деньги Иры — грязные. Хорошо. Я уважаю твои принципы. С завтрашнего дня я отменяю автоплатеж за твою квартиру. Пенсия у тебя есть, вот и распределяй. Интернет я тоже отключу — ты же говоришь, что там одно зло и разврат. Зачем тебе этот рассадник греха в доме? Будешь смотреть телевизор, там всё правильно говорят.
— Ты… ты пугаешь меня? — Галина Петровна попыталась усмехнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой. — Родную мать куском хлеба пугаешь?
— Нет, мам. Я выполняю твою волю, — Алексей был неумолим. — Лекарства. Те самые, дорогие, французские. Раз они куплены на деньги «тунеядки», они тебе не помогут. Покупай наши, дешевые, от которых у тебя изжога. Зато честные. И доставку продуктов я отменяю. Ты же любишь ходить по магазинам, стоять в очередях, щупать картошку руками. Вот и ходи. В любую погоду. Это же настоящий труд, полезный для здоровья.
— Да как у тебя язык поворачивается! — взвизгнула она, вскакивая со стула. — Ты посмотри на него! Выродок! Это она тебя научила? Эта змея тебе текст написала? Ты же сам ничего не можешь, ты же тряпка!
— Эта «змея» пять лет пыталась тебе понравиться, — ледяным тоном перебил Алексей, тоже поднимаясь во весь рост. Он навис над столом, глядя на мать сверху вниз. — Она подарки тебе выбирала, врачей искала, переживала, когда ты болела. А ты? Ты только желчью плевалась. Тебе не угодишь, мама. Тебе не нужна помощь, тебе нужна жертва. Тебе нужно, чтобы мы жили плохо, чтобы мы мучились, как ты. Но этого не будет.
Галина Петровна задыхалась от ярости. Её лицо пошло багровыми пятнами, руки тряслись. Она понимала, что теряет контроль, теряет власть, которую так заботливо культивировала годами. И от бессилия она решила ударить по самому больному, по тому, что, как ей казалось, должно было разрушить его уверенность.
— Ну и катитесь! — заорала она, брызгая слюной. — Живите на свои ворованные деньги! Только счастья вам не будет! Не будет! Бог всё видит! И детей у вас нормальных не будет от такой матери! Родит тебе кого-нибудь с двумя головами или вообще пустоцветом окажется! От осинки не родятся апельсинки! Такая же ленивая дрянь вырастет!
Алексей побледнел. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки. На секунду в комнате повисла звенящая тишина, в которой было слышно только сиплое дыхание Галины Петровны.
— О детях, — тихо, почти шепотом произнес Алексей, и от этого шепота матери стало по-настоящему страшно. — Мы ждем ребенка. Ира на третьем месяце. Мы хотели тебе сегодня сказать. Торт купить, отметить.
Галина Петровна открыла рот, но не успела ничего сказать. Алексей продолжил, рубя каждое слово, как палач топором:
— Но теперь я вижу, что тебе это не нужно. Ты права, бабушка из тебя никакая. Чему ты научишь ребенка? Ненависти? Зависти? Тому, что всех надо грязью поливать? Нет. Мой ребенок этого не увидит.
— Да нужен мне ваш выродок… — попыталась огрызнуться она, но голос предательски дрогнул.
— Запомни, мама, — Алексей подошел к двери в коридор. — Ты этого ребенка никогда не увидишь. Ни когда он родится, ни когда пойдет в школу. Никогда. Ты для него не существуешь. Ты умерла для нас сегодня, прямо на этой кухне, между грязными словами о моей жене и проклятиями.
Он вышел в коридор, быстро надел ботинки, даже не завязывая шнурки. Галина Петровна выбежала следом, хватаясь за косяк двери. Ей вдруг стало невыносимо страшно оставаться одной в этой квартире, с этими новыми окнами, которые теперь напоминали ей о её глупости.
— Лешка! — крикнула она, в её голосе смешались угроза и мольба. — Ты не посмеешь! Ты приползешь еще! Когда она тебя бросит, когда без штанов оставит, ты ко мне приползешь! Я тебе дверь не открою!
Алексей взял куртку в руки, открыл входную дверь и обернулся. Его лицо было совершенно спокойным, словно он смотрел на постороннюю, неприятную женщину в очереди.
— Не приползу, — сказал он. — У меня есть семья. А у тебя есть твоя гордость и швабра. Живи с ними.
Он вышел на лестничную площадку. Галина Петровна ждала, что он хлопнет дверью, что будет скандал, крики на весь подъезд, чтобы соседи слышали, какая она несчастная. Но Алексей закрыл дверь аккуратно, мягко, до едва слышного щелчка замка.
Этот тихий щелчок прозвучал громче любого выстрела.
Галина Петровна осталась стоять в полумраке коридора. Тишина мгновенно навалилась на неё, плотная, давящая. Она медленно побрела обратно на кухню. На столе лежала нетронутая красная рыба — «химическая», дорогая, ненавистная. Рядом стоял пакет с хорошим чаем и фруктами. Всё это теперь казалось не трофеями, а уликами её поражения.
Она села на табурет, на котором только что сидел сын. В квартире было тихо. Идеально тихо. Новые окна надежно отсекали шум улицы. Никто не звонил, никто не гремел ключами. Она была абсолютной хозяйкой своего мира — чистого, правильного, трудового и совершенно мертвого.
— Ну и пусть, — прошептала она в пустоту, но слова застряли в горле. — Проживу. Я сильная. Я всё сама.
Она потянулась за куском пирога, который сын так и не съел, откусила и тут же выплюнула. Он был горьким. Горьким, как и вся её жизнь, в которой она только что одержала самую страшную победу — осталась абсолютно правой и абсолютно одинокой…
