Бабушкино колье лежало в шкатулке сорок лет. Наталья Викторовна доставала его редко — на юбилеи, на выпускной сына, на собственное пятидесятилетие. Старинная вещь, ещё дореволюционная, с мелкими сапфирами в серебряной оправе. Единственное, что осталось от той, прежней жизни семьи.
И вот теперь это колье болталось на чужой шее. На шее девчонки, которая стояла перед зеркалом в спальне Натальи Викторовны и крутилась, разглядывая своё отражение.
— Что ты делаешь?
Ольга даже не вздрогнула. Обернулась лениво, придерживая колье пальцами.
— А, вы уже пришли. Рано сегодня.
— Я спросила — что ты делаешь в моей комнате?
— Смотрю украшения, — невестка пожала плечами. — Красивое колье. Старое, правда, но ничего. Почистить бы.
Наталья Викторовна стояла в дверях, не в силах переступить порог. Ноги гудели после двенадцатичасовой смены, в висках стучало от недосыпа. Хотелось одного — упасть на кровать и забыться. А тут…
— Сними. Немедленно.
— Ой, да ладно вам, — Ольга закатила глаза. — Не убудет от него. Мне, между прочим, в ресторан идти не в чем. А это колье всё равно в шкатулке пылится. Вам-то оно зачем? В вашем возрасте уже не до украшений.
Наталья Викторовна медленно прислонилась к дверному косяку. Три месяца. Три месяца терпения, молчания, попыток найти общий язык. И вот — финал.
— В моём возрасте, — повторила свекровь тихо.
— Ну да. Вы же понимаете, — Ольга наконец расстегнула замочек и небрежно бросила колье на туалетный столик. — Я молодая, мне нужно выглядеть. А вы… ну, вы уже пожили своё.
Сапфиры блеснули в свете лампы, разбрасывая синеватые искры по стене. Наталья Викторовна смотрела на них и вспоминала, как бабушка надевала это колье на её свадьбу. Как говорила: «Береги, Наташенька. Это память. Это — мы».
— Выйди из моей комнаты.
— Ухожу-ухожу, — Ольга прошла мимо свекрови, едва не задев плечом. — Кстати, ужин готов? А то я проголодалась.
Три месяца назад всё начиналось иначе.
Иван привёл Ольгу знакомиться в мае, когда черёмуха цвела под окнами так густо, что казалось — весь двор утонул в белой пене. Девушка показалась Наталье Викторовне милой: улыбчивая, с ямочками на щеках, в скромном платье. Держалась за руку сына, смотрела на него влюблёнными глазами.
— Мама, мы хотим пожениться, — сказал тогда Иван. — И… если можно… пожить пока у тебя. Пока на своё не накопим.
Наталья Викторовна работала медсестрой в городской больнице уже двадцать восемь лет. Квартиру — просторную трёхкомнатную в сталинке — получила ещё от родителей. Одна растила сына после развода, одна тянула хозяйство. Привыкла к тишине, к своему укладу, к тому, что каждая вещь лежит на своём месте.
Но сын попросил. А сыну Наталья Викторовна отказать не могла.
— Конечно, Ванечка. Живите. Места хватит.
Свадьбу сыграли скромно — расписались и посидели в кафе с друзьями. Наталья Викторовна подарила молодым деньги на обустройство и пообещала себе не вмешиваться в их жизнь. Молодая семья — дело тонкое. Пусть сами разбираются.
Первый звоночек прозвенел через неделю после переезда. Наталья Викторовна вернулась с работы и обнаружила, что мебель в гостиной переставлена. Диван стоял поперёк комнаты, кресло переехало к окну, а старый торшер — бабушкин, с абажуром из зелёного стекла — валялся в углу.
— Оля, а торшер почему на полу?
Невестка высунулась из своей комнаты — той самой, светлой, с балконом, которую Наталья Викторовна всегда берегла для гостей.
— А, этот? Он уродский. Я решила от него нужно избавится.
— Но это…
— Наталья Викторовна, ну честное слово, — Ольга вздохнула с видом терпеливой учительницы, объясняющей очевидное. — Нельзя же жить в музее. Надо что-то менять, осовременивать. Иван сказал, что вы не будете против.
Иван. Сын. Двадцать шесть лет, инженер на заводе, работает с восьми до семи. Приходит домой уставший, ест, смотрит телевизор, ложится спать. На вопросы о жене отвечает односложно: «Всё нормально, мама. Не переживай».
Наталья Викторовна подняла торшер, поставила в угол гостиной. Промолчала.
К концу первого месяца стало понятно, что Ольга не работает. Не то чтобы не может найти работу — не ищет. Спит до полудня, потом сидит в телефоне, потом смотрит сериалы. Иногда выходит в магазин за углом — купить шоколадку или журнал. Иногда заказывает еду на дом — пиццу, роллы, бургеры. Коробки из-под доставки копились в коридоре, потому что Ольге было лень донести их до мусоропровода.
— Оля, ты работу-то ищешь? — спросила как-то Наталья Викторовна за завтраком.
— Ищу, — невестка не отрывалась от телефона. — Но ничего подходящего нет. Я же не буду на кассе в Пятёрочке стоять.
— А образование какое у тебя?
— Техникум. Бухучёт. Но это скукота, я не хочу с цифрами возиться.
— А что хочешь?
Ольга подняла глаза, посмотрела на свекровь как на слабоумную:
— Жить нормально хочу. Отдыхать. Мне двадцать три года, я молодая. Успею ещё наработаться.
Наталья Викторовна хотела сказать, что в двадцать три сама уже пять лет работала, тянула на себе семью после смерти отца, училась на вечернем. Но не сказала. Сжала зубы и ушла на смену.
Второй месяц принёс грязную посуду. Ольга ела в гостиной перед телевизором, в спальне на кровати, на кухне за столом — где придётся. Тарелки, чашки, вилки оставались там, где невестка закончила есть. На диване, на подоконнике, на полу. Однажды Наталья Викторовна нашла засохшую тарелку с остатками каши под кроватью — судя по плесени, лежала там неделю.
— Оля, убери, пожалуйста, за собой посуду.
— Угу, сейчас.
Сейчас означало — никогда. Наталья Викторовна ждала час, два, до вечера. Потом молча мыла сама. Невестка не замечала.
К третьему месяцу Ольга совсем обнаглела. Перестала даже делать вид, что помогает по дому. Наоборот — начала требовать.
— Наталья Викторовна, а завтрак?
— В смысле?
— Ну, вы же встаёте рано. Могли бы и мне что-нибудь приготовить. Я потом проснусь, разогрею.
Свекровь застыла с чайником в руках. Шесть утра. Через час на смену. Ноги ещё не разошлись после вчерашнего дежурства — двенадцать часов на ногах по приёмному покою.
— Оля, ты взрослый человек. Приготовь себе сама.
— Да мне лень вставать рано. И потом, вы же всё равно готовите себе. Что вам, сложно?
Наталья Викторовна ничего не ответила. Ушла на работу. Вечером обнаружила записку на холодильнике: «Не было завтрака, пришлось заказать доставку. Деньги верните, пожалуйста. 870 рублей».
Восемьсот семьдесят рублей. За завтрак. Потому что невестке было лень встать и сварить кашу.
В тот вечер Наталья Викторовна впервые попыталась поговорить с сыном.
— Ваня, нам нужно обсудить ситуацию.
— Какую ситуацию, мама?
— С Ольгой. Понимаешь, она не работает, не помогает по дому…
— Мама, ну она только привыкает. Дай ей время.
— Три месяца уже, Ваня.
— Мама, не начинай, пожалуйста, — сын потёр глаза. — Я устал после работы. Давай не сегодня.
Не сегодня. Не завтра. Никогда.
Иван не хотел видеть. Или не мог. Приходил поздно, уходил рано, в выходные отсыпался. Жена встречала мужа улыбкой и поцелуями, жаловалась на скуку и одиночество, просила свозить куда-нибудь. Ивану льстило — молодая красивая жена, которая ждёт его дома. А что дома творится в его отсутствие — не знал. Или не хотел знать.
Наталья Викторовна замолчала. Приходила с работы, молча мыла посуду, молча убирала разбросанные вещи, молча готовила ужин на троих. Стиснув зубы, считая дни. Надеясь, что как-нибудь рассосётся само.
Не рассосалось.
После истории с колье Наталья Викторовна долго сидела на кухне, глядя в одну точку. За окном темнело, фонари зажигались один за другим. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, залаяла собака, проехала машина. Обычный вечер. Обычная жизнь.
Только жизнь эта давно перестала быть обычной. Три месяца Наталья Викторовна жила в собственном доме как чужая. Терпела хамство, убирала за взрослым человеком, содержала дармоедку на свою медсестринскую зарплату. И всё ради чего? Ради сына, который ничего не видит и не хочет видеть?
Хватит.
Иван вернулся около девяти. Наталья Викторовна услышала, как хлопнула входная дверь, как сын скидывает ботинки в прихожей.
— Мама, ты дома?
— На кухне.
Иван зашёл, сел за стол. Выглядел уставшим — мешки под глазами, серое лицо. Двадцать шесть лет, а словно все сорок.
— Тяжёлый день?
— Угу. Давали жару на работе. А ты чего такая… напряжённая?
Наталья Викторовна встала, закрыла дверь на кухню. Плотно, до щелчка.
— Нам надо поговорить.
— Опять про Олю?
— Да.
Сын вздохнул, откинулся на спинку стула:
— Мама, ну сколько можно…
— Сколько нужно. Сядь прямо и послушай.
Что-то в голосе матери заставило Ивана подобраться. Выпрямился, посмотрел настороженно.
— Что случилось?
— Сегодня я пришла с ночной смены и застала твою жену в моей спальне. Ольга рылась в моих вещах и примеряла бабушкино колье.
— Ну… может, ей просто стало интересно…
— Она сказала, что украшения мне уже не нужны. Потому что в моём возрасте не до украшений.
Иван промолчал.
— За три месяца, — продолжала Наталья Викторовна, — твоя жена ни дня не работала. Она не приготовила ни одного ужина, не помыла ни одной тарелки, не убрала ни одной комнаты. Зато она переставила мою мебель, заказывала еду на мои деньги и требовала, чтобы я готовила ей завтраки.
— Мама…
— Я не закончила. Три месяца я молчала, потому что не хотела создавать тебе проблемы. Думала — привыкнет, образумится, найдёт работу. Не привыкла. Не образумилась. Работу искать и не собирается.
Иван смотрел в стол. Щеки покраснели — верный признак, что сыну стыдно.
— Я понимаю, мама. Но Оля… она просто такая. Ей нужно время…
— Время на что? На то, чтобы окончательно сесть мне на шею?
— Ну зачем ты так…
— Ваня, — Наталья Викторовна наклонилась к сыну, — посмотри мне в глаза.
Иван поднял голову. Во взгляде — смесь стыда и упрямства.
— Я работаю в две смены, чтобы прокормить троих человек. Мне пятьдесят четыре года, у меня больные ноги и давление. Я прихожу домой после двенадцати часов на ногах и мою посуду за здоровой двадцатитрёхлетней девицей. Это нормально?
Сын молчал.
— Или ты её выгоняешь, или я сама этим займусь, — Наталья Викторовна выпрямилась. — Мне тут наглые бездельницы не нужны.
— Мама, это моя жена!
— Это твоя проблема. А квартира — моя.
Дверь кухни распахнулась с грохотом. На пороге стояла Ольга — растрёпанная, в халате, с перекошенным от злости лицом.
— Я всё слышала! Всё!
Невестка влетела на кухню, размахивая руками:
— Вы! Вы меня ненавидели с первого дня! Строили козни, настраивали Ивана против меня!
— Оля, успокойся… — Иван привстал.
— Не трогай меня! — Ольга отмахнулась от мужа. — Это всё из-за неё! Она ти-ран-ка! Дес-пот-ка! Думает, раз квартира её, значит, можно помыкать людьми!
Наталья Викторовна скрестила руки на груди:
— Я не помыкаю. Я прошу элементарного уважения.
— Уважения?! — Ольга расхохоталась. — К кому? К вам? Да вы ничт0жеств0! Медсестра на побегушках! Всю жизнь горшки выносите, а туда же — учить меня жить!
— Оля! — Иван схватил жену за руку. — Хватит!
— Отстань! — невестка вырвалась. — Я три месяца терпела эту квартиру, эту старуху! Думала, Ваня заступится, а он — маменькин сынок!
— Три месяца терпела? — Наталья Викторовна усмехнулась. — Интересно. А я три месяца содержала тебя, убирала за тобой и молчала. Кто из нас терпел, Оля?
— Да что вы понимаете! У меня депрессия! Мне тяжело! А вы сразу — работай, убирай, готовь!
— Депрессия, — повторила свекровь. — Конечно. Депрессия от лежания на диване и просмотра сериалов.
Ольга схватила со стола кружку — любимую кружку Натальи Викторовны, синюю, с золотым ободком, подаренную коллегами на юбилей — и швырнула в сторону свекрови.
Наталья Викторовна едва успела отшатнуться. Кружка ударилась о стену за спиной и разлетелась осколками по полу. На обоях осталось мокрое пятно — в кружке был чай.
Тишина. Только тиканье часов на стене и тяжёлое дыхание Ольги.
Иван смотрел на жену так, будто видел впервые. Рот приоткрыт, глаза круглые. Словно с человека сдёрнули маску, а под ней — что-то незнакомое, чужое.
— Ты… — сын запнулся, — ты в маму кинула…
— Она сама виновата! — Ольга выпятила подбородок. — Довела меня!
Наталья Викторовна молча обошла невестку, стараясь не наступить на осколки. Вышла из кухни, прошла по коридору. В комнате Ольги царил привычный хаос: разбросанная одежда, грязные тарелки на столе, скомканные салфетки на полу.
Чемодан стоял в углу, за шкафом. Наталья Викторовна вытащила его, бросила на кровать, расстегнула молнию.
— Что вы делаете?! — Ольга появилась в дверях. — Это мои вещи!
Свекровь молча открыла шкаф и начала снимать с вешалок платья, блузки, юбки. Складывала аккуратно, методично — привычка медсестры, за столько лет въелась в руки.
— Прекратите! Иван, скажи ей!
Сын стоял в коридоре, привалившись к стене. Смотрел на происходящее остановившимися глазами.
— Ваня!
— А что я скажу? — голос Ивана звучал глухо, безжизненно. — Ты в маму кружкой кинула.
— Да она меня довела!
— Довела, — повторил сын. — Тем, что три месяца за тобой убирала, кормила тебя, терпела хамство. Этим довела?
— Ты на её стороне?!
Иван не ответил. Отвернулся, ушёл на кухню. Слышно было, как скрипнул стул, как щёлкнула зажигалка — сын закурил, хотя бросил ещё два года назад.
Наталья Викторовна продолжала собирать вещи. Бельё из комода. Косметика с туалетного столика. Зарядка от телефона, наушники, книжка, которую Ольга так и не дочитала за три месяца.
— Вы не можете меня выгнать, — невестка стояла посреди комнаты, сжав кулаки. — Это незаконно. Я жена вашего сына. Я тут прописана.
— Ты здесь не прописана, — Наталья Викторовна застегнула чемодан. — Регистрации у тебя нет. Квартира моя. Иван тоже не собственник.
— Но…
— Никаких «но». Бери вещи и уходи.
— Куда?!
— Куда хочешь. К родителям, к подругам, в гостиницу. Мне всё равно.
— У меня нет денег на гостиницу!
— Это твои проблемы.
Наталья Викторовна выкатила чемодан в коридор. Следом — сумку с косметикой и пакет с обувью. Открыла входную дверь.
— Выходи.
Ольга стояла посреди прихожей, растерянная, жалкая. Куда делась давешняя ярость — непонятно. Теперь перед Натальей Викторовной была просто девчонка, избалованная и перепуганная.
— Наталья Викторовна… я… я погорячилась. Давайте поговорим…
— Мы уже поговорили. Достаточно.
— Но Иван… он мой муж…
— С этим разберётесь сами. Без меня и без моей квартиры.
Свекровь указала на выход. Ольга схватила чемодан, сумку, пакет. Путаясь в вещах, переступила порог.
— Вы ещё пожалеете, — голос невестки дрожал. — Иван не простит вам этого. Вы останетесь одна, никому не нужная!
Наталья Викторовна закрыла дверь. Повернула замок — один, второй. Накинула цепочку.
На кухне по-прежнему горел свет. Иван сидел за столом, курил в открытое окно. Перед сыном стояла пепельница — старая, ещё отцовская, достал откуда-то.
Наталья Викторовна села напротив. Помолчали.
— Мама, — Иван затушил сигарету, — извини.
— За что?
— За всё. За то, что не видел. Не хотел видеть.
Наталья Викторовна положила ладонь на руку сына:
— Ты любил. Это нормально.
— Я идиот.
— Ты ошибся. Бывает.
Иван поднял глаза — красные, воспалённые.
— Что мне теперь делать?
— Жить дальше. Работать. Думать. Решать, чего ты хочешь от жизни.
— А Оля?
— А что Оля? Это твоя жена. Хочешь — разводись. Хочешь — мирись. Твой выбор.
— Я не хочу мириться, — сын покачал головой. — После сегодняшнего… я не знаю, как на неё смотреть. Она в тебя кружкой кинула. В мою мать.
— Кинула, — Наталья Викторовна невесело улыбнулась. — Любимую кружку разбила. Мне её на пятидесятилетие подарили.
Иван вдруг рассмеялся — нервно, надрывно:
— Мама, ты о кружке жалеешь? Серьёзно?
— Хорошая была кружка. Удобная.
Сын смеялся и смеялся, и смех постепенно перешёл в слёзы. Иван уткнулся лицом в ладони, плечи затряслись. Наталья Викторовна встала, обошла стол, обняла сына со спины.
— Ничего, Ванечка. Ничего. Переживём.
Той ночью Наталья Викторовна спала впервые за три месяца спокойно. Без чужих шагов по коридору, без бормотания телевизора до двух ночи, без запаха остывшей пиццы из гостиной.
Квартира снова была её. Тихая. Чистая. Своя.
Утром Наталья Викторовна поехала в магазин и купила новую кружку. Не такую, как прежняя — другую, зелёную, с забавным котом на боку. Поставила на полку, отступила на шаг, полюбовалась.
Новая жизнь начинается с мелочей. С чашки чая по утрам. С тишины в собственном доме. С права говорить «нет» и не чувствовать себя виноватой.
Наталья Викторовна налила в новую кружку свежезаваренный чай, села у окна. За стеклом кружились последние осенние листья, прохожие спешили по своим делам, дворник сгребал мусор в кучу.
Обычное утро. Обычная жизнь.
Наконец-то — своя.
