— Ну и духота у вас, хоть бы форточку открыла. Спите до обеда, как сурки, а жизнь мимо проходит. И кружка эта почему на столе стоит? Допила — помой, не разводи тараканов. У Максима, между прочим, аллергия на пыль, а у тебя на полке вон слой в палец толщиной.
Светлана Алексеевна вошла в кухню так, словно это она платила ипотеку за эту квартиру, а не её сын с невесткой. Она даже не сняла плащ, просто расстегнула его, всем своим видом показывая, что зашла не чай пить, а раздавать ценные указания. Тяжёлый сладкий запах её духов мгновенно вытеснил аромат свежесваренного кофе, которым Ирина пыталась спасти своё единственное свободное утро за последние две недели.
Ирина медленно сделала глоток, глядя поверх края кружки на свекровь. Суббота должна была стать днём тишины. Максима вызвали на объект, он уехал ещё затемно, и Ирина предвкушала блаженное одиночество, книгу и отсутствие необходимости с кем-то разговаривать. Но в десять утра в дверь позвонили. Настойчиво, требовательно, длинными сериями звонков, которые обычно означают либо пожар, либо визит Светланы Алексеевны.
— Доброе утро, Светлана Алексеевна. И вам здравствовать, — ровно произнесла Ирина, игнорируя выпад про пыль. — Вы, кажется, забыли, что сегодня выходной. У вас что-то случилось? Трубу прорвало? Или ключи потеряли?
— Случилось, — свекровь брезгливо провела пальцем по поверхности кухонного гарнитура, проверяя его на чистоту, и демонстративно отряхнула руку. — Родня у нас случилась. Завтра из Саратова приезжает тётка Галя с мужем и внуком. Будут проездом, на два дня остановятся у меня. А у меня, сама знаешь, окна не мыты с весны, шторы пыльные, да и в ванной плитку надо бы освежить. Я одна не разорвусь, возраст уже не тот по стремянкам скакать.
Она отодвинула стул, но садиться не стала. Вместо этого она упёрлась руками в бока, глядя на невестку, как прораб на нерадивого подсобного рабочего, который посмел устроить перекур в разгар сдачи объекта.
— Так что допивай свой кофе, собирайся, и поехали. Машину твою возьмём, мне ещё продукты надо закупить. Галина любит рыбу заливную, а я с этими сумками таскаться по автобусам не намерена. Максим сказал, ты сегодня свободна, вот и займёшься делом. А то сидишь, лицо опухшее, смотреть страшно. Труд, милочка, он облагораживает.
Ирина поставила кружку на стол. Звук получился чуть громче, чем она планировала — керамика глухо стукнула о дерево. Внутри начинала закипать холодная, колючая злость. Не та истеричная обида, от которой хочется плакать, а тяжелое, свинцовое раздражение взрослого человека, чьи планы рушат с грацией бульдозера.
— Максим сказал? — переспросила она, глядя прямо в глаза свекрови. — Интересно. А Максим не сказал, что я всю неделю работала до девяти вечера, чтобы закрыть квартальный отчёт? И что сегодня я планировала просто лежать и не двигаться?
— Ой, не надо мне тут трудовой героизм изображать, — отмахнулась Светлана Алексеевна, сморщив нос. — В офисе бумажки перекладывать — это не шпалы таскать. Устала она. Я в твои годы на заводе в две смены пахала, потом бежала в садик за детьми, потом стирка, готовка, уборка. И ничего, не развалилась. А вы, молодёжь, совсем изнеженные стали. Чуть что — «я устала», «у меня депрессия». Тряпку в руки возьмёшь — вся усталость как рукой снимется.
Свекровь прошла к окну и решительно распахнула створку настежь. Осенний холодный воздух ворвался в кухню, заставив Ирину поёжиться в тонкой пижаме. Светлана Алексеевна действовала так, будто Ирины здесь вообще не существовало как личности, обладающей правом голоса. Для неё невестка была просто функцией. Бесплатным приложением к свидетельству о браке сына.
— В общем, план такой, — командным тоном продолжила Светлана Алексеевна, не давая вставить и слова. — Сначала едем на рынок, там мясо свежее привезли, надо успеть до обеда, пока всё не разобрали. Потом ко мне. Ты займешься окнами и лоджией, там хлама накопилось — жуть. Разберёшь всё, вымоешь. Потом ванную и туалет прогенералишь. А я пока на кухне буду, холодцом займусь. Мне помощница нужна расторопная, а не сонная муха. Давай, шевелись. Одевайся по-простому, всё равно испачкаешься. Старые джинсы есть? Вот их и напяливай.
Ирина медленно встала из-за стола. Она подошла к окну и закрыла его прямо перед носом у свекрови. Повернула ручку, отсекая шум улицы и поток холодного ветра. Светлана Алексеевна опешила от такой наглости, её брови поползли вверх, а рот приоткрылся для очередной гневной тирады.
— Я никуда не поеду, Светлана Алексеевна, — тихо, но очень чётко произнесла Ирина.
— Что значит — не поедешь? — свекровь даже не сразу поняла смысл сказанного, словно услышала фразу на иностранном языке. — Ты меня плохо слышишь? Галина приезжает! Это сестра моего мужа покойного! Люди уважаемые! Они что, должны в грязь приехать? Ты хочешь меня перед роднёй опозорить? Максим мне обещал, что всё будет готово.
— Максим обещал — вот пусть Максим и моет, — Ирина скрестила руки на груди. — Или вы сами. Или клининг вызовите. Сейчас это недорого стоит, приедут специально обученные люди со своим оборудованием и всё вам отмоют за пару часов. Я могу дать номер телефона.
Лицо Светланы Алексеевны пошло красными пятнами. Она сделала шаг к невестке, сокращая дистанцию до минимума, нарушая личное пространство так грубо, как только могла. От неё пахло не только приторными духами, но и какой-то старой, въевшейся в одежду пылью и агрессией.
— Какой ещё клининг? Деньги на ветер выбрасывать? У меня невестка есть, здоровая кобыла, а я буду чужим людям платить? Ты совсем совесть потеряла? Я к ней по-человечески, приехала, времени своего не пожалела, чтобы забрать, а она мне тут нос воротит!
— У вас есть две дочери, Светлана Алексеевна, — напомнила Ирина, стараясь сохранять ледяное спокойствие, хотя сердце уже начинало биться быстрее от адреналина. — Лена и Катя. Они обе живут в этом городе. Лена вообще в соседнем квартале от вас. Почему вы их не позвали «генералить» квартиру? Это ведь их тётя Галя приезжает.
Свекровь фыркнула, как будто Ирина предложила нечто совершенно абсурдное.
— Придумала тоже! У Леночки двое детей, она крутится как белка в колесе, ей продохнуть некогда. А Катенька только с маникюра, у неё завтра свидание важное, не будет же она руки в хлорке портить. А у тебя что? Детей нет, забот нет, работа — одно название. Тебе всё равно заняться нечем. Так что давай, не зли меня. Я матери Максима помогать прошу, а не прохожей с улицы. Ты в нашу семью вошла, значит, обязана соответствовать и вкладываться. А то привыкла на всём готовом жить. Квартира — сына, машина — сына, а от тебя какой толк?
Ирина смотрела на эту женщину и понимала: диалога не будет. Светлана Алексеевна искренне верила в свою правоту. В её картине мира существовала чёткая иерархия, где невестка находилась где-то между домашним питомцем и бытовой техникой, не имея права на усталость или отказ. Она действительно считала, что беречь нужно своих дочерей, а жену сына можно использовать на износ, потому что «не родная».
Ирина медленно, словно пробуя слова на вкус, повторила про себя последние фразы свекрови. «Здоровая кобыла», «совесть потеряла», «обязана вкладываться». Внутри что-то звонко лопнуло. Это было не терпение, нет. Это лопнула та тонкая плёнка воспитания и приличий, которая годами сдерживала её от того, чтобы высказать этой женщине всё, что накопилось. Ирина посмотрела на свои руки — пальцы слегка подрагивали, но не от страха, а от адреналина, который требовал немедленного действия. Она аккуратно взяла со стола салфетку, вытерла несуществующее пятно и подняла взгляд на Светлану Алексеевну. В глазах невестки больше не было ни уважения, ни попытки сгладить углы. Там был лёд.
— Значит, Катенька бережёт маникюр, а Леночка слишком занята своими детьми, — проговорила Ирина пугающе спокойным тоном. Она сделала шаг вперёд, заставив свекровь инстинктивно отпрянуть. — А я, по-вашему, двужильная? Или у меня на лбу написано «обслуживающий персонал»? Вы, Светлана Алексеевна, кажется, перепутали семью с крепостным правом.
Свекровь набрала воздуха в грудь, её лицо пошло пунцовыми пятнами от возмущения. Как эта девчонка смеет так разговаривать? С ней, матерью мужа!
— Да как у тебя язык поворачивается?! — взвизгнула она, брызгая слюной. — Ты кто такая, чтобы моих дочерей обсуждать? Они — родная кровь! Они матери помогают по любви, а не из-под палки! А ты… Ты пришла в нашу семью на всё готовое! Твоя святая обязанность — угождать нам, чтобы искупить то, что мы тебя приняли! Да если бы не Максим…
— А вот тут стоп, — жестко перебила её Ирина.
Она выпрямилась во весь рост, расправив плечи. Усталость как рукой сняло. Сейчас перед Светланой Алексеевной стояла не заспанная девушка в пижаме, а хозяйка территории, на которую совершили вероломное нападение.
— Думаете, если я ваша невестка, то теперь я стала вашей рабыней? Так вот нет! Я вас разочарую, Светлана Алексеевна! У вас две взрослые дочери, вот они пусть вам и помогают по дому, а у меня есть и свои родители, чтобы им помогать!
— Ну-ка, заткнись!
— Ага! Сейчас вот! И, к вашему сведению, мои родители никогда не позволяли себе приходить ко мне в дом в восемь утра субботы и требовать мыть им полы. Они уважают меня. Слово, которое вам, видимо, незнакомо.
Светлана Алексеевна задохнулась от ярости. Её глаза округлились, напоминая две чайные тарелки. Она схватила со стола полотенце и с силой швырнула его на столешницу.
— Ты… ты дрянь неблагодарная! — заорала она, переходя на фальцет. — Лентяйка! Неряха! Да я Максиму всё расскажу! Я расскажу, как ты мать родную из дома гонишь! Он тебя бросит! Кому ты нужна такая, бракованная? Детей не родила, по хозяйству — ноль! Я найду ему нормальную жену, хозяйственную, которая мне ноги мыть будет и воду пить, а тебя вышвырнем как собаку!
Ирина молча развернулась и пошла в прихожую. Свекровь, не переставая сыпать проклятиями, семенила следом, уверенная, что её слова сейчас возымеют действие, и невестка упадёт в ноги, моля о прощении. Но Ирина подошла к входной двери, решительно повернула замок и распахнула её настежь. С лестничной клетки потянуло запахом сырости и табака.
— Вон, — коротко бросила Ирина, указывая рукой на выход.
Светлана Алексеевна замерла на пороге кухни, не веря своим ушам.
— Что ты сказала? — прошипела она, сузив глаза.
— Я сказала: пошла вон из моей квартиры, — чеканя каждое слово, повторила Ирина. — И пока не научитесь вести себя как человек, а не как надсмотрщик в колонии, ноги вашей здесь не будет.
— Ты не имеешь права! Это квартира моего сына! — взревела свекровь, пытаясь прорваться обратно вглубь коридора, словно собиралась забаррикадироваться в спальне.
Но Ирина преградила ей путь. Она не стала заламывать руки или рыдать. Она просто схватила грузную женщину за локоть — крепко, до побелевших костяшек. Пальцы впились в ткань дешёвого плаща. Светлана Алексеевна попыталась вырваться, замахнулась сумкой, но Ирина, неожиданно для самой себя, проявила силу, которой позавидовал бы грузчик. Она резко развернула свекровь и с силой подтолкнула её к открытой двери.
— Руки убери, хамка! — визжала Светлана Алексеевна, упираясь ногами в коврик. — Я полицию вызову! Я тебя засужу! Ты меня ударила!
— Я вас не била, я выношу мусор, который забыл выйти сам, — холодно отрезала Ирина.
Ещё один резкий толчок — и Светлана Алексеевна вылетела на лестничную площадку, едва удержав равновесие. Она судорожно схватилась за перила, её лицо перекосило от бешенства и унижения.
— Ты пожалеешь! — орала она, размахивая кулаком. — Ты ещё приползёшь ко мне! Максим узнает! Он тебя уничтожит! Я сделаю так, что тебе жизни в этом городе не будет! Тварь!
Ирина смотрела на неё пару секунд. В этих глазах напротив не было ничего человеческого — только уязвлённое самолюбие и желание растоптать, подчинить, сломать. Никакой «материнской заботы», о которой любил говорить Максим, здесь не было и в помине.
— До свидания, Светлана Алексеевна. Привет тёте Гале, — сказала Ирина и с громким, сухим щелчком захлопнула дверь.
Она тут же повернула задвижку ночного сторожа и дважды провернула ключ в верхнем замке. За дверью продолжался ор. Свекровь колотила кулаками по металлу, выкрикивая оскорбления, от которых, казалось, должны были свернуться уши у всех соседей с первого по девятый этаж. Но Ирине было всё равно. Она прислонилась спиной к прохладной поверхности двери, закрыла глаза и глубоко выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись, но впервые за долгое время она чувствовала себя не жертвой, а хозяйкой своей жизни. Тишина в квартире теперь казалась не пугающей, а звеняще чистой, освобождённой от чужой грязи.
Звук проворачиваемого в замке ключа прозвучал как скрежет металла по стеклу — резко, нервно, с ненужной силой, от которой обычно ломаются механизмы. Ирина даже не вздрогнула. Она сидела в гостиной на диване, поджав ноги под себя, и листала ленту новостей в телефоне, хотя ни одна строчка не доходила до её сознания. Она просто ждала. Буря, которая зарождалась утром на кухне, теперь вернулась домой в обличии её мужа.
Дверь распахнулась с таким грохотом, будто её выбивали тараном. Максим влетел в прихожую, даже не пытаясь разуться аккуратно — его ботинки с глухим стуком разлетелись в разные стороны, оставив грязные следы на светлом ламинате. Он был красный, взъерошенный, а на лбу пульсировала вена, готовая вот-вот лопнуть от переполнявшего его бешенства.
— Ты что устроила?! — заорал он с порога, не тратя времени на приветствия. Его голос сорвался на хрип. — Ты совсем головой поехала? Мне мать звонила! Она рыдает, у неё давление двести, она «скорую» вызывать хотела! Ты выгнала её из дома? Собственноручно вытолкала на площадку? Ты хоть понимаешь, что ты натворила, или у тебя совсем совести не осталось?
Ирина медленно отложила телефон экраном вниз. Она не встала навстречу мужу, не съёжилась от страха. Её поза выражала абсолютное, почти неестественное спокойствие, которое бесило Максима ещё больше.
— Не ори, — тихо, но твёрдо произнесла она. — У нас тонкие стены, а соседям совершенно не обязательно знать подробности твоей семейной драмы. Твоя мать жива, здорова, и голос у неё был вполне бодрый, когда она час назад проклинала меня под дверью. Давление у неё поднимается только тогда, когда ей отказывают в прихотях.
Максим подлетел к дивану, нависая над женой. От него пахло холодным уличным воздухом и едким потом раздражения. Он сжал кулаки, словно боролся с желанием ударить что-нибудь, чтобы выпустить пар.
— Прихоти? — прорычал он. — Помощь матери ты называешь прихотью? Она просто попросила тебя помочь! У неё завтра гости, родня приезжает, она хотела, чтобы всё было по-людски! А ты что сделала? Опозорила её! Опозорила меня! Она сказала, ты ей в лицо заявила, что она тебе никто! Что ты её знать не хочешь! Как мне теперь ей в глаза смотреть?
— А ты попробуй смотреть широко открытыми глазами, Максим, — Ирина наконец поднялась с дивана. Она оказалась ниже мужа на голову, но сейчас казалась монолитной скалой. — Твоя мама не просила помощи. Она пришла с разнарядкой. Она приказала мне ехать и мыть ей окна, унитаз и драить полы, потому что твоим сёстрам, видите ли, некогда. Лене надо с детьми сидеть, у Кати маникюр и свидание. А я, по мнению твоей матери, бесплатная рабочая сила, у которой не может быть своих планов, усталости или желаний.
— Ну и что?! — рявкнул Максим, всплеснув руками. — Ну и помыла бы! Что, у тебя руки бы отвалились? Это же семья! Сегодня ты помогла, завтра тебе помогут! Лена с детьми занята, это правда, а Катя ещё молодая, у неё личная жизнь. А ты могла бы проявить уважение! Мать для нас старается, банки крутит, носки вяжет, а ты нос воротишь!
Ирина горько усмехнулась. Эта слепая, фанатичная преданность, вбитая в голову с детства, мешала ему видеть очевидное.
— Для кого «для нас», Максим? — спросила она ледяным тоном. — Эти банки с огурцами она передаёт только тебе. Я их даже не ем. Носки она вяжет тебе. А меня она называет «эта», когда думает, что я не слышу. И про уважение давай не будем. Уважение — это дорога с двусторонним движением. Когда ко мне вламываются в выходной и говорят: «Собирайся, здоровая кобыла, поедешь грязь месить», — это не просьба о помощи. Это поиск прислуги.
— Не смей так про неё говорить! — Максим ударил ладонью по спинке кресла. — Она просто простой человек, она не выбирает выражений, она старой закалки! Она тебе добра желает, хочет, чтобы ты хозяйкой стала нормальной!
— Хозяйкой я стала в своей квартире, Максим, — парировала Ирина. — И именно поэтому я не позволю превращать свой дом в проходной двор, а себя — в поломойку по вызову. Если твоей маме так нужна была помощь, почему она не наняла клининг? Я предложила ей телефон. Но нет, ей нужно было именно унизить меня, ткнуть носом, показать моё место. И знаешь что? Я это место знаю. Оно здесь. На этом диване. С книгой и чашкой чая. А не с тряпкой в квартире женщины, которая меня ненавидит.
Максим замер. Он открывал и закрывал рот, пытаясь найти аргументы, но слова застревали. Логика Ирины была железной, но признать её означало предать ту картину мира, которую мать рисовала ему тридцать лет.
— Ты эгоистка, — выплюнул он наконец, но в голосе уже не было прежнего напора. — Черствая, холодная эгоистка. Мать там сейчас одна, с давлением, плачет, пытается всё успеть к приезду тёти Гали… А ты стоишь тут и философствуешь.
— Отлично, — кивнула Ирина. Она подошла к шкафу в прихожей, достала оттуда ведро, бросила в него резировые перчатки и тряпку из микрофибры. Грохот пластика о паркет заставил Максима вздрогнуть.
— Что это? — тупо спросил он.
— Это твой шанс доказать, что ты хороший сын, — Ирина пнула ведро в сторону мужа. — Раз тебе так жалко маму, раз ты считаешь, что мыть полы перед приездом троюродной родни — это священный долг, то вперёд. Бери ведро, садись в машину и дуй к маме. Помой ей окна, отдрай унитаз, приготовь холодец. Ты же мужчина, сильный, справишься быстрее меня. Или у тебя тоже, как у Катеньки, лапки?
Максим смотрел на синее пластиковое ведро так, будто это была бомба с часовым механизмом.
— Ты… ты предлагаешь мне мыть полы? — переспросил он растерянно.
— Я предлагаю тебе быть последовательным, — жестко ответила Ирина. — Если ты считаешь, что требование твоей матери нормально, то выполни его сам. Это ведь твоя мама. Твоя родня. Твоя «честь семьи». Почему отдуваться за всё должна я? Потому что я женщина? Или потому что я чужая, которую не жалко?
В комнате повисла тишина. Не звенящая, не театральная, а тяжёлая, душная тишина осознания. Максим переводил взгляд с лица жены, на котором не было ни капли раскаяния, на злополучное ведро. В его голове со скрипом проворачивались шестерёнки. Он представил себя с тряпкой, ползающим по квартире матери, выслушивающим её комментарии о том, что он делает всё не так, и вдруг пазл сложился. Он понял, что мать никогда бы не попросила об этом его. И никогда бы не заставила Катю. Для грязной работы был назначен специальный человек. И этот человек только что отказался выполнять свою функцию.
— Она звонила мне пять раз, пока я ехал, — глухо сказал Максим, не поднимая глаз. — Сказала, что ты её чуть ли не избила. Что синяки остались.
— Посмотри на меня, Максим, — Ирина развела руками. — Я похожа на бойца ММА? Я просто выставила её за дверь, когда она начала орать. Если она хочет играть в жертву — пусть играет. Но без меня. И без тебя, если у тебя осталась хоть капля самоуважения. Ты едешь мыть полы или остаёшься дома ужинать? Решай сейчас. Потому что если ты выберешь ведро, обратно можешь не возвращаться.
Максим смотрел на ведро так, словно видел его впервые в жизни. Синий пластик, яркая желтая тряпка, свисающая через край, — эти простые предметы быта вдруг превратились в монумент его собственной слепоте. Он перевел взгляд на Ирину. Она не торжествовала, не улыбалась злорадно. Она просто ждала, скрестив руки на груди, и в её взгляде читалась усталость человека, который готов уйти, если сейчас не услышит правильный ответ. И Максим вдруг отчетливо понял: если он сейчас возьмёт это ведро и поедет к матери, он вернётся в пустую квартиру. Не потому что Ирина устроит истерику и уйдет к маме, а потому что между ними ляжет пропасть презрения, которую уже не засыпать никакими подарками.
Он медленно выдохнул, достал из кармана джинсов телефон и, не говоря ни слова, нажал на вызов. Палец завис над иконкой «Громкая связь», и после секундного колебания Максим активировал динамик. Гудки шли долгие, тягучие, нервные.
— Ну наконец-то! — голос Светланы Алексеевны ворвался в комнату, заполняя собой всё пространство. В нём не было ни следа страданий или гипертонического криза. Там было только нетерпеливое раздражение генерала, чья армия опаздывает на парад. — Вы где едете? Я уже ведро с водой набрала, а вас всё нет. Галина звонила, они уже выехали, завтра в обед будут. Максим, ты слышишь? Заезжайте в магазин, купите ещё майонеза, я забыла.
Максим посмотрел на жену. Ирина не шелохнулась, только бровь чуть приподнялась.
— Мы не едем, мам, — глухо, но чётко произнес он. — И майонез мы покупать не будем.
На том конце повисла пауза. Тяжелая, плотная пауза, в которой, казалось, было слышно, как скрипят от натуги мыслительные процессы Светланы Алексеевны.
— В смысле — не едете? — голос матери упал на октаву ниже, став вкрадчивым и опасным. — У тебя что, машина сломалась? Так такси берите! Я оплачу, так уж и быть. Времени в обрез, Максим!
— Машина исправна, — ответил он, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Просто никто к тебе убираться не приедет. Ни Ирина, ни я. У тебя есть Лена, есть Катя. Звони им. Или вызывай клининг, номер я тебе сейчас скину.
— Ты что несёшь? — взвизгнула трубка. — Какой клининг? Ты хочешь, чтобы чужие люди у меня по квартире шастали? Ты в своём уме? Это всё она, да? Эта змея рядом стоит? Она тебе нашептала? Максим, очнись! Она тебя под каблук загнала! Ты мужик или тряпка? Мать просит помощи, а он мне условия ставит!
Ирина потянулась к пульту от телевизора, но не включила его, а просто переложила с места на место, показывая, что этот разговор её больше не касается. Это была битва Максима.
— Прекрати, — рявкнул Максим так, что динамик телефона на секунду захлебнулся помехами. — Хватит оскорблять мою жену. Ира была права. Ты не помощи просила, ты искала бесплатную прислугу. Ты хоть раз спросила, как у неё дела? Ты хоть раз поздравила её с днём рождения без напоминания? Нет. Ты только требуешь. «Дай», «привези», «сделай».
— Да кто она такая, чтобы я перед ней расшаркивалась?! — Светлану Алексеевну прорвало. Маска благообразной страдалицы слетела окончательно. — Она никто! Голодрана пришлая! Живёт в твоей квартире, жрёт за твой счёт! Я тебя рожала, ночей не спала, а ты меня на эту подстилку променял? Да я её прокляну! Чтоб у неё руки отсохли! Ноги моей у вас не будет, пока она на коленях не приползёт прощения просить!
Максим побелел. Скулы свело судорогой. Он слушал этот поток грязи и не узнавал женщину, которая его вырастила. Или, наоборот, узнавал ту её сторону, которую всегда старался не замечать, оправдывая «сложным характером».
— Ты права, мама, — ледяным тоном произнес он, перебивая поток проклятий. — Ноги твоей здесь не будет. Больше никогда.
— Что?.. — Светлана Алексеевна поперхнулась воздухом.
— Я запрещаю тебе приходить в мой дом, — отчеканил Максим, глядя на телефон, как на ядовитое насекомое. — Ты не уважаешь мою жену — значит, ты не уважаешь меня. Я терпел твои капризы, твои наезды, твоё вечное недовольство. Но называть Иру «подстилкой» я не позволю даже тебе. Забудь этот адрес. И мой номер тоже забудь, пока не научишься разговаривать как нормальный человек, а не как базарная хабалка.
— Да как ты смеешь?! Я мать! Я тебе жизнь дала! Да я… — из трубки полился нечленораздельный визг.
Максим нажал на красную кнопку «Отбой». Экран погас. В комнате стало тихо. Не было ни драмы, ни слёз, ни торжественной музыки. Была только тяжелая, густая тишина разрушенного мира. Отношения, которые тянулись тридцать лет, были разорваны за три минуты. Это было больно, грязно, неправильно, но необходимо, как ампутация пораженной гангреной конечности.
Максим опустился в кресло, закрыв лицо руками. Его плечи опустились, будто на них положили бетонную плиту. Он понимал, что завтра этот разговор станет достоянием всей родни. Тётя Галя, Лена, Катя — все будут знать, что он «предал мать». Телефон будет разрываться от звонков «миротворцев», которые будут стыдить его и требовать извинений. Война только начиналась.
Ирина подошла к нему неслышно. Она не стала обнимать его или говорить «я же говорила». Она просто села на подлокотник кресла и положила руку ему на плечо. Тяжелую, теплую ладонь, которая сейчас была единственным якорем в шторме.
— Хочешь чаю? — спросила она обыденным голосом.
Максим отнял руки от лица. В его глазах была пустота, смешанная с каким-то диким, болезненным облегчением.
— С коньяком, — хрипло ответил он.
— С коньяком так с коньяком, — кивнула Ирина.
Она встала и пошла на кухню. По дороге она нагнулась, подняла синее ведро, бросила внутрь тряпку и унесла его в кладовку. Дверь кладовки закрылась с глухим стуком, ставя точку в истории о субботней генеральной уборке. Родня из Саратова приедет в грязную квартиру, Светлана Алексеевна будет играть роль великомученицы, а в их семье, в их отдельной квартире, сегодня вечером будет пахнуть коньяком, валидолом и свободой. Свободой, за которую пришлось заплатить слишком высокую цену, но которая того стоила…
