— Это и моя квартира по закону, я никуда не пойду! — звонкий, пронзительный голос дочери вонзился в тишину гостиной, словно зазубренное лезвие.
Марина стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди, и в её позе было столько вызывающей уверенности, что я невольно сделала шаг назад. На её лице не было и тени смущения — только холодный, расчетливый гнев человека, чьи права внезапно попытались оспорить.
Сергей, мой муж, тяжело опустился в старое кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом. Он выглядел постаревшим на десять лет за одну эту минуту.
— Мариша, при чем тут закон? — его голос прозвучал глухо и устало. — Мы же говорим о семье. О том, что тебе двадцать пять, у тебя отличная работа, и нам с мамой… нам тоже хочется пожить для себя.
— «Пожить для себя»? — Марина ядовито усмехнулась, вскинув идеально выщипанную бровь. — Какое интересное определение для желания выставить собственного ребенка на улицу. Мам, ты тоже так считаешь?
Я отвела взгляд, разглядывая узор на ковре, который мы покупали еще к её первому классу.
— Мы не выставляем тебя на улицу, доченька. Мы просто предложили начать самостоятельную жизнь. Ты ведь сама говорила, что тебе тесно, что мы мешаем твоим созвонам…
— Вот именно! — перебила она, всплеснув руками. — Вы мешаете. Вы перекладываете мои вещи, вы шумите, когда я работаю. Но это не значит, что я должна выбрасывать пятьдесят тысяч в месяц за аренду чужого клоповника, когда у меня есть доля в этой квартире! Это экономическое самоубийство.
Она развернулась на каблуках и скрылась в своей комнате, с грохотом захлопнув дверь. В воздухе остался лишь аромат её дорогого парфюма — тяжелый, приторный запах успеха, который мы так старательно взращивали все эти годы.
Мы с Сергеем остались одни в гнетущей тишине. На кухне свистел чайник, но никто не двигался. Казалось, если мы сейчас встанем, то хрупкое равновесие нашего мира окончательно рассыплется в прах.
— Доля, — прошептал Сергей, глядя в пустоту. — Она вспомнила про долю. Лен, вспомни, как мы радовались, когда приватизировали квартиру и включили её в документы? Думали, обеспечиваем будущее ребенку.
Я присела на край дивана, чувствуя, как внутри разливается холодная горечь.
— Мы хотели как лучше, Сереж. Чтобы у неё был старт. Чтобы не так, как у нас — по общагам да по съемным углам с тараканами.
— Ну вот, старт удался, — муж горько усмехнулся. — Она стартовала прямо нам на голову.
В памяти всплывали картины из прошлого. Вот маленькая Маришка в белоснежных бантах — мы отдали последние деньги, чтобы купить ей туфли «как у принцессы» к первому сентября. Вот она на выпускном в платье, за которое я выплачивала кредит полгода, отказывая себе даже в лишней паре колготок. Мы гордились, что у нашей девочки всё самое лучшее: лучшие репетиторы, лучший ноутбук, поездки в языковые лагеря.
— Ты помнишь, что она сказала, когда получила первую зарплату в своем IT-агентстве? — спросила я.
— Помню, — кивнул Сергей. — Она сказала: «Теперь я смогу накопить на Теслу». Я тогда еще пошутил, мол, а на квартиру? А она ответила, что квартира — это пассив, а машина — статус.
— Мы сами это создали, — я закрыла лицо руками. — Мы внушали ей, что она особенная. Что она заслуживает комфорта. И вот теперь её комфорт — это мы, приставленные к ней в качестве обслуживающего персонала.
Сергей вдруг выпрямился, и в его глазах блеснула решимость, которой я не видела уже давно.
— Знаешь что, Лена? Если она хочет жить по закону и расчету, пусть живет. Но по нашим правилам. Раз мы сожители в коммуналке, значит, и отношения будут соответствующими.
— Что ты задумал?
— «Методику мягкого вытеснения», — отчеканил он. — Пора птенцу почувствовать, что гнездо стало не только тесным, но и крайне неуютным.
Операция «Самостоятельность» началась в понедельник. Обычно я вставала в шесть утра, чтобы приготовить завтрак на всю семью: Сергею — кашу, Марине — свежевыжатый сок, тосты с авокадо и вареное яйцо «в мешочек».
В это утро я проспала до восьми. Проснулась от того, что Марина нетерпеливо барабанила в дверь нашей спальни.
— Мам! — кричала она. — Ты время видела? У меня через двадцать минут встреча в Zoom, а в холодильнике шаром покати! Где мой завтрак?
Я сладко потянулась и вышла в коридор в старом, застиранном халате.
— Доброе утро, Мариночка. Завтрака нет. Я решила, что с сегодняшнего дня каждый заботится о себе сам.
Дочь замерла, её глаза округлились от искреннего изумления.
— В смысле? Ты заболела?
— Нет, я просто устала, — я прошла мимо неё на кухню и налила себе кофе. — Мы с папой решили пересмотреть наш бюджет. Теперь мы покупаем продукты только на двоих. Твоя полка в холодильнике — нижняя. Она пока пустая, так что тебе стоит зайти в магазин после работы.
— Это шутка такая? — Марина зашла на кухню, нервно поправляя волосы. — У меня нет времени на магазины! У меня дедлайны!
— У нас тоже дела, — подал голос Сергей, заходя в кухню. — Кстати, Марина, вот список коммунальных платежей. Твоя доля — ровно одна треть. И за интернет, раз уж ты им пользуешься для работы в десять раз больше нашего, будешь платить половину. Деньги переведи мне на карту до вечера.
Марина смотрела на нас так, словно мы внезапно заговорили на древнегреческом.
— Вы серьезно? — она сорвалась на крик. — Вы требуете с меня деньги за коммуналку в собственном доме?
— В «нашей общей квартире по закону», — поправил её Сергей, не отрываясь от газеты. — Сособственники несут бремя содержания имущества солидарно. Глава тридцать пятая Гражданского кодекса, если не ошибаюсь. Ты же любишь закон?
Дочь фыркнула, схватила сумочку и выскочила из квартиры, даже не выпив воды. Дверь захлопнулась с такой силой, что в серванте звякнул хрусталь.
Вечер принес новые испытания. К Марине пришел её молодой человек — Вадим. Тихий парень в очках, который всегда старался проскользнуть в её комнату незамеченным. Обычно мы в такие вечера сидели в спальне, включив телевизор на минимальную громкость, чтобы «не смущать молодых».
Сегодня сценарий изменился.
Когда из комнаты дочери донеслись звуки музыки, Сергей взял пылесос.
— Сереж, может не надо? — шепнула я, хотя сердце ликовало от его решимости.
— Надо, Лена. У нас генеральная уборка.
Рев пылесоса ворвался в квартиру, перекрывая лаунж-музыку из комнаты Марины. Через пять минут дверь распахнулась.
— Папа! — Марина стояла на пороге, за её спиной виднелся растерянный Вадим. — Ты что творишь? Мы фильм смотрим!
Сергей выключил аппарат и с невинным видом посмотрел на дочь.
— Убираюсь, дочка. В будни некогда было. А Вадиму привет. Кстати, Вадим, ты не против скинуться на бытовую химию? Ты тут часто бываешь, руки моешь, воду тратишь. Нам с мамой накладно.
Вадим покраснел до корней волос.
— Я… да, конечно, сколько нужно? — пробормотал он, лихорадочно вытаскивая кошелек.
— Папа, прекрати позорить меня! — взвизгнула Марина. — Вадим, пойдем отсюда. Здесь просто невозможно находиться!
Они ушли. Я видела в окно, как они стояли у подъезда и Марина что-то яростно доказывала Вадиму, размахивая руками.
— Думаешь, подействует? — спросила я, прижимаясь к плечу мужа.
— Не знаю, — вздохнул он. — Она очень упрямая. В нас пошла.
Прошло две недели. Наша жизнь превратилась в поле боя без правил. Марина перестала с нами разговаривать. Она демонстративно покупала готовую еду в контейнерах, съедала её в своей комнате, а грязную посуду оставляла в раковине.
В один из вечеров я зашла в ванную и увидела гору её нестиранных вещей. Рука сама потянулась загрузить их в машинку, но я одернула себя.
«Нет, Лена. Держись. Ты не служанка».
В субботу Марина вышла из своей комнаты, когда мы с Сергеем собирались в театр. На ней был помятый костюм, а под глазами залегли тени.
— Слушайте, — начала она, и её голос уже не был таким уверенным. — Что происходит? Почему в доме нет чистого постельного белья? Почему порошок закончился? Почему вы ведете себя так, будто я вам враг?
Сергей медленно завязывал галстук перед зеркалом.
— Мы ведем себя так, будто ты — взрослый человек, живущий в коммунальной квартире. Разве не этого ты хотела? Свободы и соблюдения закона?
— Я хотела нормальной семьи! — выкрикнула она, и в её глазах блеснули слезы. — Чтобы мама пекла блины, чтобы мы смотрели кино вместе…
— Мы тоже этого хотели, — я подошла к ней и попыталась взять за руку, но она отпрянула. — Но в семье есть не только права, Марина. Есть еще и обязанности. И уважение к чужому пространству. Ты хочешь жить здесь бесплатно, не вкладываясь ни трудом, ни душой, и при этом диктовать нам, когда нам пылесосить или дышать. Это не семья. Это паразитизм.
— Я не паразит! — она топнула ногой. — Я работаю по двенадцать часов в сутки! Я создаю будущее!
— Своё будущее, — уточнил Сергей. — Не наше. Наше будущее — это спокойная старость. И в этой квартире, которую мы заработали своим горбом, мы имеем право на покой.
Марина долго молчала, закусив губу.
— Значит, это ультиматум? — тихо спросила она. — Или я становлюсь вашей прислугой, или ухожу?
— Нет, — я покачала горой. — Или мы живем как три взрослых партнера, разделяя все тяготы быта поровну, или ты находишь место, где правила будут устанавливать другие люди за твои деньги.
Она ничего не ответила и ушла к себе.
Через три дня, вернувшись с работы, я обнаружила, что в квартире подозрительно тихо. В прихожей не было кроссовок Марины.
На кухонном столе лежал листок бумаги, прижатый солонкой.
«Я сняла квартиру. Недалеко от офиса. Вадим помог с переездом. Вещи заберу в выходные. Ключи оставлю на тумбочке».
Я села на стул, чувствуя, как по щекам ползут слезы. С одной стороны, навалилось невероятное облегчение — больше не нужно было воевать в собственном доме. С другой — сердце разрывалось от боли. Мы победили, но какой ценой?
Вечером пришел Сергей. Прочитав записку, он долго стоял у окна, не зажигая свет.
— Вот и всё, — сказал он наконец. — Птица вылетела.
— Сереж, а если она нас теперь возненавидит? — всхлипнула я. — Если никогда не простит?
Он подошел и крепко обнял меня.
— Простит. Когда сама родит ребенка и отдаст ему всё до последней капли. Только тогда поймет. А сейчас… сейчас нам нужно просто научиться жить заново. Вдвоем.
Прошел месяц.
Квартира стала непривычно просторной. Мы снова начали готовить вместе, смотреть фильмы на полной громкости и подолгу завтракать на балконе, любуясь закатами над морем.
В прошлое воскресенье зазвонил домофон.
— Кто там? — спросила я.
— Мам, это я… я мимо проезжала. Можно зайти?
Марина вошла в квартиру с небольшим пакетом. Она выглядела иначе — волосы собраны в простой хвост, на лице минимум макияжа. Она как-то робко оглядела прихожую, словно видела её впервые.
— Вот, — она протянула мне пакет. — Там эклеры из той кондитерской, которую ты любишь. И… мам, пап…
Она замялась, глядя на свои ботинки.
— Оказывается, унитаз сам собой не моется, — вдруг сказала она и нервно рассмеялась. — И счета… Боже, откуда берется столько счетов? И хозяин квартиры вчера приходил, отчитывал меня за пятно на паркете. Я чуть не расплакалась. Хотела сказать: «Это и моя квартира по закону!», а потом вспомнила, что нет. Не моя.
Сергей усмехнулся, забирая пакет с пирожными.
— Проходи, «собственница». Чайник как раз закипел.
Мы сидели на кухне и впервые за долгое время просто разговаривали. Не о законах, не о долях и не о деньгах. О том, как у неё дела на работе, о капризном Вадиме, о том, что она хочет завести кота, но теперь понимает, какая это ответственность.
Когда она уходила, она обняла меня на пороге. Крепко, как в детстве.
— Знаешь, — шепнула она мне на ухо. — Я всё равно считаю, что вы поступили жестоко. Но… кажется, я начинаю понимать, зачем вы это сделали.
Я смотрела ей вслед, пока лифт не закрыл свои створки.
Мы с Сергеем закрыли дверь и вернулись в свою тихую, уютную гостиную. На душе было спокойно.
Да, мы научили её быть прагматичной. Мы научили её ценить комфорт. Но в конце концов, мы научили её главному — тому, что настоящая свобода начинается там, где ты берешь ответственность за свою жизнь на себя.
А блины… Блины я обязательно испеку в следующее воскресенье, когда она снова придет в гости. Не потому, что я должна. А потому, что я её люблю.
И теперь эта любовь больше не пахнет бытовым рабством. Она пахнет уважением.
