— Это говядина или подошва от старого ботинка? — Игорь демонстративно, с натугой пожевал кусок мяса, затем, скривившись, вытащил волокнистый комок изо рта и положил его на край белоснежной тарелки. — Нет, я просто спрашиваю, чтобы понимать. Может, это новый рецепт такой? «Рагу по-спартански», чтобы челюсти тренировать?
Татьяна медленно опустила вилку. Звук металла о фарфор в тишине кухни прозвучал неожиданно громко, почти как выстрел. Она смотрела на мужа, на его подвижный рот, на капельку соуса, застывшую в уголке губ, и чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать тяжелая, густая злость. Это была не истерика, не обида, а именно злость — холодная и расчетливая.
— Я тушила его два с половиной часа, Игорь, — ровно произнесла она, глядя ему прямо в переносицу. — На медленном огне. С травами, которые ты сам выбирал в магазине.
— Значит, дело не во времени, а в руках, — Игорь пожал плечами и снова подцепил вилкой кусок моркови, рассматривая его на свет, словно ювелир, ищущий дефекты в алмазе. — Мама всегда говорит, что к мясу нужен подход. У неё оно почему-то всегда распадается на волокна, тает во рту. А тут… Ну, ты сама попробуй. Это же невозможно жевать. И морковь нарезана слишком крупно. Брусками какими-то. Мама режет тонкой соломкой, тогда она отдает сок и вкус становится насыщеннее. А это — корм.
Он отодвинул тарелку на середину стола, всем своим видом показывая, что трапеза окончена и вердикт вынесен. Татьяна молчала. Она вспоминала, как сегодня после работы неслась в магазин, выбирала самый свежий кусок вырезки, как стояла у плиты, пока ноги гудели от усталости, стараясь сделать ему приятное. И всё это ради того, чтобы сейчас наблюдать эту гримасу брезгливости.
— Ты закончил? — спросила она, не делая попытки убрать тарелку.
— С едой — да. С голодухи не помру, чаю попью с печеньем, — Игорь вздохнул, достал зубочистку и принялся ковыряться в зубах, откинувшись на спинку стула. — Но вообще, Тань, нам надо серьезно поговорить о твоем ведении хозяйства. Я вот смотрю на пол… Вон там, у холодильника. Видишь пятно? Это еще с завтрака, наверное. У мамы на кухне можно операции проводить, такая там стерильность. А у нас вечно какое-то ощущение неопрятности. Крошки, пятна. Женщина же должна создавать уют, а не просто существовать в квартире.
Татьяна встала. Стул скрежетнул ножками по плитке. Она подошла к раковине, взяла мокрое, тяжелое кухонное полотенце, скомкала его в руке. Вода холодила ладонь, приводя мысли в кристальную ясность. Она обернулась. Игорь продолжал сидеть с зубочисткой во рту, уверенный в своей правоте, в своем праве учить и наставлять. В его глазах не было ни капли благодарности, только бесконечная, тупая претензия потребителя, которому предоставили некачественный сервис.
— Что ты встала? — он поднял бровь. — Убери со стола, раз уж мы поели. И про пол не забудь.
В этот момент пружина, сжимавшаяся годами, лопнула. Татьяна размахнулась и с силой швырнула мокрый ком ткани прямо ему в лицо. Полотенце с тяжелым шлепком врезалось в физиономию мужа, сбило зубочистку и сползло на грудь, оставляя на рубашке мокрый след.
Игорь опешил. Он замер, хлопая глазами, и даже рот приоткрыл от изумления. Он ожидал оправданий, извинений, обещаний исправиться — привычного сценария их вечеров. Но мокрая тряпка в лицо в его картину мира не вписывалась.
— Ты что, больная? — просипел он, стряхивая полотенце на пол.
— Если твоя мамочка такая замечательная, то, может, тебе следовало жениться на ней?! А то, ты только и делаешь, что сравниваешь нас, меня и её! Но с меня хватит! Если ты так привязан к своей мамаше, то вали жить к ней и оставь меня в покое!
Она стояла над ним, опираясь руками о стол, и смотрела на него сверху вниз. Впервые за пять лет брака она видела перед собой не любимого мужчину, а капризного, избалованного мальчика, который постарел, но так и не повзрослел.
— Ты чего несешь? — Игорь начал багроветь, поднимаясь со стула. — Я тебе про порядок говорю, про нормальную еду! Я хочу, чтобы у нас было хорошо, как у людей! Мать тебя учит, добра желает, а ты…
— Добра? — перебила Татьяна, и в её улыбке промелькнуло что-то хищное. — Твоя мать желает только одного — чтобы её великовозрастный сынок продолжал думать, что солнце встает только с её разрешения. Ты говоришь, мясо жесткое? А ты сам хоть раз нож в руки брал, чтобы приготовить ужин? Ты знаешь, сколько стоит эта говядина? Ты знаешь, как включается стиральная машина, или думаешь, что рубашки на деревьях растут чистыми и выглаженными?
— Не передергивай! — рявкнул Игорь. — Моя обязанность — деньги зарабатывать. А твоя — дом вести. И если ты не справляешься, имей смелость признать критику, а не кидаться тряпками как истеричка. У мамы, между прочим, тоже работа была, но она отца горячим ужином встречала, а не этим… хрючевом.
Он брезгливо ткнул пальцем в сторону остывающего рагу. Это был тот самый жест, который окончательно сжег мосты. Татьяна почувствовала странное облегчение, будто с плеч упал тяжелый мешок с гнилым картофелем.
— Вон, — тихо сказала она.
— Что? — Игорь не понял. Он думал, скандал только набирает обороты, где они сейчас будут долго выяснять отношения.
— Вон из моей квартиры, — повторила она громче. — Квартира моя, куплена до брака. Ты здесь только прописан временно. Собирай свои вещи и уматывай к той, у кого рагу тает во рту и пол стерильный. Прямо сейчас.
— Ты серьезно? Из-за ужина? — он усмехнулся, но в глазах мелькнул испуг. — Тань, ну не дури. ПМС что ли? Ну пересолила, с кем не бывает, я же просто сказал, чтобы ты в следующий раз…
— Следующего раза не будет, Игорь, — она подошла к двери и распахнула её настежь, впуская в душную кухню прохладу из коридора. — Я подаю на развод. Завтра. А сегодня ты ночуешь у мамы. У неё там уютно, морковка соломкой и никаких злых жен. Давай, вставай. Я не шучу.
Игорь смотрел на неё и понимал, что она действительно не шутит. В её позе не было театральности, не было попытки набить себе цену. Она смотрела на него как на пустое место, как на досадную помеху в интерьере. И это равнодушие ударило его больнее, чем мокрое полотенце.
— Ну и пойду! — он вскочил, опрокинув стул. — Подумаешь! Напугала! Побегаешь еще, поумоляешь вернуться. Кому ты нужна-то будешь, такая нервная? Я к матери поеду, да. Там меня хоть ценят. А ты сиди тут, жри свою подошву в одиночестве.
Он выскочил в коридор, начал греметь обувью, что-то бормоча про неблагодарных баб и испорченную жизнь. Татьяна не пошла его провожать. Она осталась на кухне. Подняла с пола мокрое полотенце, бросила его в стирку. Потом взяла тарелку с нетронутым рагу, подошла к мусорному ведру и, не дрогнув рукой, вывалила содержимое туда.
Дверь хлопнула. Наступила тишина. Татьяна налила себе стакан воды, выпила залпом и впервые за вечер ощутила вкус — вкус свободы. Он был немного горьковатым, но определенно лучше, чем вкус вечного унижения за собственным столом.
Прошла неделя. Неделя, которая для Татьяны стала самым странным и спокойным временем за последние пять лет. Никто не бубнил под ухо, что чашка стоит не ручкой вправо, никто не проводил пальцем по плинтусам в поисках пыли, никто не морщился, глядя на её домашнюю футболку. Квартира наконец-то стала домом, а не казармой строгого режима. Но Татьяна знала, что это лишь затишье перед бурей. Игорь не мог просто исчезнуть, его эго было слишком раздутым, чтобы поместиться в одной лишь маминой квартире.
В среду вечером замок входной двери щелкнул. Татьяна, сидевшая в гостиной с книгой, даже не вздрогнула. Она знала, что он придет. Ключи она еще не отобрала, решив действовать строго по закону и дождаться официальных бумаг, но морально была готова к обороне.
Игорь вошел по-хозяйски, громко топая, будто хотел сразу заявить права на территорию. В руках у него были два увесистых полиэтиленовых пакета, сквозь которые просвечивали пластиковые контейнеры. Он не поздоровался. Прошел прямиком на кухню, с грохотом поставил ношу на стол и только потом обернулся к жене, которая встала в дверном проеме, скрестив руки на груди.
— Ну что, остыла? — спросил он тоном снисходительного родителя, прощающего нашкодившего ребенка. — Я смотрю, с голоду не умерла, но вид у тебя бледный. Небось, на бутербродах сидишь?
— Я прекрасно питаюсь, Игорь, — холодно ответила Татьяна. — Зачем ты пришел? Вещи забрать? Чемоданы в кладовке.
— Не дури, Тань, — он махнул рукой, пропуская её слова мимо ушей. — Я пришел, чтобы дать тебе шанс. И чтобы ты наконец поняла, как должна выглядеть нормальная еда. Мама, святая женщина, переживает за нас. Говорит: «Ну, молодая она, глупая, гонору много, а умения ноль. Надо помочь». Вот, смотри.
Он начал с энтузиазмом фокусника извлекать из пакетов контейнеры. Запахло чесноком, жареным луком и чем-то тяжелым, жирным. Этот запах мгновенно заполнил кухню, вытесняя легкий аромат свежего кофе, который варила Татьяна.
— Вот это — котлеты по-киевски, настоящие, а не те сухари, что ты жаришь. Внутри масло с зеленью, панировка двойная. — Игорь постучал пальцем по крышке. — Вот это — борщ. Цвет видишь? Рубиновый! А у тебя вечно какой-то бурый получается. А здесь — пирожки с капустой, тесто тончайшее, как пух. Мама полдня у плиты стояла, старалась для тебя, дуры.
Он выставил все контейнеры в ряд, образовав на столе баррикаду из маминой кулинарии.
— Садись, — скомандовал он, пододвигая стул. — Будем проводить дегустацию. Я хочу, чтобы ты попробовала и запомнила вкус. Это эталон. Вот когда научишься так готовить, тогда и поговорим о твоем возвращении в статус нормальной жены. Я готов закрыть глаза на твою выходку с полотенцем, если увижу прогресс.
Татьяна подошла к столу. Она смотрела на эти контейнеры, запотевшие изнутри от жира, и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Не от еды — Галина Ивановна действительно готовила неплохо, хоть и слишком жирно, — а от самой ситуации. Муж пришел к ней в дом не с цветами, не с извинениями, а с судками от мамы, чтобы снова ткнуть её носом, как щенка.
— Ты серьезно думаешь, что я буду это есть? — тихо спросила она.
— А что, корона упадет? — усмехнулся Игорь, открывая крышку с котлетами. Запах ударил в нос с новой силой. — Это домашняя еда, сделанная с любовью. Ешь давай, учись. Я же для нас стараюсь. Мне надоело давиться твоими экспериментами. Я хочу приходить домой и вкусно жрать, понятно тебе?
Татьяна молча взяла открытый контейнер с котлетами. Они лежали там, лоснящиеся от масла, плотные, идеально овальные.
— Спасибо за мастер-класс, — сказала она совершенно бесцветным голосом.
Она развернулась и сделала два шага к мусорному ведру под раковиной. Нажала ногой на педаль. Крышка ведра поднялась.
— Эй, ты че делаешь? — Игорь дернулся, но не успел встать.
Татьяна перевернула контейнер. Четыре «идеальные» котлеты с глухим, влажным шлепком упали в мусорный пакет, прямо поверх картофельных очистков.
— Ты совсем охренела?! — взревел Игорь, вскакивая со стула. Его лицо мгновенно пошло красными пятнами. — Это мама готовила! Это продукты!
Татьяна не ответила. Она спокойно взяла следующий контейнер — с пирожками. Открыла крышку.
— Не смей! — заорал он, бросаясь к ней, но остановился, наткнувшись на её взгляд. В нем было столько ледяного презрения, что его запал на секунду споткнулся.
— Я не помойка для вашей «любви», Игорь, — отчетливо произнесла она и вытряхнула пирожки в ведро. — И эта квартира — не филиал кухни твоей мамы. Если тебе так нравится, как она готовит — ешь там. Живи там. Спи там. А здесь этим вонять не будет.
Она взяла банку с борщом.
— Только попробуй, — прошипел он, сжимая кулаки. — Я тебе этот борщ на голову надену.
— Попробуй, — она смотрела ему прямо в глаза, держа банку над ведром. — И тогда заявление в полицию пойдет следом за заявлением о разводе. А борщ… Извини, в унитаз. Боюсь, пакет протечет.
Она прошла мимо него в туалет, неся банку как трофей. Игорь стоял посреди кухни, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Он слышал звук спускаемой воды и понимал, что вместе с этим звуком в канализацию уходит не просто суп, а весь его авторитет, вся его уверенность в том, что он — главный, а она — должна подчиняться и благодарить.
Татьяна вернулась с пустой банкой и швырнула её в пакет с пустыми контейнерами, который Игорь принес.
— Забирай свою тару, — сказала она. — И передай маме, что её стряпня здесь никому не нужна. Как и её советы. Как и её сын.
— Ты пожалеешь, — просипел Игорь. Его трясло от бешенства. Он никогда не видел её такой. Раньше она плакала, обижалась, пыталась угодить. А эта новая Татьяна была непробиваема. — Ты сдохнешь тут одна, никому не нужная, сухая стерва. Ты даже котлету пожарить не можешь!
— Зато я могу выставить мусор за дверь, — парировала она. — Вон отсюда. И забери свои лотки, пока я их тебе в карманы не распихала.
Игорь сгреб пустые, жирные контейнеры, сунул их в пакет. Он хотел ударить, хотел разбить что-нибудь, но страх перед её спокойствием сковывал его. Он чувствовал себя оплеванным. Его «благородный жест» был растоптан.
— Дура, — выплюнул он, уже стоя в дверях. — Какая же ты дура. Мама была права. Тебя лечить надо.
— Дверь закрой с той стороны, — бросила Татьяна, отворачиваясь к окну.
Когда замок щелкнул, она открыла форточку настежь. Холодный уличный воздух ворвался в кухню, смешиваясь с остатками запаха жареного лука. Татьяна глубоко вдохнула, пытаясь вытравить из легких этот душный аромат чужой навязчивой заботы. Руки у неё немного дрожали, но она знала: самое страшное уже позади. Она перестала бояться быть «плохой». И это ощущение было вкуснее любых маминых котлет.
Срок, отведенный законом на «примирение сторон», истекал через три дня. Этот месяц тянулся для Татьяны как густая, липкая патока, отравляя само существование. Она знала, что Игорь не успокоится. Его молчание после инцидента с котлетами было обманчивым, как затишье перед ураганом. Он копил яд, переваривал обиду и, судя по всему, получал новые инструкции в штабе у мамы.
В пятницу вечером дождь хлестал в окна, размывая огни уличных фонарей в мутные пятна. Замок входной двери лязгнул резко и грубо. Игорь не просто открыл дверь — он ввалился в квартиру, принеся с собой запах сырости, дешевого коньяка и агрессивного, взвинченного отчаяния.
Он не стал разуваться. Прямо в грязных ботинках, оставляя на светлом ламинате черные, жирные следы уличной грязи, он прошел в гостиную, где Татьяна складывала выстиранное белье. Это был вызов. Мелкий, пакостный бунт, призванный показать, кто здесь хозяин, несмотря на документы о собственности.
— Ну что, сидишь? — хрипло спросил он, нависая над ней. Его галстук был сбит набок, лицо лоснилось, а глаза, обычно блеклые и водянистые, сейчас горели нездоровым, лихорадочным блеском. — Уют наводишь? Для кого стараешься? Для следующего дурака?
Татьяна аккуратно положила стопку полотенец на диван и выпрямилась. Она не отступила ни на шаг, хотя от мужа разило перегаром и плохо скрываемой ненавистью.
— Я стараюсь для себя, Игорь. Тебе это понятие незнакомо, я знаю. Ты всю жизнь стараешься для мамы.
— Заткнись! — рявкнул он, и слюна брызнула изо рта. — Не смей трогать мать своим поганым языком! Ты ей в подметки не годишься! Ты посмотри на себя! Кто ты такая? Офисный планктон, серая мышь! Тридцать лет, а уже глаза пустые, как у дохлой рыбы. Ни тепла от тебя, ни ласки. Приходишь домой — как в морг попадаешь.
Он начал расхаживать по комнате, пиная попадающиеся под ноги предметы. Журнальный столик отлетел в сторону, глухо ударившись о стену. Игорь распалял сам себя, его голос становился всё громче, визгливее, заполняя собой всё пространство квартиры.
— Я мужик! Мне внимание нужно! Мне нужно, чтобы меня ждали, чтобы в рот заглядывали! А ты? «Помой пол», «вынеси мусор», «где твоя зарплата». Ты меня кастрировала морально своими претензиями! Мама сразу сказала: «Игорёк, она тебя высосет и выкинет». И вот, пожалуйста! Выкидываешь!
— Я тебя не выкидываю, — голос Татьяны был пугающе спокойным, контрастируя с его истерикой. — Я возвращаю тебя производителю. Ты бракованный, Игорь. В тебе функции мужа не прошиты. Только функция сыночка.
Эти слова подействовали на него как красная тряпка. Он подскочил к ней вплотную, так близко, что она почувствовала жар его тяжелого дыхания. Его лицо исказилось злобой, кулаки сжались до побеления костяшек.
— Да кому ты нужна будешь, бракованная?! — заорал он ей прямо в лицо, пытаясь задавить, унизить, раздавить её самооценку. — Ты думаешь, очередь выстроится? Да мужикам нормальным нужна баба домашняя, уютная, покладистая! Как мама! Чтобы пирогами пахло, а не твоими амбициями! Ты останешься одна, слышишь? Будешь выть на стены в своей стерильной квартире! Ты холодная, фригидная стерва! Я пять лет терпел твою деревянность, думал, отогрею, а ты — ледышка!
Татьяна смотрела на него и видела не грозного мужчину, а обиженного ребенка, у которого отобрали игрушку. Вся его агрессия была лишь ширмой, за которой прятался страх. Страх ответственности, страх взрослой жизни.
— Знаешь, в чем твоя проблема, Игорь? — тихо спросила она, глядя ему прямо в налитые кровью глаза. — Ты ищешь не женщину. Ты ищешь вторую мамку, которая будет подтирать тебе сопли и говорить, какой ты гениальный, пока ты лежишь на диване и чешешь пузо. Ты не хочешь партнера. Ты хочешь прислугу с функцией секса. Но твоя мама забыла тебе сказать одну вещь: крепостное право отменили. И я не нанималась быть аниматором для великовозрастного инфантила.
— Да я… Да я зарабатываю! — взвизгнул он, но аргумент прозвучал жалко. — Я семью содержал!
— Ты содержал только свои иллюзии, — жестко оборвала его Татьяна. — Ты три года не мог починить кран в ванной, потому что «мама сказала вызвать мастера». Ты ни разу не спросил, откуда берутся деньги на отпуск, потому что считал, что это само собой разумеется. Ты — паразит, Игорь. Ты живешь за счет чужой энергии. Сначала маминой, потом моей. Но моя батарейка села. Ищи новую жертву.
Игорь задохнулся от возмущения. Правда, голая и неприкрытая, ударила его сильнее пощечины. Он замахнулся, будто хотел ударить кулаком в стену, но вместо этого с силой пнул корзину с бельем. Белоснежные простыни вывалились на грязный пол, прямо в следы его ботинок.
— Тварь! — выплюнул он. — Неблагодарная тварь! Я ухожу! Но ты запомни этот день! Ты приползешь ко мне! Приползешь к моей матери и будешь умолять простить! А мы на тебя даже не посмотрим!
— Ключи, — коротко сказала Татьяна, протянув руку ладонью вверх.
— Что? — он опешил.
— Ключи от квартиры. Положи на тумбочку. Сейчас. И уходи. Разговор окончен.
Игорь посмотрел на её ладонь, потом на её лицо, на котором не дрогнул ни один мускул. В этот момент он понял, что проиграл. Его крики, его угрозы, его мамины цитаты — всё это разбилось о её ледяное безразличие. Он был для неё не врагом, не любимым, а просто досадным недоразумением, мусором, который нужно убрать.
Он полез в карман, достал связку ключей и с силой швырнул их на пол. Металл звонко ударился о ламинат и отлетел под шкаф.
— Подавись! — крикнул он, разворачиваясь. — Живи со своими ключами! А я найду ту, которая будет мне ноги мыть!
Он вылетел в прихожую. Татьяна слышала, как он с грохотом открыл дверь, как ударил ногой по косяку, вымещая злость на неживом предмете. Дверь захлопнулась так, что задрожали стены.
Татьяна постояла минуту, слушая тишину. Потом подошла к разбросанному белью. Подняла простыню, на которой отпечатался грязный след от его ботинка. Это было символично. Он наследил в её жизни, испоганил чистое, но это было пятно, которое можно отстирать. А вот его душу отстирать было уже невозможно — она пропиталась маминым ядом навсегда.
Она не стала плакать. Она чувствовала лишь брезгливость и странную, звенящую пустоту там, где раньше было терпение. Завтра она сменит личинку замка. Просто на всякий случай. Потому что такие, как Игорь, никогда не уходят достойно. Они всегда возвращаются, чтобы нагадить под дверью.
Слесарь, коренастый мужичок в промасленном комбинезоне, собрал инструменты в ящик, щелкнул замками чемоданчика и вопросительно посмотрел на Татьяну. Она молча протянула ему купюры. Работа была сделана быстро и, главное, вовремя. Едва за мастером закрылась дверь лифта, как на лестничной клетке послышались тяжелые, шаркающие шаги. Татьяна знала эту походку. Так ходит человек, уверенный, что весь мир ему должен. Она мягко прикрыла новую, усиленную дверь и повернула вертушку ночной задвижки. Металлический штырь вошел в паз с глухим, надежным звуком, похожим на звук затвора.
Снаружи завозились. Ключ царапнул металл, пытаясь найти привычное отверстие, но наткнулся на глухую оборону новой личинки. Снова скрежет, более настойчивый, нервный. Потом тишина на пару секунд — момент осознания. И следом — яростный удар кулаком в полотно.
— Танька! Ты что, замки сменила? — голос Игоря звучал приглушенно, но в нем уже клокотала истерика. — А ну открывай! Я домой пришел!
Татьяна подошла к двери вплотную. Она не смотрела в глазок, ей не нужно было видеть его перекошенное лицо, чтобы представить эту гримасу обиженного ребенка, у которого отобрали конфету. Она прислонилась лбом к холодному металлу двери и ощутила странное, почти физическое наслаждение от того, что между ними теперь есть непреодолимая преграда.
— У тебя нет здесь дома, Игорь, — громко и четко произнесла она. — Твой дом там, где тебе нарезают морковку соломкой.
— Ты не имеешь права! — заорал он, и дверь содрогнулась от удара ногой. — Мы еще не разведены! Это совместное жилье! Я милицию вызову! Я МЧС вызову, скажу, что ты там сдохла! Открывай, сука!
— Вызывай кого хочешь, — Татьяна усмехнулась, хотя губы оставались холодными. — Документы на квартиру на моем имени. Куплена за три года до встречи с тобой. Ты здесь никто, Игорь. Просто прописанный жилец, которого выписали по суду. Повестка придет тебе по месту прописки, то есть к маме.
— Ах ты тварь расчетливая… — зашипел он. Слышно было, как он тяжело дышит, прижавшись к двери с той стороны. — Ты всё спланировала! Ты специально меня провоцировала, чтобы выгнать! Я столько вложил в эту квартиру! Я… я обои клеил в коридоре! Я люстру вешал!
— Люстру вешал твой отец, Игорь. Ты только стул держал и ныл, что у тебя шея затекла, — напомнила Татьяна, разглядывая свои ногти. — А обои… Можешь оторвать кусок в коридоре, если дотянешься через дверь. Это всё, что ты получишь.
— Верни мне мои вещи! — он сменил тактику, переходя на визг. — Там мой ноутбук! Моя зимняя куртка! Кофеварка! Кофеварку мама дарила, это подарок! Ты не имеешь права присваивать чужое имущество, воровка!
— Твои шмотки в черных мешках у консьержки внизу. Я вынесла их час назад. И кофеварку твою ненаглядную тоже. Ту самую, которая варит только помои, как и всё, к чему прикасается твоя семейка. Иди и забирай, пока бомжи не растащили.
За дверью наступила пауза. Игорь переваривал информацию. Он понял, что его обыграли. Его выставили за порог как нашкодившего кота, лишив даже возможности устроить финальный разгром внутри квартиры. Осознание собственного бессилия сорвало ему последние тормоза.
— Да чтоб ты сдохла в этой квартире одна! — взревел он так, что, наверное, слышно было на первом этаже. — Ты никому не нужна! Ты пустая! Ты даже родить не смогла, потому что природа знает — таким, как ты, размножаться нельзя! Мама говорила, что ты порченая! Я тебя терпел из жалости!
Татьяна закрыла глаза. Эти слова должны были ранить, должны были заставить её рыдать, сползая по стенке, но они отскакивали от неё, как горох от брони. Она вдруг поняла, что слышит не мужчину, не мужа, а просто злобный шум. Как шум перфоратора у соседей, как визг тормозов. Неприятно, но не смертельно.
— Игорь, — перебила она его поток проклятий. Голос её был спокойным, страшным в своей обыденности. — Уходи. Иди к маме. Она тебя пожалеет, даст пирожок, скажет, что ты самый лучший. А я устала. Я хочу принять ванну и смыть с себя эти пять лет грязи.
— Я тебя уничтожу! Я на работе всем расскажу, какая ты шлюха! Я тебе жизни не дам! — он начал колотить в дверь обеими руками и ногами, теряя человеческий облик. — Ты будешь ползать на коленях! Ты еще пожалеешь, что связалась со мной!
— Я уже пожалела. Пять лет назад, в ЗАГСе. Но сегодня я исправляю ошибку.
С той стороны послышался глухой удар, будто он ударил головой о косяк, и звук плевка.
— Тьфу на тебя! Живи со своим евроремонтом! Грейся об батареи! А у меня семья есть, настоящая, где любят! А ты… ты просто функция! Сломанная стиральная машина!
Шаги загрохотали вниз по лестнице. Он бежал, продолжая выкрикивать оскорбления, его голос эхом разносился по бетонному колодцу подъезда, отражаясь от стен матом и грязью. «Недотепа!», «Уродина!», «Маменькин сынок тебе не пара, да?!».
Татьяна слушала, как удаляется этот ураган бессильной злобы. Хлопнула тяжелая дверь подъезда, отсекая вопли. Наступила тишина. Абсолютная, густая тишина. Никто не бубнил, не чавкал, не критиковал.
Она отошла от двери, прошла на кухню. На столе не было ни грязной посуды, ни жирных контейнеров. Она провела ладонью по чистой поверхности стола. Взгляд упал на то место, где раньше сидел он и ковырялся в тарелке. Теперь там было пусто.
Татьяна подошла к окну. Внизу, под желтым светом фонаря, фигура мужчины пинала мусорный бак. Потом он схватил черные мешки, валявшиеся у входа, и, сгибаясь под их тяжестью, побрел прочь, в темноту, туда, где живет его идеальная мама.
— Всё, — сказала Татьяна вслух.
Она задернула штору. Не потому что боялась, что он увидит, а потому что спектакль был окончен. Актеры ушли, зрители разошлись. Она осталась одна в своем доме, который впервые за долгое время принадлежал только ей. И это одиночество было самым прекрасным чувством на свете. Она была свободна. От двух тиранов сразу. От сравнений. От чужих ожиданий.
Татьяна пошла в ванную, включила воду на полную мощь. Шум воды заглушил последние отголоски скандала в голове. Жизнь только начиналась, и в этой новой жизни рагу будет таким, каким его приготовит она, а пол будет чистым ровно настолько, насколько ей самой захочется…
