Елена вернулась домой в половине восьмого вечера, едва переступив порог, сбросила туфли прямо у входа. День выдался из тех, которые не хочется вспоминать: три переговорных, один скандальный клиент, разлитый в обед кофе на светлую блузку. Она работала менеджером в небольшой логистической компании, и последнюю неделю квартал закрывали в авральном режиме. Голова гудела. Плечи ныли. Хотелось только тишины, горячего душа и дивана.
Они с Никитой снимали эту двушку уже почти два года. Хороший район, удобная планировка, хозяева попались нормальные — не лезут, раз в месяц берут оплату и молчат. Елена с самого начала любила это место именно за то, что здесь они были сами по себе.
Никаких родительских визитов без предупреждения, никаких советов, куда ставить диван. Всё по-своему, всё как договорились. Никита тоже ценил эту отдельность — по крайней мере, так ей казалось.
Она повесила куртку, потёрла висок и направилась в сторону кухни — налить воды, выдохнуть. И тут услышала звуки. Не шум с улицы, не телевизор. Звяканье чашки. Шорох. Кто-то явно сидел на кухне.
Никита ещё не должен был вернуться с работы — он обычно приезжал ближе к девяти. Елена замерла в коридоре, прислушиваясь. Тихо подошла к кухонному проёму и остановилась в дверях.
За столом сидела Наталья Владимировна.
Свекровь устроилась с таким видом, словно пришла к себе домой — спина прямая, нога на ногу, в руках любимая кружка Елены, та самая, с синей надписью, которую Елена привезла из поездки в Питер три года назад. Наталья Владимировна неторопливо пила чай и листала что-то в телефоне.
Елена стояла в дверях, и несколько секунд просто смотрела. Не двигалась. Потом медленно моргнула, будто проверяя, не привиделось ли.
Не привиделось.
— Наталья Владимировна, — произнесла Елена ровным голосом, — добрый вечер. Вы как… сюда попали?
Свекровь подняла голову от телефона без малейшего смущения.
— Никита дал ключи, — сказала она просто, словно это само собой разумелось. — Запасной комплект. Я заехала, думала, вы уже дома. Ну и решила подождать, чай вот поставила.
Елена взялась правой рукой за дверной косяк. Пальцы сжались — не нарочно, само собой.
Никита дал ключи. Никита дал ключи от их квартиры, не спросив её. Не предупредив. Просто взял и отдал.
— Понятно, — сказала Елена после паузы и выдавила что-то похожее на улыбку.
Остаток вечера она просидела с Натальей Владимировной на кухне, изображая гостеприимство. Кивала, когда нужно кивать. Смеялась, когда свекровь рассказывала про соседку по даче. Предложила печенье. Наталья Владимировна ушла около девяти, довольная визитом, с видом человека, который сделал всё правильно.
Елена закрыла за ней дверь, прислонилась к ней спиной и уставилась в потолок.
Через двадцать минут пришёл Никита — весёлый, с пакетом из магазина.
— О, мама была? — сказал он, заглянув на кухню. — Чашку вторую вижу. Хорошо пообщались?
— Никита, — Елена повернулась к нему от плиты, — ты дал ей ключи от нашей квартиры.
— Ну да, — он пожал плечами, выкладывая продукты. — Запасные же лежали без дела. Мало ли что случится, пусть будут у мамы.
— Ты мог бы сначала спросить меня.
— Ну а чего спрашивать-то? Это же моя мама, не чужой человек.
Елена смотрела на него несколько секунд. Потом развернулась и пошла в спальню.
Никита не пошёл следом. Не счёл нужным.
Наверное, именно тогда что-то изменилось. Не резко, не со скандалом — просто тихо сдвинулось, как мебель, которую передвигают ночью. Утром всё стоит не так, и не сразу понимаешь, что именно.
Прошло дня четыре. И на пятый день, в среду, Елена готовила на кухне завтрак — овсянку, быстро, на скорую руку, поглядывая на часы, потому что в девять была планёрка. Никита сидел с кофе, листал новости. За окном было серое ноябрьское утро, дождь стучал по подоконнику.
И тут — звук ключа в замке.
Елена отставила кастрюлю. Никита даже не поднял голову от телефона.
Наталья Владимировна вошла бодро, с большой холщовой сумкой, в пальто, которое ещё не успела расстегнуть.
— Доброе утро! — объявила она с порога. — Никита, ты сегодня не забудь зайти к врачу, я тебе напоминала. Лена, там на рынке хорошая картошка появилась, возьми вечером килограмма три, и огурцы солёные тоже, я видела по хорошей цене. И сметану не забудь, у вас закончилась.
Елена стояла у плиты и смотрела, как свекровь снимает пальто и вешает его на крючок в прихожей.
— Ага, — сказала Елена.
— И вот ещё, — Наталья Владимировна прошла на кухню, — вы вчера что ели на ужин?
— Макароны, — ответил Никита.
— Ну вот, я и говорю, — свекровь покачала головой, — надо нормально готовить. Лена, ты бы сегодня сделала борщ, я вам куриные окорочка принесла, это и вкусно и сытно.
Никита промолчал. Дочитал новость, отпил кофе.
Елена домешала овсянку, переложила в тарелку и ела молча.
Наталья Владимировна ушла через полчаса. Но на следующее утро пришла снова. И послезавтра. Визиты стали регулярными — с утра, когда они только просыпались, когда ещё не было сил улыбаться и делать вид, что всё хорошо. Свекровь входила, как по расписанию, иногда с продуктами, иногда просто так, и всегда — с готовым списком указаний.
Купить то. Приготовить это. Вытереть здесь. Переставить вон то.
Однажды Наталья Владимировна провела пальцем по верхней полке книжного шкафа и посмотрела на кончик пальца с таким выражением, словно нашла улику на месте преступления.
— Пыль, — сказала она коротко.
Никита в этот момент сидел на диване с телефоном. Он поднял глаза, потом снова опустил.
Елена стояла в трёх метрах и смотрела на свою полку. На ту полку, которую она сама купила на распродаже, сама покрасила в белый, сама расставила на ней книги. Пыль там, может, и была — потому что Елена работала пять дней в неделю с девяти до шести, а иногда и дольше, и по выходным у неё были дела помимо вытирания пыли с полок под наблюдением свекрови.
Она не сказала ничего. Взяла тряпку из шкафа под раковиной и вытерла полку.
Через несколько дней Елена попыталась ответить — осторожно, без агрессии, просто дать понять, что замечания не всегда уместны.
— Наталья Владимировна, у меня на работе сейчас загруженный период, так что с готовкой не всегда получается полноценно, — сказала Елена как можно нейтральнее.
— Ну и что, что загруженный, — отозвалась свекровь, — я вот всю жизнь работала и всё успевала. Никите нужно нормально есть, он же мужчина, ему сил надо.
Никита в этот момент намазывал хлеб маслом и молча жевал.
Елена открыла рот, но Никита бросил на неё короткий взгляд — не злой, просто предупреждающий. Мол, не надо. Потом снова уткнулся в тарелку.
Елена закрыла рот.
Вот так это и работало. Свекровь говорила — невестка терпела. Лена пробовала ответить — Никита затыкал. Круг замкнулся, и Елена ходила по нему каждый день.
Недели складывались одна в другую. Елена стала хуже спать — засыпала поздно, потому что мысли не останавливались, просыпалась рано, потому что где-то на краю сознания уже жил этот дурацкий звук ключа в замке. На работе коллеги начали спрашивать, всё ли в порядке — она и сама видела в зеркале, что под глазами залегли тени, которые не уходили даже в выходные.
А выходные — это отдельная история.
Та пятница выдалась особенно тяжёлой. Они сдавали квартальный отчёт, Елена провела за компьютером почти двенадцать часов, вернулась домой после десяти. Никиты уже не было — уехал куда-то с друзьями, предупредил коротким сообщением. Елена поела чего-то наспех, легла и не смогла уснуть ещё часа два — крутилась, смотрела в потолок, считала что-то в голове. Уснула, наверное, около часа ночи. В три проснулась от какого-то уличного шума. Снова засыпала долго.
В субботу утром она лежала в кровати и смотрела в потолок. Никита сопел рядом. Рассвет едва проклёвывался сквозь штору. За окном было тихо, только голуби. Елена думала о том, что единственное, о чём она сейчас мечтает — это проспать до половины одиннадцатого, встать не торопясь, сварить кофе самой, без никого, посидеть в тишине с телефоном. Просто побыть в своей квартире так, как она и должна была быть — тихо, спокойно, без расписания и без ревизий.
Она закрыла глаза.
И тут — звук ключа в замке.
Елена открыла глаза и уставилась в потолок.
Никита повернулся, но не проснулся.
Из прихожей донёсся звук расстёгиваемой молнии на сумке, потом шаги по коридору, потом — бодрый голос Натальи Владимировны:
— Ну что, соня-засоня! Вставайте давайте, сегодня генеральная уборка. Я тряпки принесла, и средство для плитки новое, хорошее.
Елена медленно села на кровати.
Никита всё-таки проснулся, приоткрыл один глаз.
— Мама, рано ещё, — пробормотал он и перевернулся на другой бок.
— Ничего не рано, восемь уже, — отозвалась Наталья Владимировна из коридора. — Лена, ты встаёшь?
Елена сидела на кровати и смотрела на свои руки, сложенные на коленях. В голове было что-то странное — не злость, не растерянность. Что-то, что бывает, когда долго держишь тяжёлое в вытянутых руках и вдруг понимаешь, что больше не можешь. Просто — не можешь.
Она встала, надела тапочки и вышла из спальни.
Наталья Владимировна уже стояла в коридоре с тряпками в руках, деловая и собранная, как человек, у которого есть чёткий план на день.
— Начнём с кухни, потом санузел, потом … — начала свекровь.
— Наталья Владимировна, — перебила её Елена.
Голос у Елены был ровный. Даже слишком ровный, как бывает, когда всё внутри уже решено.
— Я не буду сегодня убираться. У меня выходной. Я хочу спать. Я работала всю неделю, я не высыпаюсь уже несколько недель, и сегодня я хочу остаться в своей квартире в тишине. Пожалуйста, уходите.
Наталья Владимировна смотрела на неё так, словно Елена только что заговорила на иностранном языке.
— То есть как — уходите? — произнесла свекровь медленно.
— Вот так, — сказала Елена. — Уходите, пожалуйста. Я вас не приглашала.
В прихожей стало тихо. Наталья Владимировна смотрела на Елену, потом на тряпки у себя в руках, потом снова на Елену. Что-то в её лице дрогнуло — не горе, скорее что-то вроде оскорблённого изумления. Свекровь молча взяла сумку, сложила тряпки обратно — медленно, с достоинством — и двинулась к выходу.
В этот момент дверь спальни открылась.
Никита увидел мать — расстроенную, с опущенными плечами, с тряпками в сумке.
— Мама, ты чего? — спросил он.
— Лена меня выгнала, — сказала Наталья Владимировна коротко.
Никита поднял взгляд на Елену. И что-то в его лице моментально изменилось — брови сдвинулись, рот сжался.
— Это правда так? — произнёс он.
— Никита, — начала Елена, — она пришла в восемь утра в субботу без звонка, чтобы устроить генеральную уборку в нашей квартире. Я не выспалась, у меня выходной, я попросила её уйти.
— Она моя мать! — Никита повысил голос. — Она хотела помочь!
— Я не просила о помощи.
— Ты никогда ни о чём не просишь! — он говорил уже громко, и голос его звучал с той нехорошей интонацией, когда человек не спорит, а обвиняет. — Ты вообще не ценишь, что она делает! Она приходит, старается, а ты её выгоняешь, как чужую!
— Никита, она приходит каждое утро без предупреждения. Она указывает мне, что готовить, что покупать, что убирать. Это наша квартира, а не её.
— Это и моя квартира тоже! — крикнул он.
— Вот именно — твоя и моя! Не её!
Наталья Владимировна стояла у двери и молчала. Хорошо молчала — с видом человека, которого незаслуженно обидели, но который держится.
Никита сделал шаг к Елене.
— Ты плохая жена, — сказал он. — Нормальная женщина была бы рада, что свекровь помогает. А ты — эгоистка. Тебе всё не так, всё не нравится.
Елена смотрела на него. Потом — не громко, без крика, просто устало и с какой-то окончательностью — произнесла:
— Если твоей маме так хочется командовать, пусть заведёт себе собаку или мужика, а от меня отстанет.
Наталья Владимировна издала короткий звук — не слово, просто звук. Взялась за ручку двери и вышла.
Никита остался стоять в прихожей.
— Ты… — начал он.
— Никита, — перебила его Елена, — я не буду это обсуждать. Не сейчас.
Она прошла мимо него в спальню.
Дальше был скандал — большой, некрасивый, из тех, что не забываются. Никита кричал, что она никогда не любила его мать, что нормальные жёны так себя не ведут, что он не собирается выбирать между матерью и женой, потому что мать — это святое.
Елена отвечала, что она не просит его выбирать между людьми, она просит его защитить их общее пространство. Что ключи нельзя было отдавать без её согласия. Что если человек приходит каждое утро и раздаёт указания — это не помощь, это контроль.
— За что мне любить женщину, которая ведёт себя в нашем доме как хозяйка? — спросила Елена. — Объясни мне.
Никита не объяснил. Он снова заговорил о том, что она эгоистка, что не умеет ценить семью, что его мать желает только добра.
Елена слушала его и понимала, что он не слышит её совсем. Не потому что не может — просто не хочет. Потому что слышать её — значит признать, что он сделал что-то не так. А этого Никита не умел. Никогда не умел.
Елена прошла в спальню. Открыла шкаф. Достала большую дорожную сумку и начала складывать вещи — методично, без спешки. Никита стоял в дверях спальни и смотрел.
— Ты куда? — спросил он.
— Пока не знаю, — ответила Елена. — К маме, наверное.
— Ты серьёзно?
Елена аккуратно сложила свитер. Потом джинсы. Потом косметичку.
— Никита, — сказала она, не оборачиваясь, — ты сейчас можешь сказать одну вещь, и я остановлюсь. Скажи мне, что ты слышишь меня. Что ты понимаешь, что происходит. Что ты готов поговорить по-настоящему — без обвинений, без «моя мать желает добра».
Тишина длилась долго. Елена застегнула молнию на косметичке.
— Ты преувеличиваешь, — сказал наконец Никита.
Елена закрыла сумку. Подняла её с кровати. Прошла мимо мужа в коридор, надела куртку, обулась.
— Ключи от квартиры, — сказала она, — я оставлю у себя. Свои вещи заберу потом.
— Лена, — Никита вышел в коридор, — не делай из этого трагедию.
— Я не делаю, — ответила она. — Это просто граница. Ты её не увидел. Теперь я её обозначаю иначе.
Она вышла.
Мама Елены жила в том же городе, на другом конце, минут сорок на маршрутке. Елена позвонила ей из лифта.
— Мама, я к тебе. Ненадолго. Объясню всё при встрече.
— Конечно, приезжай, я как раз пирог ставлю, — ответила мама, и голос у неё был такой спокойный и привычный.
Елена жила у мамы неделю. Никита звонил на третий день — сначала коротко, сухо, как будто просто проверял. Потом ещё раз, вечером. Елена брала трубку, отвечала, но говорить было особо не о чём, потому что ничего не изменилось. Никита говорил о том, что нужно возвращаться, что глупо так из-за ерунды. Слово «ерунда» Лена отмечала про себя каждый раз.
Через неделю она вернулась. Не потому что всё наладилось — просто нужно было забрать вещи, поговорить нормально, понять, есть ли вообще что сохранять.
Они сидели на кухне вечером. Никита сварил кофе — это был жест, Елена понимала. Маленький, но всё-таки.
— Я не хочу разводиться, — сказал он.
— Я тоже не хотела, — ответила Елена.
— Тогда давай жить нормально.
— Никита, — Елена обхватила кружку двумя руками, — жить нормально — это значит, что ключи от нашей квартиры есть только у нас двоих. Что если твоя мама хочет прийти — она звонит и спрашивает. Что она не приходит без предупреждения. Что когда она начинает раздавать указания, ты её останавливаешь — не я, а ты. Это твоя мать, и это твоя работа.
Никита смотрел в кружку.
— Она обидится, — сказал он.
— Наверное, — согласилась Елена. — Первое время. Но она привыкнет. Все привыкают к границам, если границы держат.
— Ты не понимаешь её. Она просто хочет помогать. Ей одиноко. Хочет быть нужной.
— Никита. — Елена поставила кружку на стол. — Я понимаю, что она хочет помогать. Но то, как она это делает, — это не помощь для меня. Это контроль. И если ты не можешь это признать, то мне непонятно, как мы будем жить дальше.
Никита молчал долго. За окном шумели машины. На плите тихо тикал остывающий чайник.
— Я поговорю с ней, — сказал он наконец.
Голос был не уверенный — скорее усталый. Как у человека, который понимает, что разговор будет непростым, но всё же решается.
— Хорошо, — сказала Елена.
Она не знала, чем это закончится. Честно — не знала. Никита мог поговорить с матерью, и та могла обидеться, устроить сцену, надавить на жалость, и Никита мог снова отступить. Это было вполне возможно.
Елена прокручивала это в голове и думала: если отступит — она уйдёт. По-настоящему уйдёт, не к маме на неделю. Потому что дело было уже не в ключах и не в тряпках для уборки. Дело было в том, видит ли Никита её вообще. Слышит ли.
Разговор с Натальей Владимировной состоялся через два дня. Елены при нём не было — она нарочно ушла к подруге, чтобы не мешать. Вернулась вечером. Никита сидел на кухне с видом человека, который только что прошёл через что-то тяжёлое — плечи опущены, взгляд в стол.
— Ну? — спросила Елена, снимая куртку.
— Она расстроилась, — сказал он. — Говорит, что я выбираю жену против матери.
— А ты что ответил?
— Что это не выбор. Что просто надо по-другому. Что звонить надо заранее.
Елена прошла на кухню, поставила чайник.
— И она согласилась?
— Она ушла молча. Это плохой знак обычно.
— Никита, — Елена обернулась к нему, — ты сделал правильно. Даже если ей сейчас неприятно.
Он поднял глаза.
— Я понимаю, что ты устала, — сказал он. — Я, наверное, не замечал, насколько.
Это не было извинением — не было слова «прости», не было ничего торжественного. Просто фраза. Но за ней стояло что-то, чего не было раньше.
Елена налила воду, достала чашки. Поставила перед ним.
— Чай с чем? — спросила она.
— С чем найдёшь.
Они сидели и пили чай. Не говорили больше ни о матери, ни о ключах. Просто молчали — не то тягостное молчание, которое бывает после ссоры, а другое. Немного усталое, немного осторожное, но не враждебное.
Наталья Владимировна действительно перестала приходить каждое утро. Визиты стали реже — раз в неделю, по воскресеньям, и всегда с предварительным звонком. Елена не знала, надолго ли это. Может, свекровь просто выжидала. Может, обижалась. Может, в какой-то момент попробует снова. Жизнь ведь не разрешается раз и навсегда — она продолжается, и в ней всегда есть следующая глава.
Но в эту субботу утром Елена проснулась в девять, лежала и слушала тишину. Никита спал рядом. За окном было пасмурно, голуби сидели на карнизе. На кухне никого не было. Ключи лежали в ящике прихожей — все комплекты, больше никаких незапланированных визитов.
Елена потянулась, закрыла глаза. Снова уснула. И это — уже само по себе что-то значило.
