— Передай мне перечницу, а то пресновато как-то, — Сергей небрежно ткнул вилкой в сторону специй, даже не поднимая глаз от своей тарелки. — Мясо, конечно, хорошее, мраморное, но ты его, по-моему, пересушила немного. В прошлый раз сочнее было.
Ольга молча подвинула к нему деревянную мельницу с перцем. Её рука на секунду замерла в воздухе, и пальцы сжались чуть сильнее, чем требовалось, но она сдержалась. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, уже начал завязываться тот самый тугой узел, который появлялся каждый раз, когда муж начинал рассуждать о качестве её стряпни. Она только что вернулась после десятичасовой смены, простояла сорок минут в пробке, а потом ещё полчаса у плиты, чтобы этот «гурмана» был доволен.
— Я старалась, Серёж, — ровно произнесла она, отрезая крошечный кусочек от своего стейка. Аппетита не было совершенно. Усталость навалилась на плечи тяжелым, пыльным мешком. — Просто говядина такая попалась, видимо.
Сергей хмыкнул, обильно посыпая мясо перцем. Он выглядел свежим, отдохнувшим и розовощеким. Его домашняя футболка с дурацкой надписью «Boss» туго обтягивала начавший округляться живот, а на запястье поблескивали смарт-часы, которые Ольга подарила ему на прошлый Новый год. Два года «поисков себя» явно шли ему на пользу, по крайней мере, физически. Он спал до обеда, иногда поигрывал в «танки», листал ленту новостей и строил грандиозные планы, которые никогда не шли дальше разговоров на кухне.
— Кстати, о качестве, — Сергей отправил в рот большой кусок мяса и начал с наслаждением жевать, чавкая чуть громче, чем следовало бы приличному человеку. — Мама сегодня звонила. Тамара Павловна совсем расклеилась. Спина, говорит, так прихватила, что ни разогнуться, ни вздохнуть. Ходила в поликлинику, там ей, как обычно, мазь прописали и покой. Но мы же понимаем, что это мертвому припарки.
Ольга почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок. Разговоры о здоровье свекрови никогда не заканчивались просто сочувствием. Это всегда была прелюдия к чему-то более существенному — к тратам.
— И что она хочет? — Ольга старалась, чтобы голос звучал нейтрально, но нотки напряжения всё же просочились. — Лекарства какие-то дорогие нужны? Я могу завтра в аптеку заехать после работы.
— Да какие лекарства, Оль, ты чего? — Сергей отмахнулся куском хлеба, которым собирал мясной сок с тарелки. — Тут системный подход нужен. Врач платный, хороший знакомый маминой подруги, сказал однозначно: нужен санаторий. И не подмосковный какой-нибудь с тараканами, а нормальный. Кисловодск. Воды, грязи, массаж профессиональный.
Ольга отложила вилку. Узел в животе затянулся туже.
— Кисловодск — это хорошо, — медленно проговорила она. — Но путевки сейчас стоят космос, особенно если хороший санаторий. У Тамары Павловны есть накопления?
Сергей перестал жевать и посмотрел на жену так, будто она сморозила несусветную глупость. В его взгляде читалось искреннее, незамутненное удивление, смешанное с лёгким пренебрежением.
— Оль, ну какие накопления у пенсионерки? Ты же знаешь её пенсию. Она еле концы с концами сводит, коммуналку платит да коту корм покупает. Нет у неё ничего.
— Тогда о каком санатории речь? — Ольга нахмурилась, чувствуя, как к горлу подступает раздражение. — Если денег нет, то, может, стоит рассмотреть дневной стационар здесь, в городе? Есть же хорошие реабилитационные центры по ОМС.
— По ОМС тебя только в гроб положат бесплатно, — фыркнул Сергей, наливая себе в стакан вишневый сок — тоже, кстати, не из дешевых, который Ольга покупала специально для себя. — Нет, мама заслужила нормальный отдых и лечение. Она меня вырастила, всю жизнь горбатилась. Я уже всё узнал. Санаторий «Плаза», полный пансион, лечение включено. Заезд через две недели.
— Ты узнал цены? — Ольга почувствовала, как земля начинает медленно уходить из-под ног.
— Узнал, конечно. Сто тридцать тысяч на три недели. Плюс билеты на самолет, плюс с собой дать. Короче, в сто пятьдесят уложимся.
Ольга поперхнулась воздухом.
— В сто пятьдесят? Серёж, ты сейчас шутишь? У нас на общем счете тридцать тысяч до зарплаты. Откуда мы возьмем сто пятьдесят?
Сергей откинулся на спинку стула и посмотрел на неё с видом победителя, который сейчас раскроет карты и покажет, какой он гениальный стратег.
— Ну ты даешь, мать. Ты же сама вчера щебетала, как птичка, что тебе годовую премию утвердили. И сумма там как раз такая, даже чуть больше. Сто шестьдесят, кажется? Вот и славно всё складывается. Как раз хватит маму на ноги поставить.
В кухне стало тихо. Было слышно только, как гудит компрессор холодильника и как тикают часы над дверью. Ольга смотрела на мужа и пыталась понять, в какой момент он перестал быть её партнером и превратился в инопланетянина, не знакомого с земной логикой.
— Подожди, — сказала она очень тихо. — Ты сейчас говоришь о моей премии? О деньгах, которые я заработала, пахая без выходных последние полгода? О деньгах, которые мы планировали отложить на ремонт ванной, потому что там плитка уже отваливается? Или, может, я хотела обновить гардероб, потому что хожу в одном и том же пуховике третий сезон?
— Ой, ну началось, — Сергей закатил глаза и скривил губы. — Опять ты со своим шмотьем. Ванная еще сто лет простоит, ничего с ней не случится. А тут — здоровье матери! Это святое, Оля. Как ты можешь сравнивать какую-то плитку и живого человека? Я, кстати, маму уже обрадовал. Сказал, чтобы чемодан собирала. Она так счастлива была, плакала даже. Сказала, что у неё золотые дети.
— Ты что сделал? — прошептала Ольга. Её пальцы побелели, сжимая край стола.
— Сказал, что мы оплатим, — с вызовом повторил Сергей, подаваясь вперед. Его лицо вдруг стало жестким и неприятным. — А что я должен был сказать? «Извини, мама, Ольга хочет новые сапоги и кафель, так что подыхай со своей спиной»? Так, что ли?
— Ты пообещал мои деньги, не спросив меня? — в голосе Ольги зазвенела сталь.
— Не твои, а наши, — отчеканил Сергей, ударив ладонью по столу. — Мы семья, Ольга. У нас бюджет общий. То, что я временно без работы, не значит, что я не имею права голоса. Я, между прочим, занимаюсь домом, пока ты карьеру строишь. Поддерживаю тебя, тыл обеспечиваю. А ты сейчас из-за каких-то бумажек готова родного человека без помощи оставить?
Он смотрел на неё требовательно, нагло, без тени сомнения в своей правоте. В его глазах не было просьбы, там был только приказ. Он уже всё решил, всё распределил и теперь просто доводил до сведения «персонала» новые распоряжения. Ольга смотрела на недоеденный стейк, на грязную вилку в его руке, на пятно от соуса на скатерти, и чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Что-то важное, что держало этот брак последние два года, начало с треском ломаться.
— Нет, — коротко произнесла Ольга, глядя прямо в переносицу мужу. — Никаких денег не будет. И уж тем более я не собираюсь оплачивать этот банкет за счёт своей премии.
Это слово упало между ними, как тяжелый булыжник в стоячую воду, подняв со дна муть непонимания и застарелых обид. Сергей замер со стаканом у рта, так и не сделав глоток. Его брови поползли вверх, образуя на лбу глубокие морщины, а лицо вытянулось, изображая крайнюю степень изумления. Он явно ожидал чего угодно — скандала, слез, попытки поторговаться, но только не твердого, спокойного отказа.
— В смысле «нет»? — переспросил он, наконец поставив стакан на стол с такой силой, что вишневый сок выплеснулся на скатерть, расплываясь кровавым пятном. — Ты, наверное, не расслышала? Я же сказал: я уже пообещал маме. Она ждёт. Она уже подругам позвонила, похвасталась. Ты хочешь выставить меня балаболом перед собственной матерью?
— Кем ты там себя выставишь — это исключительно твои проблемы, Сережа, — Ольга встала из-за стола и взяла свою тарелку. Есть перехотелось окончательно, кусок не лез в горло. — Ты пообещал — ты и плати. Хочешь, продавай свои часы, хочешь — иди разгружать вагоны по ночам. Но мои деньги останутся при мне.
Сергей медленно поднялся следом. Его вальяжность испарилась, сменившись чем-то хищным и неприятным. Он шагнул к ней, перекрывая путь к раковине, и навис над ней, пытаясь подавить своим ростом и массой, как делал это уже не раз.
— Ты, кажется, забыла, дорогая, как устроена семья, — процедил он сквозь зубы, и в его голосе зазвучали визгливые, истеричные нотки. — Семья — это общий котел. Единый организм. Тут нет «твоего» и «моего». Всё, что падает на карту — общее. И неважно, кто именно сейчас принес мамонта в пещеру. Сегодня ты, завтра я.
— Завтра? — Ольга горько усмехнулась, не отводя взгляда. — Твое «завтра» длится уже два года, Сергей. Два года я слышу про «поиски себя», про «недостойные предложения» и про то, что «настоящий талант не должен размениваться по мелочам». А по факту — я тяну ипотеку, коммуналку, продукты и твои хотелки. А ты сидишь на моей шее и еще указываешь, куда мне тратить то, что остаётся.
— Не смей меня попрекать! — рявкнул Сергей, и лицо его пошло красными пятнами. — Я не сижу на шее! Я занимаюсь саморазвитием! Я ищу нишу, чтобы открыть бизнес и обеспечить нас до старости! А ты, вместо того чтобы поддержать мужа в трудный период, считаешь каждую копейку, как базарная торговка. Тебе самой не стыдно быть такой мелочной?
Он начал расхаживать по тесной кухне, размахивая руками, словно актер погорелого театра, читающий монолог оскорбленной добродетели.
— Вот смотри, Оля, давай по фактам, — он резко развернулся к ней, тыча пальцем в её сторону. — Ты на прошлой неделе купила себе крем. Сколько он стоил? Тысяч пять? А пальто новое в прошлом месяце? Еще двадцатка? Ты тратишь наши общие деньги на всякую ерунду, на тряпки, на штукатурку, чтобы перед коллегами хвостом вертеть. А тут речь идет о здоровье! О живом человеке! У мамы грыжа, понимаешь ты, бездушная ты кукла? Ей больно ходить! А ты жалеешь бумажки?
— Эти «бумажки» — моя жизнь, — тихо, но отчетливо сказала Ольга, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Это мои бессонные ночи, мои нервы, мои переработки. Я хожу в старых сапогах, у которых протекает подошва, пока ты покупаешь себе премиум-аккаунты в играх и заказываешь пиццу, когда мне лень готовить. И этот крем, которым ты меня попрекаешь, был первым подарком самой себе за полгода.
— Да кому нужны твои подачки самой себе?! — Сергей снова ударил ладонью по столу, да так, что подпрыгнула солонка. — Ты эгоистка, Оля! Махровая, законченная эгоистка! Ты думаешь только о своем комфорте. «Сапоги у неё протекают»… Да не смеши меня! Ты получаешь достаточно, чтобы мы оба жили нормально. Просто ты не умеешь распоряжаться бюджетом. Жадность — вот твоя проблема. Ты превратилась в скупую стерву, которая за копейку удавится.
Он подошел к ней вплотную, обдавая запахом мяса и застарелого перегара — видимо, пиво он сегодня тоже пил, пока она была на работе.
— Значит так, — его голос стал угрожающе тихим. — Хватит ломать комедию. Завтра утром ты переводишь деньги маме на карту. Или снимаешь наличку и отдаешь мне. Я не позволю тебе позорить меня. Моя мать поедет в этот санаторий, и точка. И мне плевать, что ты там себе напланировала. Хочешь ремонт? Перехочешь. Ванная подождет. А здоровье матери ждать не может.
— А если я не переведу? — спросила Ольга, скрестив руки на груди. Ей вдруг стало интересно, до какой степени низости он может опуститься.
— А если не переведешь… — Сергей прищурился, оценивающе оглядывая жену, словно прикидывая, как больнее ударить. — Тогда, милая моя, нам придется серьезно поговорить о твоем поведении. Ты ведь не хочешь, чтобы я начал пересматривать свое отношение к нашему браку? Я ведь тоже не железный. Жить с женщиной, которая ненавидит мою мать и жалеет для неё кусок хлеба… Я могу и не выдержать. И кому ты будешь нужна? Разведенка, тридцать пять лет, детей нет, характер скверный. Думаешь, очередь выстроится?
Ольга смотрела на него и видела перед собой абсолютно чужого человека. Куда делся тот веселый, заботливый парень, за которого она выходила замуж пять лет назад? Оболочка осталась та же, но внутри поселился какой-то паразит, высасывающий из неё ресурсы и радость жизни. Он всерьез считал, что делает ей одолжение своим присутствием. Он искренне верил, что его статус мужа дает ему право распоряжаться её жизнью безраздельно.
— Ты сейчас серьезно угрожаешь мне разводом? — уточнила она, чувствуя, как где-то в глубине души, под слоями усталости и разочарования, поднимает голову злая, веселая решимость.
— Я не угрожаю, я предупреждаю, — Сергей самодовольно ухмыльнулся, решив, что напугал её. — Я просто расставляю приоритеты. Сначала семья и обязательства, потом твои хотелки. Так что давай, не дури. Утром деньги должны быть. И улыбку на лицо натяни, когда будешь маме звонить. Скажешь, что это от нас обоих подарок. Поняла?
Он развернулся и по-хозяйски направился к холодильнику, чтобы достать банку пива, уверенный, что разговор окончен и победа за ним. Он даже начал насвистывать какой-то мотивчик, демонстрируя полное пренебрежение к её чувствам. Это пренебрежение стало той самой последней каплей, которая переполнила чашу терпения, копившуюся годами.
— И не забудь десерт купить завтра, раз уж сегодня ничего нет, — бросил Сергей, щелкая кольцом жестяной банки. Пшик открываемого пива прозвучал в тишине кухни как выстрел стартового пистолета. — А то ужин какой-то незавершенный получился. И вообще, Оля, тебе надо менять отношение к жизни. Ты слишком зациклена на материальном. Деньги — это всего лишь ресурс, бумага. Сегодня они есть, завтра нет. А семья — это навсегда.
Он сделал глоток, блаженно зажмурился и с громким стуком поставил банку на стол, оставив на скатерти еще один мокрый круг.
— Я вот смотрю на тебя и поражаюсь, — продолжил он, входя в раж. — Как можно быть такой черствой? Неужели тебе самой приятно ощущать себя Скруджем Макдаком, чахнущим над златом? Я же пытаюсь сделать из тебя человека, учу широте души. Мать для меня всё сделала, и теперь моя очередь. И твоя, раз уж ты вошла в нашу семью. Ты должна понимать: мои проблемы — это твои проблемы. Мои обязательства — это твои обязательства.
Сергей подался вперед, и его лицо исказила гримаса превосходства, смешанная с брезгливостью. Он вдруг с силой ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть грязные тарелки.
— Да кто ты вообще такая, чтобы решать, давать деньги или нет?! — заорал он, переходя на визг. — Я глава семьи! Я мужчина! Если я сказал, что деньги пойдут на санаторий, значит, они пойдут туда! А ты заткнешься и будешь делать то, что велено! Думала, я буду терпеть твои выходки? Да ты без меня — пустое место! Серая мышь офисная! Я вношу в этот дом жизнь, эмоции, статус! А ты только и можешь, что ныть про свои сапоги! Жадная, мелочная эгоистка!
Внутри Ольги словно лопнула тугая пружина, сдерживавшая её все эти годы. Гул в ушах перекрыл шум холодильника, а перед глазами на секунду вспыхнула красная пелена. Она смотрела на этого раскрасневшегося, брызжущего слюной человека и вдруг поняла: перед ней не муж. Перед ней паразит. Огромный, наглый клещ, который присосался к её жизни и теперь возмущается, что донор смеет сопротивляться.
Она набрала в грудь побольше воздуха, и слова вырвались из неё потоком раскаленной лавы, сметая на своем пути остатки терпения и приличий.
— Да ты и так живёшь за мой счёт уже два года! Ешь мою еду, живёшь в моей квартире, за которую плачу тоже я! Я даже одежду тебе покупаю! А теперь ты просишь меня так же спонсировать ещё и твою мамашу?! Ну уж нет! Собирай свои шмотки и вали жить к ней! Чтобы духу твоего больше не было в моей квартире! Нахлебник!
Её голос сорвался, но она не замолчала. Грудь ходила ходуном, руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони.
Сергей опешил лишь на секунду. А потом его лицо расплылось в широкой, снисходительной улыбке. Он откинулся на стуле, развел руками и рассмеялся — громко, лающе, обидно.
— Ого! Вот это темперамент! — он похлопал в ладоши. — Наконец-то прорезался голосок! Только вот что, милая… Ты меня не пугай. Никуда я не пойду. И ты меня не выгонишь. Кишка тонка. Ты же без меня завоешь через два дня от тоски. Кто тебя еще терпеть будет? Так что давай, прокричалась — и хватит. Иди, умойся, выпей валерьянки и переведи деньги. И чтобы я больше этого бреда не слышал.
Он снова потянулся к банке с пивом, всем своим видом показывая, что разговор окончен и он великодушно прощает ей эту истерику. Он был абсолютно уверен в своей безнаказанности. Он врос в эту квартиру, в этот диван, в её жизнь, как плесень, и считал, что отскрести его невозможно.
Ольга смотрела на его затылок, на жирную складку над воротником футболки, и вдруг почувствовала странное, ледяное спокойствие. Ярость, бушевавшая секунду назад, мгновенно кристаллизовалась в холодный, четкий план действий. Эмоции выключились. Осталась только брезгливость и необходимость провести санитарную обработку помещения.
Она ничего не ответила. Развернулась и молча вышла из кухни.
— Вот и умница! — крикнул ей вслед Сергей. — Иди подумай над своим поведением! И захвати мне чипсы из кладовки, если пойдешь!
Ольга прошла в прихожую. Там, на тумбочке под зеркалом, в лакированной вазочке для мелочей, лежала связка ключей мужа. Брелок в виде маленькой боксерской перчатки — подарок коллег с его прошлой работы — нелепо торчал в сторону. Ольга взяла связку, ощутив приятную тяжесть холодного металла, и сунула её глубоко в карман своих джинсов.
Это действие стало точкой невозврата. Пути назад больше не было.
Она вернулась на кухню. Сергей сидел к ней спиной, уткнувшись в телефон, и что-то листал, прихлебывая пиво. Он даже не обернулся, уверенный, что она пришла с повинной или, как минимум, за чипсами.
Ольга подошла к нему сзади. Не было ни страха, ни сомнений. Она резко, одним точным движением схватила его за шиворот растянутой домашней футболки. Ткань натянулась, врезаясь ему в горло.
— Эй! Ты че?! — захрипел Сергей, роняя телефон на пол.
Но Ольга не слушала. В ней проснулась какая-то первобытная сила, о существовании которой она и не подозревала. Она рывком дернула его на себя, заставляя подняться со стула. Сергей, потеряв равновесие и запутавшись ногами в ножках табуретки, неуклюже вскочил, пытаясь ослабить хватку на шее.
— Ты больная?! Отпусти! — заорал он, пытаясь развернуться.
Ольга не отпускала. Она толкала его вперед, к выходу из кухни, используя инерцию его собственного грузного тела. Он был тяжелее её, но пшик открываемой банки с пивом прозвучал в тишине кухни как выстрел стартового пистолета, давая отмашку новому витку безумия. Сергей сделал жадный глоток, блаженно причмокнул и, не оборачиваясь, бросил через плечо:
— Ты, главное, комиссию учти при переводе. У матери карта другого банка, там процент сожрут. Так что кидай сразу сто шестьдесят пять, чтобы с запасом. А остаток пусть себе на фрукты оставит.
Ольга стояла, прислонившись спиной к прохладной поверхности холодильника. Её трясло, но не от страха, а от омерзения. Будто она только что увидела, как из красивого, глянцевого яблока вылез жирным, лоснящийся червь.
— Ты меня не услышал, — произнесла она глухо. — Денег не будет. Ни копейки.
Сергей медленно поставил банку на столешницу. В этот раз он не улыбался. Он развернулся всем корпусом, и его лицо исказила гримаса, которую Ольга раньше видела только когда он орал на «тупых» союзников в своих онлайн-играх. Это было лицо человека, которому посмели отказать в его законном праве владеть миром.
— Ты что, бессмертная? — прорычал он, делая шаг к ней. — Или ты думаешь, я шутки шутить буду? Я сказал: деньги пойдут матери. Это не просьба, это решение главы семьи!
— Главы семьи? — Ольга расхохоталась, и этот смех был сухим и колючим, как осенние листья. — Серёжа, очнись! Глава семьи — это тот, кто эту семью тащит. А ты — просто декоративная собачка, которая слишком много лает.
Вот тут его прорвало. Сергей побагровел, вены на шее вздулись синими канатами. Он с размаху ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула тарелка с недоеденным стейком, и вилка с жалобным звоном упала на пол.
— Заткнись! — заорал он, брызгая слюной. — Ты кем себя возомнила?! Кормилица нашлась! Да без меня ты — пустое место! Серая офисная моль! Кому ты нужна со своими отчетами и дебетами? Это я создаю в этом доме атмосферу! Я делаю из этой ночлежки очаг! Я терплю твой скверный характер, твою вечно кислую рожу после работы! Ты должна мне ноги мыть и воду пить за то, что такой мужик, как я, вообще с тобой живет!
Он наступал на неё, нависая, пытаясь задавить морально, превратить в послушную марионетку, какой она, по его мнению, и должна была быть.
— Ты просто жадная, мелочная баба! — продолжал он орать, тыча пальцем ей в лицо. — Моя мать — святая женщина, она тебя, дуру, приняла как родную! А ты ей санаторий зажала? Да это твои деньги — тьфу! Пыль! В семье всё общее, поняла?! Твоя зарплата — это моя компенсация за то, что я трачу на тебя свои лучшие годы! Ты обязана содержать мою родню, потому что я живу с тобой! Это плата за моё присутствие!
В голове у Ольги будто щелкнул выключатель. Последние остатки жалости, привязанности, страха одиночества — всё это сгорело в одну секунду в топке его чудовищной наглости. Она смотрела на это существо в растянутой футболке, с пятнами соуса на подбородке, и не понимала, как могла делить с ним постель.
Она оттолкнула его руку от своего лица. Резко, грубо, так, что он от неожиданности пошатнулся.
— Да ты и так живёшь за мой счёт уже два года! — закричала она, и голос её, наконец, обрёл ту силу, которой ей не хватало все эти месяцы. — Ешь мою еду, живёшь в моей квартире, за которую плачу тоже я! Я даже одежду тебе покупаю! А теперь ты просишь меня так же спонсировать ещё и твою мамашу?! Ну уж нет! Собирай свои шмотки и вали жить к ней! Чтобы духу твоего больше не было в моей квартире! Нахлебник!
Слова вылетели пулеметной очередью, каждое било точно в цель. В кухне повисла звенящая пауза. Сергей смотрел на неё, моргая, переваривая услышанное. А потом его лицо расплылось в широкой, снисходительной улыбке. Он фыркнул, качнул головой и снова потянулся к банке с пивом, всем своим видом показывая, что истерика жены его только забавляет.
— Ну всё, всё, прооралась? — он вальяжно плюхнулся обратно на стул, закинув ногу на ногу. — Гормоны шалят, я понимаю. ПМС, наверное? Иди, валерьянки выпей, успокойся. А то ишь, разошлась. «Вали», «нахлебник»… Слова-то какие выучила. Ты же без меня завоешь через два дня. Кто тебе лампочку вкрутит? Кто тебя согреет?
Он сделал большой глоток пива и рыгнул, даже не подумав извиниться.
— Никуда я не поеду, Оля. Это мой дом так же, как и твой. Мы в браке, если ты забыла. И выгнать ты меня не имеешь права. Так что кончай этот цирк, иди спать. А утром, на свежую голову, переведешь деньги. И давай без глупостей, а то я ведь могу и обидеться по-настоящему. А гнев мой, ты знаешь, страшен.
Он отвернулся к окну, полностью уверенный в своей безнаказанности. В его мире, выстроенном из эгоизма и паразитизма, просто не существовало сценария, где его могут выставить за дверь. Он был уверен, что Ольга сейчас поплачет в ванной, умоется и придет извиняться. Как это бывало раньше.
Но Ольга не пошла в ванную. Она стояла и смотрела на его сутулую спину, на жировые складки, нависающие над ремнем. Внутри неё наступила абсолютная, кристальная ясность. Эмоции выключились. Осталась только холодная, хирургическая необходимость вырезать эту опухоль из своей жизни. Прямо сейчас. Без наркоза.
Ольга ничего не ответила. Она просто развернулась и вышла из кухни, оставив мужа наслаждаться своим иллюзорным триумфом.
— И чипсы захвати! — крикнул он ей вслед, снова припадая к банке. — Только с беконом не бери, ты же знаешь, я их не люблю!
В прихожей было темно и тихо. Ольга подошла к тумбочке, где в плетёной корзинке лежала вся их «мелочёвка». Рука её двигалась уверенно и быстро, словно жила отдельной от разума жизнью. Пальцы нащупали тяжёлую, холодную связку ключей с брелоком в виде маленькой боксерской перчатки — дурацкий подарок его бывших коллег, которым он так гордился. Она крепко сжала металл в ладони, чувствуя, как грани ключей впиваются в кожу, причиняя отрезвляющую боль. Одним движением она сунула связку в глубокий карман своих домашних брюк.
Теперь пути назад не было. Мосты не просто сожжены — они взорваны.
Ольга вернулась на кухню. Сергей сидел к ней спиной, расслабленно откинувшись на стуле и что-то листая в телефоне. Он был абсолютно спокоен, уверенный, что бунт подавлен, а жена пошла исполнять его приказы. Эта тотальная, непробиваемая уверенность в собственной безнаказанности стала последним триггером.
Ольга подошла к нему сзади бесшумно, как тень. Она не испытывала ни страха, ни сомнений, только холодную, звенящую решимость хирурга, удаляющего гангрену. Она резко протянула руку и намертво вцепилась в ворот его чёрной футболки с надписью «Boss». Ткань натянулась, врезаясь ему в горло.
— Эй! Ты чего?! — Сергей поперхнулся пивом, выронил телефон и попытался обернуться, но хватка на его загривке была железной.
Ольга не дала ему опомниться. Используя инерцию его собственного грузного тела, она с силой дернула его на себя и вверх. Стул под ним жалобно скрипнул и завалился набок, с грохотом ударившись об пол. Сергей, потеряв равновесие, неуклюже перебирал ногами, пытаясь встать, но Ольга уже тащила его к выходу из кухни.
— Ты больная?! Отпусти! — заорал он, хватаясь руками за её запястья, пытаясь разжать пальцы. — Ты что творишь, дура?!
Но Ольга словно не слышала его. В ней проснулась какая-то первобытная сила, о существовании которой она и не подозревала. Она тащила его, как нашкодившего кота, который нагадил в тапки. Сергей, несмотря на свои габариты, оказался беспомощным перед этим напором ярости. Он был в мягких домашних тапочках, которые скользили по ламинату, не давая ему упереться.
— Я сказал, отпусти! — визжал он, извиваясь. Его лицо побагровело, глаза выкатились из орбит от шока и унижения. — Я тебе сейчас врежу!
— Попробуй, — процедила Ольга сквозь зубы, не разжимая пальцев. — Только попробуй, и я тебя с лестницы спущу.
Они вывалились в коридор единым, нелепым, барахтающимся клубком. Сергей зацепился ногой за коврик, чуть не упал, но Ольга рывком вздернула его, не давая коснуться пола. Она действовала механически, четко. Свободной рукой она схватила с полки плотную пластиковую папку, где лежали его документы — паспорт, СНИЛС, военный билет. Она всегда держала их там, чтобы он не потерял, «растяпа». Теперь эта забота оборачивалась против него.
— Оля, стой! Ты спятила! — в голосе Сергея наконец прорезался настоящий страх. До него начало доходить, что это не шутка, не воспитательный момент, а финал. — Давай поговорим! Я всё прощу!
Она молча подтащила его к входной двери. Сергей упирался руками в косяки, пытаясь затормозить, его ногти скребли по обоям, оставляя белые полосы. Но Ольга, уперевшись коленом ему в поясницу, с силой толкнула его вперед. Он охнул, его руки соскользнули, и дверь распахнулась.
Холодный воздух подъезда ударил в лицо. Ольга вложила в последний толчок всё своё презрение, всю боль за эти два года, всю накопившуюся усталость.
— Пошел вон! — выдохнула она.
Сергей вылетел на лестничную площадку, не удержался на ногах и рухнул на колени прямо на грязный бетонный пол. Его тапок слетел и ускакал вниз по ступенькам. Он выглядел жалко и нелепо в своих растянутых трениках и футболке, которая теперь была растянута до пупа.
Следом за ним вылетел пакет с документами, шлепнувшись рядом с мусоропроводом.
Сергей, тяжело дыша, поднял голову. В его глазах читалось полное непонимание происходящего. Как так? Его, хозяина жизни, выкинули как мусор?
— Ты… Ты не имеешь права… — прохрипел он, пытаясь подняться. — Это моя квартира… Я тут прописан… Я сейчас полицию вызову…
Ольга стояла в дверном проеме, возвышаясь над ним, как статуя правосудия. Она смотрела на него сверху вниз, и в её взгляде не было ничего, кроме брезгливости.
— Вызывай, — спокойно сказала она. — И маме позвони. Скажи, что едешь в санаторий. К ней домой.
— Оля, открой! Мне холодно! — он попытался сделать шаг к двери, протягивая руку. — Ну хватит, пошутили и хватит! Я замерзну!
Ольга взялась за ручку двери.
— Теперь твоя мама может содержать тебя сама, — громко и четко произнесла она, чтобы слышали соседи, которые наверняка уже прилипли к глазкам. — А я умываю руки. Бюджет закрыт. Финита ля комедия.
Она с силой захлопнула тяжелую металлическую дверь прямо перед его носом.
Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине. Ольга провернула вертушку нижнего замка на два оборота, а затем, достав из кармана связку ключей — и своих, и тех, что отобрала у мужа — закрыла верхний сувальдный замок на все четыре оборота. Лязг ригелей отозвался в её сердце сладкой музыкой освобождения.
С той стороны сразу же раздались глухие удары. Сергей колотил кулаками в дверь, пинал её ногами, что-то орал про суды, про права, про то, что она пожалеет.
— Открой, сука! — донеслось приглушенно. — Я босиком! Тут холодно! Ты за это ответишь!
Ольга прижалась лбом к холодному металлу двери. Она не плакала. Слёз не было. Было только ощущение невероятной, звенящей пустоты, которая начала стремительно заполняться покоем. Она слышала, как он продолжает бушевать, как где-то внизу хлопнула дверь соседей, как кто-то пригрозил вызвать наряд, если «алкаш не заткнется».
Она медленно отошла от двери, посмотрела на пустую прихожую, на его куртку, висящую на вешалке. Завтра она соберет его вещи в мешки для мусора и выставит их за дверь. Или отправит курьером к свекрови за её счёт. Это уже неважно.
Ольга прошла на кухню. Подняла опрокинутый стул. Подняла телефон мужа, который он выронил. Экран треснул, по стеклу змеилась паутина. На заставке стояло фото его машины, которую они продали год назад, чтобы закрыть его долги.
Она положила телефон на стол, взяла недопитую банку пива и вылила содержимое в раковину. Пенистая жидкость с бульканьем ушла в слив.
В квартире было тихо. Впервые за два года это была не тягостная тишина перед бурей, а тишина свободы. Ольга подошла к окну. Внизу, у подъезда, выл ветер, гоняя по асфальту сухие листья. Она знала, что Сергей сейчас спустится вниз, будет звонить матери, жаловаться, проклинать её. Но это уже происходило где-то там, за периметром её новой жизни.
Она глубоко вдохнула и наконец-то почувствовала вкус воздуха. Он был чистым. Без примеси чужого эгоизма…
