Вика проснулась раньше будильника — в то мутное время, когда за окном ещё не рассвело, но уже перестало быть совсем темно. Она лежала, глядя в потолок, и слушала ровное дыхание мужа рядом. Витя спал так же спокойно, как спал всегда, — как будто не замечая того, что творилось в их жизни последние месяцы.
«Как он вообще может спать», — подумала она, не со злостью даже, а с каким-то тихим изумлением.
Она осторожно встала, прошла на кухню, поставила чайник. За окном синело утро. Во дворе дремала его машина — большая, лоснящаяся, цвета мокрого антрацита. Он купил её, когда дела шли хорошо и ему казалось, что так будет всегда.
Вика обхватила кружку обеими ладонями и стала вспоминать, с чего всё началось. Хотя она прекрасно знала с чего. Всё началось с кредитной карты.
Это было ещё прошлой осенью. Они сидели за ужином, и Витя, как бы невзначай, сказал:
— Мама позвонила. У неё телефон совсем старый, говорит, стыдно перед соседками. Я думаю оформить ей карту — пусть купит себе нормальный.
Вика отложила вилку.
— Карту?
— Ну, кредитку. Там большой беспроцентный период, для неё это будет как в беспроцентную рассрочку.
— Витя, — сказала Вика медленно, — твоя мама не уложится в беспроцентный период. Твоя мама вообще плохо понимает, что такое кредитка.
— Ты её недооцениваешь.
— Наоборот, я её очень хорошо знаю. Именно поэтому я говорю: не надо.
Витя посмотрел на неё с той мягкой снисходительностью, которую Вика научилась распознавать задолго до свадьбы.
— Вик, она же моя мать. Я не могу ей отказать в такой мелочи.
— Это не мелочь, это для неё ловушка.
— Ты преувеличиваешь.
Разговор закончился так же, как заканчивались многие их разговоры: Витя сделал по-своему. Он съездил к матери, провёл у неё полдня, объяснил, как пользоваться картой, показал приложение на телефоне, даже записал пин-код в блокнотик и оставил рядом с телевизором. Вернулся домой довольный, как человек, исполнивший сыновний долг.
Вика молчала. Она понимала, что говорить больше не о чем.
Потом у Вити не стало работы.
Это случилось в феврале, внезапно и как-то буднично — его просто вызвали к директору и сказали, что компания реструктурируется, его должность сокращают, он получит остатки зарплаты в течение недели. Витя позвонил Вике из машины голосом человека, которому не верится в произошедшее.
— Представляешь? Вот так.
— Ничего, — сказала она, — найдёшь другое.
Она не паниковала. У неё была своя работа, хорошая, стабильная — она работала в небольшой дизайн-студии, вела несколько постоянных клиентов, зарабатывала достаточно, чтобы им двоим хватало. Не как раньше, когда Витина зарплата казалась чем-то само собой разумеющимся и весомым, — но достаточно. Она так и сказала себе: достаточно.
Витя первые недели активно рассылал резюме, ходил на встречи, возвращался с видом человека, который вот-вот решит вопрос. Потом встречи стали реже. Потом он начал говорить, что «рынок сейчас не тот» и «надо подождать нормального предложения». Потом Вика заметила, что он по утрам лежит дольше, а его браузер всё чаще открыт на спортивных новостях, а не на сайтах с вакансиями.
Она ничего не говорила. Она платила за квартиру. Платила за продукты. Старалась не смотреть на то, как он продолжает заправлять свою машину до полного бака, хотя ездить теперь особо некуда.
А потом позвонила свекровь.
Нина Павловна — мать Вити — была женщиной не злой, но устроенной по-особому. В её мире существовали свои законы, которые она никогда не формулировала вслух, но которым неукоснительно следовала. Один из этих законов гласил: сын обязан помогать матери. Другой, столь же незыблемый: невестка — это женщина в доме сына, и её мнение по важным вопросам учитывается постольку поскольку.
Звонок был в воскресенье вечером. Вика сидела с ноутбуком, Витя смотрел футбол. Телефон зазвонил, и она услышала, как он говорит в соседней комнате — сначала спокойно, потом всё тише, потом совсем тихо. Когда он вышел, у него был такой вид, будто ему сообщили что-то неприятное, но он ещё не решил, как именно об этом говорить.
— Вик, — сказал он, садясь рядом и выключая телевизор — верный знак серьёзного разговора, — есть проблема.
— Какая?
— Мама. Она немного… вышла за лимит по карте.
Вика закрыла ноутбук.
— Насколько немного?
— Ну… Беспроцентный период закончился.
— Витя. Насколько?
Он назвал сумму. Вика смотрела на него молча несколько секунд.
— Она что, купила машину?
— Нет, ну что ты. — Он слегка растерялся. — Там телефон, потом холодильник сломался, потом она сестре помогала с ремонтом…
— Сестре?
— Ну, тёте Гале, ты знаешь, у неё сантехника потекла…
— Витя, — сказала Вика очень ровно, — кредитная карта, которую ты открыл своей матери на её телефон, была использована для оплаты ремонта у тёти Гали?
— Там не только это…
— Кто будет платить?
Он помолчал.
— Ну, я думал… пока временно… ты могла бы?
Тишина между ними стала такой густой, что казалось, её можно было потрогать.
— Нет, — сказала Вика.
Разговор, который последовал за этим «нет», растянулся на несколько вечеров, обрастая подробностями, уходя в стороны, возвращаясь к одному и тому же. Витя говорил разное. Говорил, что это временно. Говорил, что скоро найдёт работу. Говорил, что раньше он зарабатывал намного больше Вики и фактически содержал их семью, и что теперь, когда ситуация изменилась, было бы справедливо, если бы она вошла в положение.
— Я несколько лет тащил нас двоих, — говорил он, и в голосе его слышалась та обида, которую люди копят исподволь, не признаваясь в ней самим себе. — Ты работала, да, но разве можно сравнить? Я обеспечивал нас. Квартиру мы купили на мои деньги. Машину тоже. Я не считал, не попрекал тебя, просто делал. А теперь полгода — и ты уже отказываешься помочь?
— Витя, — говорила она в ответ, — я тебя кормлю. Я плачу за квартиру. Я покупаю продукты. Я не говорю ни слова о том, что ты до сих пор ездишь на дорогой машине, хотя мог бы её продать или хотя бы поменять на что-то подешевле — и долг матери закрыть, и нам полегче было бы.
— Машину не трогай.
— Почему?
— Потому что это моё.
Вика смотрела на него и думала о том, что люди очень хорошо умеют разделять «моё» и «наше» ровно так, как им удобно в данный момент. Пока он зарабатывал больше — это было «я обеспечивал нас». Теперь, когда зарабатывала она — это должно было стать «нашими общими» деньгами, включая долги его матери.
— Я могла бы помочь, — сказала она однажды, — но я не обязана. Это разные вещи.
— Что значит «могла бы»?
— Это значит, что у меня есть возможность, но нет обязательства. Твоя мать — не моя мать. Её долги — не мои долги. Я не подписывалась под этой картой.
— Ты подписалась под браком.
— Брак не делает меня ответственной за финансовые решения твоей семьи, в которых я не участвовала. Более того — я против них возражала.
Витя замолчал. Потом встал, вышел из комнаты. Потом вернулся.
— Значит, так, — сказал он, и в голосе его появилось что-то жёсткое, то, чего Вика прежде почти не слышала. — Или ты закроешь моей матери кредитку, или мы разводимся!
Вика не закричала. Не заплакала. Не стала ничего объяснять ещё раз.
Она просто посмотрела на него — долго, внимательно — и сказала:
— Хорошо.
Первые дни после этого разговора они жили в одной квартире молча, аккуратно обходя друг друга, как обходят острые углы мебели в темноте. Витя, кажется, ждал, что она одумается. Может быть, ждал слёз, или просьбы поговорить, или того, что она придёт к нему с готовностью уступить. Люди, привыкшие к тому, что их ультиматумы срабатывают, плохо умеют читать тишину как ответ.
Вика тем временем позвонила подруге — Лене, которая работала юристом и которой она доверяла больше, чем кому-либо другому в вопросах, требующих трезвого взгляда.
— Лен, мне нужна консультация.
— По работе?
— По разводу.
Пауза.
— Понятно, — сказала Лена. — Приезжай завтра.
На следующий день Вика сидела в небольшом кабинете, где пахло кофе и бумагами, и слушала объяснения о том, как устроен бракоразводный процесс. Лена говорила спокойно, по делу, не пытаясь ни отговорить, ни поторопить.
— Долги его матери тебя не касаются, — подтвердила она то, что Вика и так знала. — Ты не поручитель, не созаёмщик. Это не совместно нажитое обязательство. Плюс, раз ты возражала против этой карты — при желании это можно зафиксировать.
— Не нужно ничего фиксировать, — сказала Вика. — Мне просто нужно понять, как быть дальше.
Лена кивнула и объяснила.
Дома разговор всё-таки состоялся — последний настоящий разговор, не перепалка, а именно разговор, когда оба устали от молчания и сели за стол друг напротив друга.
Витя выглядел усталым. Может быть, он тоже не спал ночами, глядя в потолок. Может быть, в нём шевелилось что-то похожее на сомнение.
— Ты правда хочешь разводиться? — спросил он.
— Ты поставил мне ультиматум, — сказала она. — Я тебя не виню. Ты сделал это, потому что оказался в тяжёлой ситуации и не знал, как из неё выйти. Но я не могу принять эти условия.
— Я не хотел…
— Витя, — перебила она мягко, — ты хотел именно это. Ты хотел, чтобы я взяла на себя ответственность за решение, которое принял ты, против которого возражала я. И ты решил, что брак — это достаточный рычаг давления.
— Это не давление, это просьба…
— Это не просьба. Просьба звучит иначе. «Или — или» — это ультиматум.
Он молчал.
— Если бы ты пришёл ко мне и сказал: «Вика, я в беде, мама в беде, я понимаю, что я виноват в этой ситуации, но я прошу тебя о помощи» — я бы, наверное, подумала. Я не знаю, что бы решила. Но я бы подумала. Потому что мы — семья. Но ты этого не сделал.
Витя смотрел в стол.
— Я думал, ты меня любишь.
— Я тебя люблю, — сказала она просто. — Но любовь — это не про то, чтобы молча платить чужие долги, когда тебе говорят «или плати, или уходи».
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
Вика вздохнула.
— Продай машину. Или поменяй. Это закроет долг матери и даст тебе время нормально искать работу, без давления. Это логично.
— Это моя машина.
— Знаю. Поэтому я и говорю, что это твоё решение, а не моё. Я не могу заставить тебя. Но и ты не можешь заставить меня.
Витя встал, постоял у окна. Там, во дворе, стояла его машина — блестящая, дорогая, совершенно не нужная человеку без работы.
— Я подумаю, — сказал он наконец.
— Я уже подала документы, — ответила она тихо.
Он обернулся.
— Ты… уже?
— Ты сам сказал «или — или». Я выбрала.
Последующие недели были странными — не драматичными, как в кино, а именно странными, буднично-неловкими. Они продолжали жить в одной квартире, пока решались юридические вопросы. Иногда ели вместе. Иногда смотрели что-то по телевизору, потому что это было проще, чем сидеть по разным комнатам.
Витя в конце концов поменял машину. Не продал совсем — взял что-то намного скромнее. Разницу отдал матери погасить долг. Вика об этом узнала случайно, от него же, в один из вечеров.
— Закрыл? — спросила она.
— Почти, — сказал он. — Доплачиваю.
— Хорошо.
— Ты всё равно хочешь разводиться?
Она помолчала.
— Да, Витя.
Он кивнул. Больше не спрашивал.
Через несколько месяцев Вика сидела в той же кухне с той же кружкой чая, только теперь квартира была её одной — они разменяли, разделили, разошлись без скандала, почти мирно, как расходятся люди, которые устали, но не стали врагами.
Витя нашёл работу — она слышала от общих знакомых. Новую, зарплата поменьше прежней, но стабильную. Кредит матери закрыли. Нина Павловна, как Вика понимала, считала невестку виноватой во всей этой истории. Ну и пусть считает.
За окном шёл снег. Во дворе стояла Викина машина — маленькая, простая, полностью выплаченная. Её собственная.
Она допила чай и открыла ноутбук. Утро начиналось хорошо.
Иногда она думала: а что, если бы она согласилась тогда? Заплатила бы по долгам свекрови, промолчала бы об ультиматуме, вошла бы в положение?
Скорее всего, всё продолжилось бы. Витина мать снова набрала бы долгов — потому что никто не объяснил ей ничего про финансовую дисциплину, и никто не собирался. Витя снова нашёл бы способ переложить это на Вику — потому что однажды согласившись, она показала бы, что это работает. И так далее, и так далее, слой за слоем, год за годом.
Нет.
«Или ты закроешь моей матери кредитку, или мы разводимся» — эта фраза звучала у неё в голове ещё долго после того, как всё закончилось. Не с горечью, нет. Скорее с каким-то холодным удивлением перед тем, как точно и бесповоротно человек иногда формулирует свой собственный приговор — думая при этом, что формулирует приговор для другого.
Витя, произнося эти слова, думал, что загоняет её в угол.
А она услышала — выход.
