— Значит, так, Екатерина. Двадцать третьего числа мне исполняется шестьдесят лет. Юбилей — это не шуточки. Гостей будет человек тридцать, может, больше. Приедут из Тулы, из Рязани, из Калуги. Людей нужно принять достойно. Стол накроешь здесь, у себя — места хватит. Готовить начнёшь за два дня, иначе не успеешь. Я составлю список блюд и принесу завтра.
Екатерина стояла у раковины с мокрыми руками и смотрела на свекровь, которая вошла в кухню так, будто это был её собственный дом. Галина Викторовна даже не позвонила в дверной звонок — просто повернула ручку и зашла. Она знала, что невестка по субботам не запирает дверь, пока проветривает квартиру.
— Галина Викторовна, вы хотя бы предупредили, что зайдёте, — Екатерина вытерла руки кухонным полотенцем и повернулась к свекрови.
— Я предупредила. Сказала Игорю ещё позавчера. Разве он тебе не передал? — свекровь махнула рукой с таким видом, будто это было совершенно неважно. Она уже придвинула к себе табуретку и села, расправив на коленях полы бежевого плаща.
Екатерина промолчала. Игорь ей ничего не говорил. Впрочем, муж в последнее время вообще мало что говорил — приходил с работы, ужинал и уходил в комнату смотреть видео на телефоне. Иногда казалось, что он специально избегал любых разговоров, которые могли закончиться просьбой принять чью-то сторону.
Галина Викторовна тем временем достала из сумки сложенный вчетверо тетрадный лист и развернула его на столе. Почерк был крупным, уверенным — каждая буква выведена с нажимом.
— Вот, я набросала примерный список. Холодец нужен обязательно. Селёдка под шубой — две большие миски. Оливье — само собой. Горячее — курица в духовке и запечённая свинина. Салат «Цезарь» и ещё один, с крабовыми палочками. А, и шарлотку на десерт. Ну и нарезки само собой — колбаса, сыр, рыба красная.
Екатерина слушала этот перечень, не перебивая. Она отметила про себя, что свекровь говорила так, будто диктовала задание подчинённому — без вопросительной интонации, без «пожалуйста», без единого намёка на то, что это просьба, а не приказ.
— Посуды у тебя хватит? Тарелки-то есть на тридцать человек? — Галина Викторовна подняла глаза от списка.
— Галина Викторовна, подождите, — Екатерина аккуратно положила телефон, который всё это время держала в руке, на столешницу и выпрямилась. — Вы сейчас мне объясняете, что я должна делать в моей квартире. А вы у меня спросили, согласна ли я?
— А что тут спрашивать? Это семейный долг. Ты жена моего сына. Юбилей матери — это святое. Или тебе трудно для свекрови стол накрыть?
Последнюю фразу Галина Викторовна произнесла с лёгкой обидой в голосе — так, словно заранее подготовила этот козырь на случай сопротивления.
Екатерина знала эту манеру. За четыре года брака она успела изучить свекровь досконально. Галина Викторовна была женщиной властной, привыкшей к тому, что её слово — последнее. Она вырастила Игоря одна, после того как её муж ушёл к другой женщине, когда сыну было двенадцать. Всю жизнь она тянула всё на себе, и это закалило её характер до состояния стальной арматуры. Но вместе с закалкой пришла и привычка распоряжаться людьми так, словно они обязаны ей уже за то, что она существует.
— Галина Викторовна, я вас уважаю, — начала Екатерина, стараясь сохранить ровный тон. — Но вы пришли в мою квартиру и поставили меня перед фактом. Ни о каком юбилее у меня я раньше не слышала. Тридцать гостей — это не ужин на двоих. Это серьёзная подготовка, расходы, время. И решение о том, проводить ли это здесь, принимаю я, а не вы.
— Ну а где же ещё? — Галина Викторовна развела руками. — У меня однокомнатная. Ресторан — это дорого. А тут три комнаты, кухня большая. Самое логичное место.
— Логичное — для вас. Но это мой дом.
— Это дом моего сына! — повысила голос свекровь.
— Нет, Галина Викторовна. Эта квартира куплена мной до брака. На мои деньги. Документы на моё имя. Игорь здесь живёт, потому что он мой муж, но собственник — я. И только я решаю, что здесь происходит.
В кухне повисла тишина. Галина Викторовна прищурилась, как будто пыталась разглядеть в невестке что-то, чего раньше не замечала. Потом сложила руки на груди и откинулась на спинку табуретки.
— Вот, значит, как ты заговорила. «Моя квартира, мои деньги». Красиво. А где же уважение к старшим? Где благодарность за то, что я воспитала тебе мужа?
Екатерина почувствовала, как кровь приливает к вискам. Она много раз слышала от Галины Викторовны подобные фразы — каждый раз, когда свекровь хотела добиться своего, в ход шла карта материнского подвига. Воспитала сына одна. Работала на двух работах. Отказывала себе во всём. Эти аргументы были безотказным оружием, которое Галина Викторовна использовала с хирургической точностью.
— Уважение — это не рабство, — ответила Екатерина. Голос её оставался спокойным, но внутри она чувствовала, как натягивается тонкая нить, которая удерживала её от резких слов. — Я уважаю вас. Но уважение работает в обе стороны. Вы пришли и не спросили, удобно ли мне. Не спросили, есть ли у меня свои планы. Не поинтересовались, могу ли я себе это позволить — и по времени, и по деньгам. Вы просто приказали.
— Я не приказывала! Я предложила! — возмутилась свекровь.
— Галина Викторовна, «накроешь стол, как положено» — это не предложение. Это распоряжение.
В этот момент в кухне появился Игорь. Он стоял в дверном проёме в домашних штанах и мятой футболке, с телефоном в руке, и переводил взгляд с матери на жену. По его лицу было видно, что он слышал последние реплики разговора и отчаянно надеялся, что его присутствие не потребуется.
— Игорь, скажи ей! — Галина Викторовна повернулась к сыну. — Скажи, что юбилей матери — это важно! Что стол нужно накрыть по-человечески!
Игорь потёр затылок и вздохнул. Это был его фирменный жест — так он тянул время, когда не знал, что сказать.
— Мам, ну… юбилей — это, конечно, важно, — осторожно начал он.
— Вот! Видишь? — Галина Викторовна торжествующе посмотрела на невестку.
— Но, мам, Катя права. Надо было сначала обсудить, а потом уже планировать, — добавил Игорь, стараясь говорить мягко.
Галина Викторовна повернулась к сыну так резко, что табуретка под ней скрипнула.
— Обсудить? Что тут обсуждать? Мне шестьдесят лет исполняется! Один раз в жизни! Я что, не заслужила праздника?
— Заслужила, мам. Но это не значит, что мы обязаны организовать его именно так, как ты хочешь, — Игорь говорил тихо, явно не желая обострять конфликт.
Екатерина смотрела на мужа и видела, как ему тяжело. Игорь всю жизнь находился между двух огней — между сильной матерью и собственным нежеланием вступать в споры. Он был неплохим человеком, но абсолютно бесхребетным, когда дело касалось конфликтов. Его стратегией было уклонение: промолчать, уйти в другую комнату, переключить тему. Всё, лишь бы не ссориться.
— Значит, оба вы против меня, — Галина Викторовна поджала губы и встала из-за стола. Голос её стал ледяным. — Ладно. Я поняла. Мать для вас — пустое место. Можете даже не приезжать на юбилей. Я сама всё организую. Как всегда — всё сама.
Она подхватила сумку, сунула туда свой тетрадный листок и пошла к двери. Игорь дёрнулся было за ней, но Екатерина жестом остановила его.
— Пусть идёт, — тихо сказала она. — Ей надо остыть.
— Кать, ну зачем ты так? — Игорь опустился на табуретку, на которой только что сидела его мать. — Ну, подумаешь, юбилей. Купили бы продукты, приготовили бы. Не обеднели бы.
Екатерина повернулась к мужу. В её глазах мелькнуло что-то, от чего Игорь невольно отвёл взгляд.
— Игорь, ты слышал, как она со мной разговаривала?
— Ну… она просто эмоциональная.
— Она не эмоциональная. Она считает, что имеет право мной распоряжаться. И знаешь, что самое обидное? Что ты позавчера узнал о её планах и промолчал. Ты мог предупредить меня, мог поговорить с ней заранее, объяснить, что так нельзя. Но ты, как всегда, решил остаться в стороне.
Игорь молча вертел телефон в руках. Возразить ему было нечего.
Вечером того же дня Екатерина сидела одна на кухне. Игорь ушёл спать рано — то ли действительно устал, то ли просто не хотел продолжать разговор. За окном моросил дождь, и капли медленно ползли по стеклу, оставляя кривые блестящие дорожки.
Она думала о Галине Викторовне. Не со злостью — скорее, с усталой досадой. Екатерина понимала, что для свекрови юбилей был не просто праздником. Это была возможность показать всем: родственникам из Тулы, подругам из Рязани, бывшим соседям из Калуги — что она состоялась. Что сын женат, что невестка «при делах», что дом — полная чаша. Галина Викторовна прожила сложную жизнь и имела на это право. Но право устраивать праздник не означало право назначать чужой дом площадкой, а чужие руки — рабочими инструментами.
Екатерина достала из верхнего шкафа банку молотого кофе и поставила турку на плиту. Она любила варить кофе по вечерам — не ради бодрости, а ради ритуала. Запах свежемолотых зёрен и тихое потрескивание пламени успокаивали её лучше любых разговоров.
Пока кофе закипал, она вспоминала, как всё начиналось. Четыре года назад, когда Игорь только привёл её знакомиться с матерью, Галина Викторовна была сама любезность. Расспрашивала про работу, про родителей, хвалила причёску и платье. Екатерина тогда работала логистом в транспортной компании, и свекровь одобрительно кивала, узнав об этом. «Серьёзная девушка», — сказала она сыну, думая, что невестка не слышит.
Но любезность длилась ровно до тех пор, пока Галина Викторовна не поняла, что управлять Екатериной будет непросто. Первый конфликт случился через полгода после свадьбы, когда свекровь предложила молодым переехать «поближе к ней» — в соседний район, где продавалась квартира по привлекательной цене.
— Возьмёте ипотеку, переедете — будем рядом жить. Мне так спокойнее, — настаивала Галина Викторовна.
— У меня есть собственная квартира. Зачем мне ипотека? — спокойно ответила тогда Екатерина.
— Ну, твоя-то далеко. А мне на старости лет нужно, чтобы сын был рядом!
— Галина Викторовна, мы живём в сорока минутах от вас. Это не Камчатка.
Свекровь обиделась и не звонила две недели. Потом позвонила как ни в чём не бывало, но с тех пор в её голосе появился тот особенный холодок, который возникает, когда человек чувствует, что его авторитет пошатнулся.
Второй серьёзный конфликт произошёл год назад, когда Галина Викторовна решила, что Екатерина должна уйти с работы и «заниматься домом». «Зачем тебе эта логистика? Игорь зарабатывает. Сиди дома, готовь, следи за хозяйством. Мужику нужна жена, а не коллега по офису», — заявила свекровь за семейным ужином.
Екатерина тогда просто улыбнулась и перевела тему. Но внутри что-то щёлкнуло — как замок, который закрылся на один оборот. Она поняла, что Галина Викторовна воспринимает её не как отдельного человека, а как приложение к сыну. Функцию. Обслуживающий персонал с правом проживания.
Прошло три дня после визита свекрови. Галина Викторовна не звонила и не писала — её фирменная тактика «обиженного молчания», которая обычно заставляла Игоря нервничать и первым идти на примирение. На этот раз Игорь тоже молчал, но молчал по-другому — не из принципа, а потому что не знал, что делать.
Екатерина заметила, как он несколько раз за день брал телефон, открывал контакт матери и откладывал мобильный обратно. Она не комментировала это. Не подталкивала, не упрекала. Просто жила свою обычную жизнь: утром уезжала на работу, вечером готовила ужин, по выходным ходила в бассейн.
На четвёртый день позвонила Валентина — младшая сестра Галины Викторовны, та самая, которая жила в Туле и должна была приехать на юбилей.
— Катюш, привет, — голос у Валентины был медовым, обволакивающим. — Слушай, Галя мне рассказала, что у вас вышло недоразумение. Я звоню, чтобы помирить всех. Ты ведь понимаешь, юбилей — это один раз. Шестьдесят лет! Неужели нельзя уступить? Ну, ради Игоря хотя бы.
Екатерина сидела на рабочем месте, зажав телефон между ухом и плечом, и одновременно проверяла накладные.
— Валентина Викторовна, я не против юбилея. Я против того, чтобы мне навязывали условия в моём собственном доме. Если Галина Викторовна хочет обсудить это нормально — как просьбу, а не как приказ — я готова разговаривать.
— Ну, ты же знаешь Галю. Она всегда была такая. Характер! Но сердце у неё золотое. Просто уступи ей, и всё будет хорошо.
— Валентина Викторовна, уступить — это не проблема. Проблема в том, что каждый раз, когда я уступаю, это воспринимается не как моя добрая воля, а как обязанность. И с каждым разом требования растут. Сегодня — юбилей на тридцать человек. Завтра — ещё что-нибудь. Я не хочу, чтобы мой дом превратился в филиал чужих желаний.
Валентина замолчала на несколько секунд.
— Ну… я тебя поняла, Катюша. Передам Гале.
После этого звонка Екатерина откинулась на спинку офисного кресла и закрыла глаза. Виски пульсировали, и она потёрла их кончиками пальцев. Ей было не жалко ни времени, ни денег. Ей было важно другое — чтобы к ней обращались по-человечески. Чтобы спрашивали, а не ставили перед фактом. Чтобы её «да» звучало как выбор, а не как капитуляция.
Вечером Игорь пришёл с работы раньше обычного. Он разулся в прихожей, прошёл на кухню и сел за стол. Екатерина нарезала овощи для рагу. По кухне расплывался густой аромат тушёного перца и чеснока.
— Мне тётя Валя звонила, — сказал Игорь, глядя в пол.
— Мне тоже, — ответила Екатерина, не оборачиваясь.
— Она говорит, мама очень расстроена. Плачет каждый вечер. Говорит, что мы с ней как чужие.
Екатерина положила нож на разделочную доску и повернулась к мужу.
— Игорь, твоя мама плачет не потому, что мы чужие. Она плачет потому, что не получила того, чего хотела. Это разные вещи.
Игорь поднял голову и посмотрел на жену. В его глазах было что-то, чего Екатерина раньше не видела — не раздражение, не усталость, а что-то похожее на стыд. Как будто он наконец-то осознал, что его вечное молчание — это не нейтралитет, а предательство.
— Кать… — он потёр лоб ладонью. — Я знаю, что виноват. Я должен был поговорить с мамой заранее. Предупредить тебя. Но ты же знаешь, какая она — с ней невозможно спорить. Она начинает плакать, кричать, потом вспоминает, как одна меня растила…
— И ты сразу сдаёшься.
— Не сдаюсь. Просто… не хочу её расстраивать. Она много пережила.
— Игорь, то, что твоя мать пережила — это её история. Тяжёлая, я не спорю. Но это не даёт ей права распоряжаться нашей жизнью. Своим молчанием ты позволяешь ей думать, что она может приходить сюда и раздавать указания. И когда я говорю «нет», она воспринимает это как бунт, потому что привыкла, что все вокруг кивают.
Игорь долго молчал. Потом встал, подошёл к жене и положил руку ей на плечо.
— Я поговорю с ней, — сказал он тихо. — Серьёзно поговорю. Не как обычно.
Екатерина посмотрела на него снизу вверх. Она хотела поверить, но четыре года совместной жизни научили её не строить ожиданий на обещаниях мужа. Слишком часто за «я поговорю» следовало ровным счётом ничего.
На следующий день Игорь поехал к матери. Екатерина не спрашивала подробностей — просто сказала «хорошо» и проводила его до двери. Он вернулся через три часа. Лицо его было серым, как бетон.
— Ну? — спросила Екатерина.
— Поговорили, — Игорь снял куртку и повесил на крючок. Руки его слегка подрагивали.
— И?
— Она сказала, что я выбрал жену, а не мать. Что я неблагодарный. Что она столько лет жила ради меня, а теперь ей даже юбилей нормально отметить не дают.
— А ты что ответил?
— Я сказал, что юбилей — это не проблема. Проблема в том, как она разговаривает с тобой. Что нельзя приходить в чужой дом и командовать.
Екатерина удивлённо приподняла брови. Она не ожидала, что Игорь сумеет произнести эти слова. За все четыре года он ни разу не ставил мать на место — и вдруг такое.
— И как она отреагировала?
— Расплакалась. Сказала, что я предатель. Что эта квартира отравила мне мозг. Что до женитьбы я был другим.
— До женитьбы ты был удобным, — тихо сказала Екатерина. — Удобным — не значит правильным.
Игорь посмотрел на жену долгим взглядом, потом опустился в кресло в гостиной и закрыл глаза. Ему нужно было переварить этот разговор. Возможно, самый тяжёлый в его жизни.
Прошла неделя. До юбилея Галины Викторовны оставалось десять дней. Свекровь не звонила ни Игорю, ни Екатерине. Валентина тоже затихла. В доме стояла странная, натянутая тишина — как перед грозой, когда небо уже затянуло, но первая молния ещё не ударила.
Екатерина продолжала жить в прежнем ритме. Работа, дом, бассейн по субботам. Она не волновалась, не мучилась чувством вины и не ждала звонка от свекрови. Единственное, что её беспокоило — Игорь. Он стал задумчивым, рассеянным. Утром забывал налить себе кофе. Вечером сидел на кухне и смотрел в одну точку, пока Екатерина не окликала его.
— Ты в порядке? — спросила она однажды, присев рядом.
— Не знаю, — честно ответил он. — Я всю жизнь делал так, чтобы мама была довольна. А сейчас чувствую себя так, будто совершил что-то ужасное. Хотя умом понимаю, что это не так.
— Это нормально, — Екатерина коснулась его руки. — Ты привык быть для неё хорошим. А хороший в её понимании — это тот, кто не спорит. Ты впервые сказал ей правду, и это больно. Но это правильная боль.
Игорь повернул ладонь и сжал её пальцы. Они сидели так несколько минут, не говоря ни слова. За окном шумел ветер, раскачивая голые ветки тополя, и свет фонаря дробился в стекле, разбрасывая по потолку мерцающие пятна.
За пять дней до юбилея позвонила сама Галина Викторовна. Но позвонила не Екатерине, а Игорю. Тот взял трубку при жене — молча включил громкую связь и положил телефон между ними на стол.
— Игорь, я всё обдумала, — голос свекрови звучал непривычно: без напора, без металлических ноток. Скорее устало, с какой-то надтреснутостью. — Я погорячилась тогда. Наговорила лишнего. Но юбилей через пять дней, и мне нужно что-то решать. Я сняла кафе на Лесной. Небольшое, но уютное. Туда поместятся все гости. Я сама оплатила аренду и меню. Только хотела спросить… придёте?
Игорь посмотрел на Екатерину. Та молча кивнула.
— Придём, мам, — сказал Игорь.
Галина Викторовна помолчала.
— Катерина… она рядом?
— Да, — ответила Екатерина сама. — Я слушаю, Галина Викторовна.
Пауза длилась несколько секунд. Екатерина слышала, как свекровь дышит в трубку — тяжело, с короткими перерывами, будто подбирала слова.
— Я не умею просить прощения. Ты, наверное, это уже поняла. Но я хочу сказать… я не должна была так с тобой разговаривать. Ты хозяйка в своём доме, и это… это твоё право.
Это были не те слова, которые Екатерина мечтала услышать. Не было настоящего раскаяния, не было признания, что поведение свекрови — системная проблема, а не разовый срыв. Но для Галины Викторовны даже такие слова стоили огромного усилия. Екатерина это понимала.
— Спасибо, — сказала она коротко. — Мы придём на юбилей. И я приготовлю шарлотку. Но именно потому, что хочу, а не потому, что должна.
Юбилей Галины Викторовны прошёл в небольшом кафе на улице Лесной — с белыми скатертями на столах, мягким жёлтым светом и негромкой музыкой из колонки в углу. Гостей набралось человек двадцать пять — чуть меньше, чем планировалось. Кто-то из тульских родственников не смог приехать, а двое калужских гостей отменили визит в последний момент.
Галина Викторовна сидела во главе стола в тёмно-вишнёвом платье, которое купила специально для этого дня. Волосы были уложены в аккуратную причёску, и на шее поблёскивала тонкая золотая цепочка — подарок покойной матери, которую Галина Викторовна надевала только по особым случаям.
Екатерина сидела рядом с Игорем. На столе, среди заказанных в кафе салатов и нарезок, стояла её шарлотка — золотисто-коричневая, с тонким ароматом корицы и запечённых яблок. Галина Викторовна, когда увидела её, замерла на секунду, потом молча кивнула невестке. Этот кивок значил больше, чем любые слова.
Валентина, приехавшая из Тулы, подошла к Екатерине в разгар застолья и тихо шепнула на ухо:
— Ты молодец, Катюша. Галя, конечно, никому не признается, но она очень рада, что вы пришли. Для неё это было важнее всего.
Екатерина вежливо улыбнулась, но ничего не ответила.
После юбилея жизнь вернулась в привычное русло, но что-то неуловимо изменилось. Галина Викторовна стала звонить реже, но каждый звонок теперь начинался с вопроса: «Вам удобно поговорить?» Мелочь, но Екатерина заметила это сразу. Свекровь больше не врывалась в их жизнь без предупреждения — не потому, что полюбила невестку, а потому что наконец-то натолкнулась на границу, которую невозможно было сдвинуть ни слезами, ни обидами, ни давлением через родственников.
Игорь тоже менялся. Медленно, неохотно, как человек, который учится ходить заново после долгого лежания. Он стал разговорчивее по вечерам. Начал сам предлагать выйти прогуляться после ужина. Однажды за ужином сказал:
— Кать, мне мама звонила. Хочет приехать к нам в воскресенье. Я сказал ей, что сначала спрошу у тебя.
Екатерина посмотрела на мужа и впервые за долгое время улыбнулась — не из вежливости, не из усталости, а по-настоящему.
— Пусть приезжает. Я сделаю рагу.
— Только не потому, что должна? — с лёгкой улыбкой переспросил Игорь.
— Только потому, что хочу, — ответила Екатерина.
Но Екатерина не питала иллюзий. Она знала, что Галина Викторовна не изменилась по-настоящему. Свекровь приняла новые правила не потому, что осознала свою неправоту, а потому, что столкнулась с сопротивлением, которое не смогла сломить. Это была не трансформация — это было перемирие. Хрупкое, условное, зависящее от десятка факторов.
Бывали дни, когда Екатерина ловила в голосе свекрови прежние нотки — ту самую командирскую интонацию, которая проскакивала, как искра, и тут же гасла. Галина Викторовна контролировала себя, но усилие, которое ей это стоило, было заметно. Она привыкла командовать — и отказ от этой привычки давался ей так же тяжело, как курильщику даётся отказ от сигарет.
Однажды, в один из воскресных визитов, Галина Викторовна сидела на кухне за чашкой кофе и вдруг произнесла — тихо, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Раньше мне казалось, что если я не буду всем управлять, всё развалится. Серёжку — его отца — я не удержала. И с тех пор решила, что буду держать всё крепко. Контролировать. Чтобы больше ничего не рухнуло.
Екатерина застыла с туркой в руке. Она не ожидала такой откровенности. Игорь, стоявший в дверях, тоже замер.
— Только чем крепче держишь, тем больнее, когда разжимаешь пальцы, — добавила свекровь и сделала глоток кофе.
Никто ей не ответил. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что этот момент не требовал слов.
Той ночью Екатерина долго не могла уснуть. Она лежала на спине и смотрела в потолок, слушая ровное дыхание Игоря рядом. За окном город постепенно затихал — сначала перестали ездить машины, потом погас свет в доме напротив, и только одинокий фонарь продолжал гореть, отбрасывая длинную тень на тротуар.
Она думала о том, что сказала Галина Викторовна. О том, как страх потери превращается в контроль. Как контроль превращается в тиранию. И как тирания разрушает именно то, что человек пытается сохранить.
Четыре года назад, выходя замуж за Игоря, Екатерина не представляла, что главным испытанием в её браке станет не муж, не быт и не деньги — а женщина, которая любит своего сына так сильно, что готова задушить всё вокруг него ради этой любви.
Она повернулась на бок и закрыла глаза. Завтра будет новый день. Возможно, Галина Викторовна позвонит и снова попытается что-нибудь навязать. Возможно, промолчит. Возможно, скажет что-то неожиданно тёплое — как тогда, за кофе.
Но что бы ни случилось, Екатерина знала одно: в этом доме решения принимает она. Не из гордости. Не из упрямства. А потому что дом — это не просто стены и квадратные метры. Это место, где человек имеет право быть собой. И никакой «семейный долг» не может отнять это право — если ты сам его не отдашь.
