Премию Вика ждала три месяца.
Нет, даже дольше — с того самого дня, когда Марина Сергеевна, её непосредственная руководительница, обронила в конце планёрки, почти вскользь, почти небрежно: «Если квартал закроем по плану, будет хорошая выплата. Особенно для тех, кто тянет на себе основную работу». И посмотрела на Вику. Именно на неё, не на кого-то другого.
С того взгляда и началось тихое, почти детское предвкушение.
Вика не говорила о нём вслух. Даже Кириллу не говорила — не потому что скрывала, а потому что это было её личное. Как маленький огонёк в ладонях, который гаснет, если открыть руки слишком широко. Она несла его в себе через переработки, через усталые вечера, через те недели, когда приходила домой позже мужа и обнаруживала, что он уже поел, посуду не помыл, и лежит с телефоном на диване.
Она несла его — и он согревал.
По ночам, когда не спалось, Вика в темноте прокручивала варианты. Шуба — нет, не сезон, да и практичнее что-то. Ноутбук — старый ещё тянет, потерпит. Может, курсы дизайна, о которых она давно думала? Или просто поездка. Просто куда-нибудь, куда она сама захочет, без согласований и компромиссов. Одна или с подругой Настей, которая звала её в Питер уже второй год подряд.
Питер. Белые ночи. Она никогда не видела белых ночей.
Кирилл на все её мечты реагировал одинаково: «Ну и зачем тебе это?» Не зло, не намеренно обидно — просто так. Как реагируют на что-то несущественное, на фоновый шум. Она давно перестала обижаться на эту интонацию, просто научилась не принимать её близко к сердцу.
День выплаты выдался пятничным, суматошным и немного праздничным — как всегда бывает в конце удачной рабочей недели. Марина Сергеевна лично зашла к Вике в кабинет, прикрыла дверь и сказала: «Посмотри в приложении. Это справедливо. Ты это заслужила».
Вика посмотрела.
Несколько секунд просто сидела и смотрела на цифры. Потом медленно выдохнула. Потом, неожиданно для себя, почувствовала, как защипало в глазах — не от горя, а от чего-то другого, от того острого и неловкого чувства, когда тебя наконец видят. Когда твои три месяца без выходных, твои поздние вечера, твои нервы и твоя молчаливая тяга к этому огоньку в ладонях — всё это материализуется во что-то реальное, осязаемое, твоё.
— Спасибо, — сказала она Марине Сергеевне тихо.
— Не нужно благодарить, — отмахнулась та. — Иди домой пораньше. Заслужила.
Вика шла к метро и улыбалась. Просто шла и улыбалась, и люди навстречу, наверное, думали, что у неё свидание или хорошие новости, и они были правы — у неё были очень хорошие новости, только для себя самой.
Кириллу она написала в мессенджере: «Получила премию. Большая. Давай сегодня сходим куда-нибудь поужинать, отпразднуем?»
Он ответил через полчаса, когда она уже спускалась в подземку: «Окей. Только я сегодня занят до вечера, буду поздно».
Она убрала телефон. Ничего, бывает. Они поужинают в другой раз.
Вика приняла душ, переоделась в мягкое домашнее, сварила себе кофе и устроилась на кухне с телефоном — смотреть варианты поездок. Питер манил по-прежнему. Она нашла несколько отелей, почитала отзывы, примерила маршруты. Настя ответила на её сообщение мгновенно — «Вика, я ЖДУ этого разговора уже два года, ты серьёзно?» — и они полчаса переписывались, строя планы, смеясь над своими же идеями, и Вика чувствовала себя лёгкой, почти невесомой.
Кирилл пришёл около девяти.
Она услышала, как он возится в прихожей дольше обычного. Что-то шуршало, что-то звякало. Потом он вошёл на кухню с порогу излучая то особенное возбуждение, которое Вика давно научилась распознавать — не радость от встречи с ней, не радость от хорошего дня, а радость от какой-то своей, отдельной победы.
В руках у него была коробка.
Белая, плоская, с логотипом.
— Смотри, — сказал он, и в голосе его было столько гордости, сколько не было уже давно. — Наконец-то взял.
Вика смотрела на коробку. Её мозг работал медленно, как будто не хотел понимать то, что уже понял.
— Что это? — спросила она.
— Новый телефон, — сказал он с улыбкой. — Последняя модель. Я давно хотел, ты же знаешь.
— Ты купил телефон.
— Ну да. — Он уже вскрывал коробку, аккуратно, с той нежностью, с которой не прикасался к ней уже, наверное, года полтора. — Потрясающая камера, слушай. И процессор — небо и земля по сравнению со старым.
— Кирилл. — Голос у неё был странный, она это слышала сама. — На какие деньги?
Он поднял на неё взгляд. Чуть удивлённый, чуть снисходительный — тем взглядом, которым смотрят на человека, задающего очевидный вопрос.
— Ты же написала, что получила премию. Я оплатил кредиткой. Надо погасить, а то там проценты адские.
Тишина в кухне стала другой. Плотной.
— Ты решил премию потратить на телефон, — проговорила Вика. Не как вопрос. Просто повторила, чтобы убедиться, что слова означают то, что она думает.
— У нас же общий баланс, — поправил он спокойно. — Вот, появились лишние деньги.
— У нас общий баоанс для коммунальных платежей и продуктов. Это была моя премия. Я её заработала.
— Ты зарабатываешь, и я зарабатываю. — Он уже держал телефон в руках, вертел, разглядывал. — Деньги в семье общие, это азбука.
— Кирилл, — сказала она, и сама удивилась тому, как ровно это прозвучало. — Я три месяца работала без выходных. Я планировала эти деньги потратить на себя. Я хотела поехать в Питер. Я об этом думала каждый день.
— В Питер? — Он наконец посмотрел на неё, и в его взгляде было искреннее непонимание. — Зачем тебе в Питер?
— Потому что хочу.
— Ну поедешь потом, когда ещё премию дадут.
— Кирилл.
— Что «Кирилл»? — В голосе его мелькнуло раздражение. — Телефон мне был нужен, мой старый уже глючит. Это нормальная трата, не прихоть какая-то. А ты хочешь деньги просто потратить на поездку непонятно зачем.
— Потому что я этого хочу. Этого достаточно.
— Вик, это не только твои деньги, — сказал он с той интонацией, которая предполагала, что он закрывает тему. — Это наши общие деньги, и я решил, что нам нужен телефон. Всё.
Что-то в ней качнулось.
Нет, не картинка перед глазами — это было бы слишком резко, слишком по-киношному. Просто качнулось, как маятник, который долго висел неподвижно, а потом кто-то его задел — и он пошёл.
— Нам нужен телефон, — повторила она медленно. — Тебе был нужен телефон, потому что ты хотел новый. Старый работает прекрасно, я же помню — неделю назад ты снимал на него видео и говорил, что качество отличное.
— Ну и что. Я имею право хотеть лучше.
— А я не имею права хотеть в Питер?
— Это разные вещи, — сказал он, уже с явным раздражением. — Телефон — это вещь, она останется. А поездка — деньги на ветер.
— Поездка — это моё желание. Телефон — твоё желание. В чём разница?
— В том, что телефон полезен. И он будет служить годы.
— Кому полезен?
— Всем! — Он положил телефон на стол с лёгким стуком. — Мне, нам. Я же не могу ходить со старым телефоном. Это несолидно. Я того, чтобы продвигаться на работе и получать больше денег, я должен выглядеть соответствующе.
— Мой старый телефон мне не мешает зарабатывать больше, — сказала Вика.
— Вика, хватит. — Голос его стал холодным. — Я не понимаю, из-за чего скандал. Деньги потрачены на нормальную нужную вещь, а не выброшены. Что тебя так заводит?
— Меня заводит то, что ты потратил деньги, не спросив меня. Что ты решил за меня, как распорядиться тем, что я заработала своим трудом. Что когда я говорю тебе об этом, ты объясняешь мне, почему твоё желание важнее моего.
— Я не говорил, что оно важнее.
— Кирилл, ты даже не спросил. — Голос у неё не дрожал. Она сама этому удивлялась. — Ты прочитал, что я получила деньги, и пошёл и потратил их. Ты не написал мне: «Вика, я хочу купить телефон, как ты к этому относишься?». Ты просто взял. Потому что для тебя это само собой разумется.
Он молчал. Смотрел на неё с тем выражением, когда он не соглашается, но подбирает аргументы.
— Мы женаты шесть лет, — сказал он наконец. — Я что, должен спрашивать разрешения на каждую трату?
— Не разрешения. Просто спросить. Просто: «Вика, ты не против?» Это заняло бы десять секунд.
— Ты бы сказала «нет», потому что хочешь потратить деньги на поездку.
— Да. Я бы сказала «нет». И это было бы моё право.
— Вот именно, — сказал он, и в голосе его промелькнуло что-то неприятное. — Ты бы сказала «нет», потому что тебе важнее твои хотелки, чем нормальная вещь для семьи.
— «Хотелки»?
Вот это слово её задело. Не больно — не так, как задевало бы год назад. Просто оно легло куда-то в душу и осталось там, плоское и некрасивое.
— Три месяца без выходных, — сказала она тихо. — Я три месяца работала без выходных. Ты помнишь хоть один вечер за эти три месяца, когда ты спросил меня, как я? Как дела на работе? Устала ли я?
— Вика, не начинай.
— Я не начинаю. Я спрашиваю.
— Я не обязан каждый вечер проводить опрос.
— Не опрос. Просто проявить интерес. Просто — быть рядом.
— Я и так рядом! — В голосе его появилась та усталая нотка человека, которого несправедливо обвиняют. — Я дома каждый день, я не пропадаю, я не гуляю где попало. Чего тебе не хватает?
Вика посмотрела на него.
На его руки, которые снова тянулись к телефону — новому, белому, в котором он уже нашёл утешение от этого неудобного разговора. На его лицо — красивое, привычное до последней черты, знакомое так, как знаком собственный потолок. Знакомое — и далёкое.
— Ничего, — сказала она. — Не беспокойся.
И вышла из кухни.
Ночью она лежала на своей стороне кровати и смотрела в темноту.
Кирилл засыпал быстро — это была его суперсила. Она иногда завидовала этому умению отключаться, не держать в голове незакрытых вещей. Он засыпал, и мир для него переставал существовать до утра.
Вика так не умела.
Она лежала и думала. Не о деньгах — деньги были уже не главным. Деньги были просто той каплей, которая сделала воду в стакане видимой. Она думала о том, когда это началось. Когда она перестала быть человеком с желаниями и стала фоном. Просто фоном, как обои. Обои не спрашивают, не хотят, не устают. Обои просто есть.
Она думала о Питере. О белых ночах, которых никогда не видела.
И ещё она думала о разговоре, который был три недели назад, и который она до этой ночи старательно держала в той части памяти, куда не ходила.
Марина Сергеевна тогда вызвала её и закрыла дверь — так же, как в день премии. Только разговор был другой.
— Вика, я хочу предложить тебе кое-что серьёзное, — сказала она. — Мы открываем филиал. Руководителем туда нужен человек, которому я доверяю. Я думаю о тебе.
Вика помолчала.
— Это другой город.
— Да.
— Далеко.
— Достаточно далеко, чтобы это было настоящим переездом, а не командировкой, — согласилась Марина Сергеевна. — Я понимаю, что это непростое решение. Я не тороплю. Но я хочу, чтобы ты знала: это серьёзное предложение, с хорошими условиями, и я вижу тебя на этой позиции лучше, чем кого-либо другого.
Вика тогда сказала, что подумает.
Думала она ровно сутки. А потом пришла и сказала «нет».
Сказала «нет» — и внутри что-то противилось, что-то протестовало, но она заглушила это, потому что была причина. Веская, настоящая, живая причина: Кирилл. Он не поедет, это было очевидно. Его работа, его друзья, его диван с привычной вмятиной. Он не поедет — а значит, это был бы конец. Она любила его, или привыкла к нему так, что не умела отличить одно от другого.
Она сказала «нет» ради него.
А он потратил её деньги на телефон, не спросив.
Утром она встала раньше него.
Сварила кофе, постояла у окна. За окном был обычный серый день, и голуби сидели на карнизе соседнего дома, и мир выглядел абсолютно нормально для дня, после которого ничто не будет прежним.
Она это знала уже точно. Ночью маятник не остановился.
Кирилл вышел на кухню помятый и добродушный — как будто вчерашний разговор уже был переработан и утилизирован. Он умел это делать: тяжёлое за ночь становилось у него несущественным. Она раньше думала, что это хорошее качество — не держать обиды. Теперь думала, что это что-то другое. Что обиды не держатся, потому что внутри нет достаточно места. Потому, что ему всё равно.
— Кофе есть? — спросил он.
— На плите.
Он налил, сел напротив, взял телефон — новый, уже привычный после одной ночи.
— Вик, — сказал он, не отрываясь от экрана, — ты не дуйся. Я понимаю, что ты расстроилась, но поедешь в свой Питер в следующий раз.
— Кирилл, — сказала она.
Что-то в её голосе заставило его поднять взгляд.
— Я хочу тебе кое-что сказать.
Он отложил телефон. Это было хорошим знаком — что отложил. Значит, что-то в её тоне прочёл правильно.
— Марина Сергеевна предлагала мне возглавить новый филиал, — сказала Вика. — Три недели назад. Я отказалась.
— Ты не говорила.
— Нет. Я отказалась, потому что это другой город. И я не хотела уезжать без тебя. А ты бы не поехал — я это понимала. Я отказалась ради нас.
Он смотрел на неё. Что-то в его взгляде менялось, становилось осторожным.
— И вчера, — продолжала она ровно, — я поняла кое-что. Не из-за телефона. Из-за того, что за телефоном.
— Вика…
— Ты не спросил, — сказала она. — Ты не спросил про деньги, ты не спрашиваешь, как я, ты не спросил тогда, почему я поздно прихожу, не спросил, из-за чего я плакала в ноябре, думая, что ты уснул. Ты просто рядом — физически рядом, в одном пространстве. Но тебе неинтересно, что происходит внутри этого пространства со мной.
— Ты всё драматизируешь.
— Нет. — Она покачала головой. — Я просто вижу. Наконец вижу, потому что вчера это стало для меня очевидно.
— Из-за телефона, — повторил он скептически. — Из-за одной покупки.
— Не из-за покупки. Из-за того, что тебе даже не пришло в голову спросить. Что это казалось тебе само собой разумеющимся — взять то, что я заработала, потому что ты хотел. Это не про деньги, Кирилл. Это про то, что меня нет в твоей голове. Что мои желания, мои усилия, моя радость от этой премии — ты обо всём этом не думал. Просто не думал. Не потому что злой. Просто потому что давно уже меня не видишь.
Он молчал. На этот раз молчал по-другому — не подбирая аргументы, а просто молча.
— Я позвоню Марине Сергеевне, — сказала Вика. — Скажу, что передумала.
— Что?
— Скажу, что принимаю предложение.
— Ты переедешь? — В его голосе было изумление, и что-то ещё, что она не сразу опознала — а потом опознала. Испуг. Маленький, настоящий. — Вика, ты серьёзно?
— Да.
— Из-за телефона?
— Нет, — сказала она в третий раз. — Не из-за телефона. Я отказалась от той работы ради тебя. Потому что думала, что ты любишь меня так же, как я тебя. Что ты замечаешь меня. Что если не мои слова, то хотя бы моё молчание — что оно тебе что-то значит.
Он открыл рот. Потом закрыл.
— Вика, подожди…
— Я не злюсь, — сказала она, и это было правдой. — Правда не злюсь. Я просто поняла, что отдала три года тому, от чего сама себя удерживала. Три года — или больше. Я гасила себя, чтобы тебе было удобно. Чтобы не было конфликтов, не было этого вот. — Она неопределённо повела рукой. — И вчера ты просто потратил деньги, потому что хотел. И я поняла, что оно того не стоит.
— Не стоит, — повторил он медленно. — Я не стою.
Она посмотрела на него. На его лицо — растерянное, некрасивое сейчас, живое в своей растерянности.
— Я не знаю, стоишь или нет, — сказала она. — Я знаю, что устала быть невидимой.
Марина Сергеевна взяла трубку после второго гудка.
— Я по поводу филиала, — сказала Вика. — Если предложение ещё актуально, я хотела бы пересмотреть свой ответ.
Короткая пауза. Потом:
— Вика. Я очень рада это слышать. Предложение актуально. Когда ты готова говорить подробно?
— В понедельник, — сказала Вика. — Я готова в понедельник.
Она стояла у окна — там же. где утром, только небо за стеклом немного посветлело. Голуби с карниза улетели куда-то. Мир выглядел одновременно привычно и незнакомо, как комната, в которой переставили мебель.
Кирилл вышел из кухни куда-то в другую комнату — она слышала его шаги, тяжёлые и непривычно медленные.
Она не знала, что будет дальше. Не знала, будет ли он звонить, просить, говорить что-то важное — то, что должно было говориться раньше, год назад, два года назад, в ноябре, когда она плакала и думала, что он спит. Может, будет. Может, нет.
Но она знала другое.
Где-то в другом городе был филиал, который ждал руководителя. И где-то в другом городе, не очень далеко по прямой, было море белых ночей, которых она никогда не видела.
Три месяца переработок. Маленький огонёк в ладонях. Чужая рука, которая его погасила — не нарочно, просто не заметив.
Вика убрала телефон в карман, подошла к зеркалу в прихожей и посмотрела на себя. Долго смотрела — как смотрят на человека, которого давно не видели, но рады встрече.
— Привет, — сказала она тихо.
И улыбнулась.
