Квартиру Ксения получила в наследство от бабушки — двушка на Садовой, пятый этаж, большие окна, вид на тихий двор. Бабушки не стало, когда Ксении было двадцать восемь, и оставила квартиру именно ей — не маме, не дяде, а именно ей, потому что они с бабушкой были близки по-особенному. Ксения часто приезжала, помогала, сидела по вечерам за чаем и слушала истории из жизни, советовалась. Квартира была наградой за эту духовную близость, хотя Ксения никогда так не думала — она просто любила бабушку.
Замуж за Кирилла Ксения вышла через год после вступления в наследство. Они познакомились на вечеринке у общих друзей — Кирилл смешил весь стол, был легким и не претендующим ни на что, и Ксения потянулась к этой лёгкости. Два года встречались, потом расписались. Квартира на Садовой стала их общим домом — Ксения переделала её под двоих, купила новую мебель, повесила шторы, которые искала три месяца. Всё своими руками, своим вкусом, на деньги от фриланса и накоплений.
Кирилл переехал с одним чемоданом и гитарой, на которой так и не научился толком играть.
Родня мужа появилась на горизонте сразу после свадьбы. Ксения готовилась к знакомству как положено — приготовила, накрыла стол, купила хорошее вино. Елена Викторовна вошла в квартиру, огляделась и сказала:
— Потолки низковаты.
Это была первая фраза. Ксения тогда решила, что просто нервы у человека перед знакомством. Бывает.
Михаил Петрович пожал ей руку коротко, почти не глядя, и всё застолье разговаривал с сыном. На Ксению смотрел редко — как смотрят на предмет мебели, который стоит не там, где хотелось бы.
Наталья, сестра Кирилла, была моложе на три года, работала в банке и носила пиджаки с такой серьёзностью, будто пиджак — это не одежда, а жизненная позиция. Она спросила Ксению, чем та занимается.
— Дизайн, — ответила Ксения. — Преимущественно интерьеры, иногда графика.
— Понятно, — сказала Наталья тоном, который означал скорее ничего серьёзного.
После их ухода Ксения убирала со стола и думала: ну, первое знакомство, всё бывает. Люди раскрываются постепенно. Кирилл обнял её сзади и сказал: всё хорошо прошло, правда? Ксения ответила — да, неплохо — и решила дать этой семье шанс.
Шанс растянулся на три года.
Елена Викторовна приезжала без предупреждения — это была отдельная история. Просто звонок в домофон в субботу в одиннадцать утра: это я, открывайте. Никакого заранее согласованного визита, никакого сообщения накануне. Просто — приехала, и всё. Ксения открывала дверь, ставила чайник, улыбалась.
Елена Викторовна заходила, проводила пальцем по подоконнику — проверяла пыль — и начинала:
— Ксения, у тебя тут вот это немного запущено. Ты ж дома в основном, могла бы почаще протирать.
— Я работаю дома, Елена Викторовна, это не совсем то же самое, что просто дома.
— Ну я понимаю, понимаю. Рисуешь свои рисунки. Кирилл вот в офисе целый день, устаёт.
Потом Елена Викторовна садилась пить чай, смотрела на Ксению и говорила что-нибудь про вес. Не прямо, но очень близко к прямо.
— Ты, Ксения, в последнее время как-то округлилась. Это после свадьбы у многих бывает, расслабляются. Кирилл вон спортом занимается, следит за собой.
Ксения сидела с кружкой и думала о том, что если она сейчас скажет то, что думает, то следующие два часа придётся потратить на разбор полётов с Кириллом. Поэтому не говорила.
— Да, — отвечала она. — Надо больше двигаться.
Елена Викторовна кивала с видом человека, который доволен своей воспитательной работой.
Михаил Петрович приезжал реже — раза три-четыре в год, — но каждый раз умудрялся поднять тему детей. Он делал это по-своему, через заход издалека, который никого не обманывал.
— Ксения, вы с Кириллом никаких планов не строите? Ну, насчёт расширения семьи?
— Пока думаем, Михаил Петрович.
— Думаете. — Михаил Петрович качал головой. — Долго думаете. Тебе сколько — тридцать один? Надо торопиться. Женщина в первую очередь должна о семье думать, а уж потом о всяких…
— Проектах?
— Ну назовём это так.
Кирилл сидел рядом и молчал. Ксения смотрела на мужа и ждала, когда он что-нибудь скажет. Кирилл изучал свою тарелку.
После ухода родителей Ксения говорила:
— Кирилл, вот сейчас — почему ты ничего не сказал?
— А что я должен был сказать?
— Не знаю, может, что у нас своя жизнь и свои планы? Что это наше дело — когда и будут ли дети?
— Ксения, ну папа по-своему заботится. Не надо так серьёзно.
— Серьёзно? Он только что объяснил мне, что я должна думать в первую очередь.
— Он старой закалки, ты же понимаешь.
— Понимаю. Но ты мог заступиться.
— Я не хочу устраивать скандал из-за ерунды.
Ксения шла на кухню, наливала воду, смотрела в окно. Думала о том, что три года слышит одно и то же объяснение. Старой закалки. Желают добра. Не надо серьёзно. И три года отвечает себе: ладно, ещё немного.
Наталья была отдельным явлением. Она звонила Кириллу часто, иногда приезжала вместе с родителями. При каждой встрече умудрялась вставить что-нибудь про работу Ксении.
— Ксения, ты всё по тем же занимаешься? Ну как оно — клиенты есть?
— Есть, спасибо.
— Ну и хорошо. Хотя, конечно, это всё нестабильно — то есть клиенты, то нет. Я бы так не смогла, мне нужна уверенность в завтрашнем дне.
— У меня есть уверенность в завтрашнем дне.
— Ну, в пределах разумного, наверное. — Наталья улыбалась. — Слушай, у моей подруги Светы своя студия, она тоже дизайнером называется, но там такой уровень — просто космос. Вот это реально масштаб. Ты её не знаешь случайно?
— Нет.
— Жаль, тебе бы поучиться у неё было полезно.
Ксения кивала. Думала о том, что её последний проект — реновация офиса на двести квадратов — принёс ей больше, чем Наталья зарабатывала в банке за два месяца. Но говорить это было незачем. Это ничего не изменило бы.
В конце октября Елена Викторовна позвонила Кириллу в пятницу вечером и сказала, что завтра приедут все — она, Михаил Петрович и Наталья, — посидят, пообедают. Кирилл сказал — хорошо, приезжайте. Ксению не спросил.
Ксения узнала об этом в пятницу перед сном — Кирилл упомянул вскользь, ложась спать.
— Завтра мои приедут. Примерно к двум.
Ксения опустила книгу.
— Ты почему не предупредил.
— Ну, я сейчас говорю.
— Кирилл, сейчас одиннадцать вечера в пятницу. Они приедут завтра в два. Ты мог сказать раньше?
— Да ладно, что такого. Посидим семьёй.
— Семьёй, — повторила Ксения.
Утром она всё равно приготовила — не из любви к визиту, а просто потому что голодных людей кормить надо. Картошка, мясо, салат. Всё нормально, всё аккуратно. Накрыла стол.
Елена Викторовна вошла, огляделась и спросила:
— Ксения, а что так просто? Ты ж знала, что мы приедем.
— Узнала вчера в одиннадцать вечера, — сказала Ксения ровно.
— Ну, это же семья. Могла и постараться.
Михаил Петрович разделся, прошёл к столу, взял сразу вилку и сказал, обращаясь к Кириллу:
— Ну что, сынок, как дела? Работа как?
Про Ксению не спросил.
Наталья достала телефон, что-то быстро посмотрела и бросила через плечо:
— Ксения, я видела, ты в соцсетях новый проект выложила. Небольшой такой. Ну, для начинающих нормально.
— Это коммерческий проект, — сказала Ксения. — Не учебный.
— Ну, я просто говорю — масштаб небольшой. Света вот сейчас торговый центр делает. Вот это масштаб.
— Замечательно для Светы.
Обед шёл своим чередом. Ксения ела и слушала, как Елена Викторовна рассуждает о питании — сейчас, когда она уже не смотрела в глаза невестке напрямую, говорила в пространство, но смысл был понятен:
— Вот я всегда следила за собой. Даже после родов — через три месяца в форме была. Это дисциплина. Некоторые просто распускаются и потом удивляются.
Ксения почувствовала, как у неё напряглись плечи — медленно, сами собой, будто тело реагировало раньше головы. Она встала из-за стола.
— Пойду воздухом подышу, — сказала она и вышла на балкон.
За балконной дверью стоял октябрь — холодный, серый, с запахом листьев и близкого дождя. Ксения взялась руками за перила и смотрела на двор. Деревья уже почти облетели, на детской площадке никого не было. Тихо.
Из комнаты доносились голоса. Она не собиралась слушать — просто голоса проникали сквозь неплотно закрытую балконную дверь.
— …не понимаю, что Кирилл в ней нашёл, честно говоря. — Голос Елены Викторовны. — Ни хозяйки нормальной, ни…
— Мама, — это Кирилл, негромко.
— Что — мама? Я правду говорю. Рисует свои картинки, в квартире — пыль, детей нет. «Неудачница, прости господи».
Ксения стояла неподвижно. Руки сжали перила плотнее.
Вот оно как. «Неудачница». Прямым текстом.
Она сделала три медленных вдоха. Потом ещё один. Потом вернулась в комнату.
Елена Викторовна сидела с чашкой чая и смотрела на Наталью — что-то рассказывала. Михаил Петрович слушал. Кирилл смотрел в телефон.
— Спасибо за визит, — сказала Ксения.
Все обернулись.
— Ксения, мы ещё не уходим, — сказала Елена Викторовна с лёгким удивлением.
— Я слышала разговор с балкона, — сказала Ксения. — Часть его, достаточно.
В комнате стало тихо. Елена Викторовна поставила чашку. Наталья сделала непонимающее лицо. Михаил Петрович смотрел в стол.
— Ксения… — начал Кирилл.
— Не сейчас, — сказала Ксения, не глядя на мужа. — Елена Викторовна, Михаил Петрович, Наталья — я прошу вас уйти. Пожалуйста.
Елена Викторовна выпрямилась:
— Ты нас выгоняешь?
— Да.
— Да ты понимаешь, как это выглядит?! Мы семья, мы…
— Вы три года приезжаете без предупреждения. Три года комментируете мой вес, мою работу, моё нежелание рожать по расписанию. Три года я слышу, что я недостаточно хороша. А сегодня я услышала слово, которое расставило всё по местам.
— Что за слово? — процедила Елена Викторовна.
— «Неудачница», — сказала Ксения. — Ваше слово, Елена Викторовна. Я его запомнила хорошо.
Елена Викторовна встала. Лицо у неё пошло пятнами от злости.
— Кирилл, ты слышишь, что она себе позволяет?!
Кирилл поднялся тоже — смотрел то на мать, то на жену.
— Ксения, ну зачем так…
— Потому что хватит, — сказала Ксения. — Я не хамлю, я прошу вашу семью уйти из моего дома. Вежливо. Пожалуйста.
Наталья встала, взяла сумку — молча, с видом оскорблённого достоинства. Михаил Петрович поднялся тяжело, кашлянул.
— Кирилл, — сказал он, — поговори с женой.
— Поговорю, — сказал Кирилл.
Елена Викторовна ушла последней — прошла мимо Ксении, не глядя, но очень прямо, с поднятой головой. В прихожей долго одевалась. Потом дверь закрылась.
Кирилл стоял посреди комнаты. Ксения начала убирать со стола.
— Зачем ты так? — спросил он.
— Как — так?
— Выгнала их. Мама теперь…
— Кирилл. — Ксения поставила тарелки на поднос и обернулась к мужу. — Твоя мать назвала меня «неудачницей» в моём собственном доме. Это нормально, по-твоему?
— Ну, она не знала, что ты слышишь.
Ксения смотрела на него несколько секунд.
— Это твой ответ? Что она не знала? Значит, за спиной можно меня грязью поливать?
— Я не говорю, что это правильно! Но ты могла сказать мне, я бы поговорил с ней…
— Когда бы ты поговорил? Как в прошлый раз — когда твой отец спрашивал про детей, а ты изучал тарелку? Или как позапрошлый раз — когда Наталья называла мою работу несерьёзной, а ты смеялся вместе с ней? С порога твоя мать начала стол критиковать, а ты просто стоишь, это твоя поддержка?
— Я не смеялся.
— Ты улыбался.
— Это разные вещи!
— Нет, Кирилл. Это одно и то же — ты не встал ни разу. Ни разу за три года.
Кирилл прошёлся по комнате — из угла в угол, руки в карманах.
— Ты понимаешь, что это моя семья? Они не идеальные, они могут говорить лишнее, но это мои родители. Я не могу…
— Я не прошу тебя от них отречься. Я прошу тебя защитить жену.
— Ты умеешь защитить себя сама, я сегодня видел.
— Мне не должно быть нужно защищать себя от твоей семьи в своём доме!
Кирилл остановился. Посмотрел на неё — долго, с каким-то напряжённым выражением, будто что-то взвешивал внутри.
— Ты каждый раз начинаешь этот разговор. Каждый раз после их визита — одно и то же. Ксения, может, проблема не только в них?
— Что ты имеешь в виду?
— Может, ты слишком чувствительная? Мама говорит — как мама. Она привыкла говорить прямо, это не злой умысел.
Ксения поставила поднос на стол. Медленно.
— Слишком чувствительная. Значит, это я.
— Я не говорю, что она белая и пушистая, но…
— Нет, подожди. Я хочу понять. Три года замечаний про вес — это нормально? Три года вопросов про детей от свёкра — это нормально? То, что они приехали сегодня, потому что Елена Викторовна позвонила тебе, а ты сказал хорошо, даже не спросив меня, — это тоже нормально?
Кирилл молчал.
— Я готовила сегодня утром. Встала в восемь, чтобы успеть, хотя узнала вчера в одиннадцать. Накрыла стол, из того что было в холодильнике, старалась. Сидела и слушала их разговоры. А в итоге услышала с балкона слово, которое объяснило мне, что обо мне думают в этой семье. И ты мне говоришь — слишком чувствительная.
— Ксения…
— Я три года ждала, что ты заступишься. Хоть раз. Хоть одно слово — мама, прекрати, или Наталья, это некрасиво. Что угодно. Один раз.
Кирилл опустил взгляд.
— Это же семья, — сказал он тихо. — Я не могу так с ними.
— А со мной можешь.
— Что — с тобой?
— Молчать, пока они меня топчут, — можешь.
Кирилл поднял голову. Что-то в его лице сдвинулось — не злость, а что-то другое, более защитное.
— Они не топчут. Ты преувеличиваешь всегда.
— Хватит. — Ксения произнесла это тихо, но Кирилл замолчал. — Я не хочу больше слышать, что я преувеличиваю. Или что я слишком чувствительная. Или что они желают нам добра. Я это слышала три года. Достаточно.
— И что ты предлагаешь?
— Я предлагаю тебе идти к своей семье. Сегодня.
Кирилл поднял брови.
— Что?
— Уйди, Кирилл. На сегодня уйди. Мне нужно побыть одной.
— Ты серьёзно?
— Да.
Кирилл сделал два шага к ней.
— Ксения, ты не можешь просто выгонять меня из собственного дома.
— Это моя квартира.
— Это наша квартира! — Голос у него вскочил резко, сорвался. — Или ты уже решила меня вместе с роднёй вычеркнуть?!
Ксения не отступила. Стояла ровно, смотрела на мужа.
— Эта квартира наследство от моей бабушки, — сказала она спокойно. — Ты въехал сюда с чемоданом и гитарой. Ты не платил за неё ни рубля — коммуналку и ремонт я тянула из своих. Ты здесь просто живешь, штамп в паспорте не дает тебе никаких прав на квартиру. Юридически это моя собственность. Я не говорю этого, чтобы унизить — я говорю это, потому что ты поднял эту тему.
Кирилл открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Это… ты не можешь…
— Я прошу тебя уйти сегодня. Не навсегда — сегодня. Мне нужно подумать.
— О чём тебе думать?!
— О нас, Кирилл. О том, что происходит три года. О том, есть ли смысл продолжать, если ничего не меняется.
Он стоял посреди комнаты — высокий, растерянный, с таким лицом, будто почва ушла из-под ног неожиданно. Злость схлынула так же быстро, как поднялась, и под ней обнаружилась растерянность — настоящая, без прикрытия.
— Ксения, — сказал он тихо. — Ты… это серьёзно?
— Да, Кирилл. Серьёзно.
Он постоял ещё немного. Потом пошёл в спальню. Ксения слышала, как открывается шкаф, как что-то укладывается в сумку. Звуки были обычными, бытовыми — молния, вешалки, хлопок ящика — но в квартире от них стало как-то пусто, будто воздух изменил плотность.
Кирилл вышел с сумкой через плечо. Остановился в дверях комнаты.
— Ты понимаешь, что это… — Он замолчал, подбирая слово. — Это не нормально. Выгонять мужа из дома.
— Наверное, — согласилась Ксения. — Но три года терпеть — это тоже не нормально.
Кирилл стоял ещё секунду. Потом сказал:
— Я позвоню завтра.
— Хорошо.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Ксения стояла посреди комнаты и прислушивалась — к тишине, которая осталась. Это была странная тишина. Не давящая и не пустая — просто тишина квартиры, в которой ты одна. Ксения прошла на кухню, налила воды, выпила стакан стоя.
Она не знала, что будет завтра. Не знала, придёт ли Кирилл, что скажет, изменится ли что-нибудь. Это было честно — не знать. Три года она делала вид, что знает: знает, что он заступится в следующий раз, знает, что Елена Викторовна в итоге успокоится, знает, что всё само как-нибудь уладится. Ничего не уладилось само. Оно копилось — тихо, аккуратно, как вода за плотиной.
Сегодня плотина треснула. Не взорвалась — именно треснула, с коротким сухим звуком.
Ксения вернулась в комнату, убрала оставшуюся посуду со стола, протёрла скатерть. Потом взяла ноутбук, открыла папку с текущим проектом — загородный дом, клиенты ждали черновик планировки к понедельнику. Это был хороший проект, интересный заказчик. «Неудачница, значит».
Она усмехнулась, открыла файл и начала работать.
Звонок от Кирилла пришёл на следующий день в половину двенадцатого. Ксения сидела с кофе и смотрела в окно, когда завибрировал телефон.
— Привет, — сказал Кирилл. Голос у него был другим — не как вчера, без напряжения, ровный. — Как ты?
— Нормально. Работала до ночи.
— Я… — Пауза. — Я думал сегодня. Долго. Ксения, я понимаю, что я не делал того, что должен был. С мамой, с Натальей. Ты права.
Ксения поставила кружку на стол.
— И?
— И я не знаю, как это починить. Честно.
— Это честный ответ, — сказала Ксения.
— Можно я приеду? Поговорим нормально.
— Можно. Вечером.
— В шесть?
— Хорошо.
Она положила телефон. За окном шёл дождь — мелкий, осенний, равнодушный. Ксения смотрела на него и думала о том, что не знает, чего хочет от этого разговора. Не примирения в стиле всё забыто и начнём с чистого листа — этого она не хотела точно. Но и конец ради конца — тоже нет.
Она хотела одного: чтобы он услышал. По-настоящему, не для галочки. Услышал и понял, что между защитить жену и не обидеть маму — это не выбор между двумя равными вещами. Это выбор между семьёй, которую он создал, и семьёй, из которой вышел.
Кирилл пришёл ровно в шесть. Позвонил, поднялся, вошёл — без сумки, в одной куртке. Поставил на стол пакет с едой.
— Я взял готового, — сказал он. — Не знал, ел ли ты.
— Спасибо.
Они сели за стол — не с едой сразу, просто сели. Кирилл смотрел на руки, Ксения — на него.
— Говори, — сказала она.
— Я позвонил маме сегодня утром, — начал Кирилл. — Сказал ей, что вчера она… что это было неправильно. Про «неудачницу». Она сначала обиделась, конечно. Говорила, что я на чужой стороне.
— И что ты ответил?
— Что нет никакой чужой стороны. Что ты моя жена.
Ксения молчала.
— Она повесила трубку, — добавил Кирилл. — Потом перезвонила и сказала, что, наверное, лишнего говорила иногда. Это максимум, что от неё можно получить за один разговор.
— Я понимаю.
— Ксения, я не могу переделать их. Маму, папу, Наталью — они такие, какие есть. Но я могу… — Он поднял взгляд. — Я могу говорить им, когда это переходит черту. Я мог делать это три года и не делал. Это моя ошибка.
Ксения смотрела на мужа. Смотрела долго — искала в его лице что-то, что поняла бы как правду или как привычное давление обстоятельств, за которым ничего не стоит.
— Кирилл, я не хочу жить в постоянном ожидании следующего визита. Не хочу каждый раз после их ухода разговаривать с тобой об одном и том же.
— Я понимаю.
— Это должно измениться. Не когда-нибудь — реально измениться.
— Я слышу тебя.
— Ты слышишь сейчас. Я хочу, чтобы ты слышал в следующий раз, когда они скажут что-то лишнее. И заговорил. Сразу, а не потом, когда я напомню.
Кирилл кивнул — медленно, серьёзно.
— Это справедливо.
Они помолчали. Где-то за стеной у соседей играла музыка — тихая, неразборчивая.
— Ты простишь меня? — спросил Кирилл.
— Я не знаю пока, — ответила Ксения честно. — Мне нужно время.
— Хорошо, — сказал Кирилл.
Ксения встала, открыла пакет с едой, выложила контейнеры на стол.
— Поешь, — сказала она. — Разберёмся.
Это не было прощением. И не было точкой — скорее запятая, после которой ещё предстоит понять, что написать дальше. Но впервые за долгое время запятая была поставлена там, где нужно, — не там, где удобно.
Ксения налила чай, поставила перед Кириллом кружку и подумала, что квартира на Садовой, которую бабушка оставила ей с любовью, сегодня снова ощущается как её собственный дом. Не как арена чужих разговоров, не как место, где она чужая. Как дом.
Пока этого было достаточно.
