— Лена, доставай тот комплект белья, который мы из Турции привезли, с сатином. И подушки свои ортопедические убери в шкаф, маме на них неудобно будет, она привыкла на пуховых спать, — Дмитрий говорил это, стоя спиной к жене и энергично выдергивая уголки одеяла из пододеяльника. Ткань трещала, сопротивляясь грубым рывкам.
Елена замерла в дверном проеме, чувствуя, как привычная тупая ноющая боль в пояснице начинает пульсировать, предвещая скорый прострел. Она только что вернулась с работы, проведя восемь часов в офисном кресле, и мечтала лишь об одном: лечь на жесткую поверхность и вытянуть позвоночник.
— Дима, что происходит? — тихо спросила она, не делая шага внутрь комнаты, словно там уже была чужая территория. — Какой сатин? Зачем убирать мои подушки?
Муж резко развернулся, бросая скомканный пододеяльник на пол, прямо к ножке кровати. Его лицо было раскрасневшимся от усердия, глаза горели лихорадочным блеском человека, который придумал гениальный план и не потерпит возражений.
— Ты сообщения не читаешь? Я же написал.
— Что ты написал?
— К нам на месяц приезжает моя мама, она поругалась с отцом! И я решил, что она будет спать в нашей спальне, на ортопедическом матрасе, у неё спина больная! А мы с тобой на надувном матрасе на кухне поспим, ничего страшного! Прояви уважение к старшим! — отчеканил он, словно зачитывал приказ по гарнизону, и тут же вернулся к мародерству на супружеской кровати.
Елена почувствовала, как холодеют кончики пальцев. Она смотрела на их кровать — широкую, с тем самым матрасом, который они выбирали три недели. Точнее, выбирала она. Читала отзывы, лежала на образцах в салоне, высчитывала жесткость сторон. Этот матрас стоил как подержанная иномарка, и Елена оплатила его со своей премии, потому что врач-невролог сказал ясно: либо правильный сон, либо операция.
— Дима, остановись, — голос Елены стал твердым, но в нем не было истерики, только холодное непонимание. — У твоей мамы спина болит от дачи и возраста. А у меня — межпозвоночная грыжа семь миллиметров в поясничном отделе. Ты забыл? Мне нельзя спать на надувном матрасе. Мне нельзя спать на кухне, там сквозняк от балконной двери.
Дмитрий с досадой цокнул языком и швырнул подушку Елены на кресло.
— Ой, ну началось. Вечно ты из себя инвалида строишь. Грыжа, грыжа… У всех сейчас грыжи, работа сидячая. Мать мне жизнь дала, вырастила, а ты месяц потерпеть не можешь? Это же мама! Она сейчас в стрессе, ей комфорт нужен, покой. А ты молодая, здоровая кобыла, разогнёшься. Подумаешь, месяц на надувном. Мы в походах вообще на пенках спали, и ничего.
Он схватился за простыню и резко дернул её вверх. Резинка, удерживающая ткань на матрасе, с громким щелчком соскочила, обнажив белоснежную, ребристую поверхность дорогого изделия.
— В походах нам было по двадцать лет, Дима. И у меня тогда не отнималась левая нога по утрам, — Елена прошла в комнату и села на край пуфика, стараясь держать спину неестественно прямо. Любое сгибание отдавалось током в бедре. — Есть гостиная. Там стоит диван. Он раскладывается. Твоя мама прекрасно поместится там.
— Диван жесткий! — рявкнул Дмитрий, начиная скатывать простыню в ком. — И там телевизор, я буду футбол смотреть или новости, буду ей мешать. А спальня — это изолированное помещение. Здесь тихо, темно, матрас этот твой… как его… с эффектом памяти. Вот пусть мама и запомнит, как сын о ней заботится. Всё, Лена, вопрос закрыт. Она уже в такси, будет через час. Хватит языком чесать, иди на кухню, освобождай место. Стол сдвинь к окну, стулья вынеси на балкон.
Елена смотрела на мужа и видела перед собой абсолютно чужого человека. Он не просто не слышал её — он воспринимал её физическую боль как каприз, как досадную помеху его сыновнему подвигу. Он был готов сломать её позвоночник, лишь бы мама похвалила его за мягкую перину.
— Я не буду спать на кухне, — раздельно произнесла она. — И этот матрас я покупала для своей спины. Это медицинская необходимость, а не роскошь. Если твоей маме неудобно на диване, мы можем снять ей номер в отеле рядом. Или квартиру посуточно.
Дмитрий замер. Медленно, с какой-то пугающей грацией хищника, он положил стопку белья на пол и подошел к ней вплотную. От него пахло потом и пылью, которую он выбил из одеял.
— Ты сейчас серьезно? Гостиницу? Родной матери? — он говорил тихо, но в голосе звенела сталь. — Ты хочешь выставить меня перед ней подкаблучником и неблагодарной скотиной? Она приедет и увидит, что невестка ей место уступила. Самое лучшее место в доме. Потому что это — уважение. А ты… ты просто эгоистка. Только о своей спине и думаешь. Вставай давай.
Он схватил её за руку чуть выше локтя и потянул вверх.
— Вставай, говорю. Помоги наматрасник перевернуть, там сторона зимняя, помягче будет. Мама жесткое не любит.
Елена дернулась от его рывка. Резкая боль прошила поясницу, словно туда вогнали раскаленную спицу. В глазах потемнело. Она охнула и, вырвав руку, снова опустилась на пуфик.
— Я не могу, Дима. Мне больно.
— Притвора, — с отвращением бросил он. — Ладно, сам справлюсь. Безрукая, бессердечная… Иди хоть матрас надуй. Он в кладовке, насос там же. Чтобы к приезду мамы кухня была готова под жилую зону. И убери там всё со стола, чтобы крошек не было.
Он отвернулся и принялся возиться с тяжелым матрасом, пыхтя и чертыхаясь. Елена сидела неподвижно еще минуту, глядя на его широкую спину, обтянутую домашней футболкой. Она видела, как он любовно разглаживает поверхность матраса, готовя ложе. Не для них. Для человека, который даже не попросил об этом.
Елена медленно, опираясь руками о колени, поднялась. Каждый сантиметр выпрямления давался с трудом. Она не стала больше спорить. Слова кончились. Осталась только звенящая пустота и четкое понимание: её здесь больше нет. Есть только функция обслуживающего персонала и тело, которое мешает мужу быть хорошим сыном.
Она развернулась и, прихрамывая на левую ногу, вышла из спальни. В коридоре стоял запах пыли и чужого, навязанного решения. Елена направилась к кладовке, где в углу, свернутый в тугой, пахнущий резиной рулон, лежал старый надувной матрас «Интекс» — синий вестник её будущих бессонных ночей.
Кухня встретила Елену запахом остывшего борща и гудением старого холодильника, который они давно планировали заменить, но все деньги ушли на ремонт спальни и тот самый матрас. Теперь эта девятиметровая комната должна была стать её пристанищем на ближайший месяц.
Елена сдвинула обеденный стол к окну. Тяжелые ножки из массива, царапая плитку, издали противный, скрежещущий звук, от которого заныли зубы. Ей пришлось навалиться на столешницу всем весом, чтобы сдвинуть мебель, и в этот момент в пояснице снова стрельнуло — остро, горячо, будто там оборвалась струна. Она замерла, хватая ртом воздух, пережидая волну боли, которая медленно откатывалась вниз, в онемевшую ногу.
Развернув синий, пахнущий химической резиной рулон, она подключила насос. Электрический вой заполнил маленькое пространство, отражаясь от кафельных стен и пустых кастрюль. Синяя туша матраса начала медленно расправляться, захватывая свободное пространство, пожирая воздух. Она ползла, как гигантская амеба, перекрывая доступ к плите, упираясь одним боком в тумбу мойки, а другим — в дверцу холодильника.
Когда насос смолк, на кухне повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием остывающего пластика. Елена посмотрела на это «ложе». Высота — от силы тридцать сантиметров от холодного пола. Поверхность ребристая, неустойчивая. Для человека со здоровой спиной — приключение на одну ночь. Для неё — пыточный инструмент.
Она с трудом опустилась на колени, а затем перевалилась на бок, пытаясь найти положение, в котором позвоночник перестал бы напоминать о себе. Матрас под ней качнулся, как желе. Воздух внутри перекатился, создавая эффект гамака. Поясница тут же провисла, лишившись опоры. Елена почувствовала, как мышцы спины спазмируются в попытке удержать позвонки на месте. От пола тянуло холодом — резина не грела, она вытягивала остатки тепла из тела.
Дверь кухни распахнулась, и на пороге возник Дмитрий. Он выглядел взбудораженным и деловитым. В руках он держал стопку старого постельного белья — того самого, выцветшего, в мелкий цветочек, которое Елена собиралась пустить на тряпки еще год назад.
— Ну вот, отлично вписался! — бодро заявил он, оглядывая синюю преграду, занявшую почти весь пол. — Я же говорил, места вагон. Ты чего разлеглась? Вставай давай, надо застелить, пока мама не приехала. Не хватало еще, чтобы она этот бардак увидела.
Он перешагнул через ноги жены, едва не задев её тапком по голени, и бросил белье ей на живот.
— Дима, я не могу здесь спать, — тихо сказала Елена, глядя в потолок, где в плафоне виднелась сухая муха. — Он прогибается. Это как на батуте. У меня через час защемит седалищный нерв, я утром просто не встану. Ты понимаешь, что мне потом уколы колоть придется?
Дмитрий с шумом выдохнул, закатывая глаза. Он подошел к окну и поправил штору, словно это было сейчас самым важным.
— Опять ты ноешь? Лена, ну будь мужиком… тьфу ты, будь человеком! Положи под себя одеяло, скрути валик. Приспособься! Это форс-мажор. У мамы, между прочим, давление скачет. Ей нужен покой, а не твои кислые щи на лице.
— Мои «кислые щи» — это гримаса боли, Дима, — она попыталась приподняться, опираясь на локоть. Резина под ней предательски скрипнула. — Ты отдал ей мою кровать. Мой медицинский матрас. А меня загнал под раковину, как собаку. Тебе самому не стыдно?
— Мне было бы стыдно, если бы моя мать в шестьдесят лет спала на раскладном диване, пока мы с тобой жируем на королевском ложе! — отрезал он. — И вообще, хватит разлеживаться. Вставай, застилай. И вот еще что… Постарайся ночью в туалет не бегать. Тут слышимость ого-го, а у мамы сон чуткий. Если приспичит — тихонько, на цыпочках.
Он открыл холодильник, едва не ударив дверцей по колену Елены. Достал бутылку минералки, сделал жадный глоток и посмотрел на жену сверху вниз. В его взгляде не было ни грамма сочувствия, только раздражение от того, что «удобный предмет интерьера» вдруг подал голос.
— И убери с плиты чайник, вдруг она ночью пить захочет, зайдет, а тут нагромождение, — скомандовал он, вытирая губы. — Я пошел встречать, такси уже во двор заезжает. Чтобы через пять минут тут был идеальный порядок. И улыбку натяни. Не порти маме приезд.
Дмитрий вышел, плотно прикрыв за собой дверь, чтобы, не дай бог, запах кухни не проник в священные покои спальни. Елена осталась лежать на полу. Холод от плитки уже пробирался сквозь тонкое дно матраса, кусая за бок. Рядом мерно гудел компрессор холодильника, вибрируя в такт с её пульсирующей спиной.
Она сжала кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Ей хотелось закричать, швырнуть этот насос в стену, но вместо этого она медленно, стиснув зубы до скрежета, начала сползать с матраса на пол, чтобы встать на четвереньки — единственным способом, которым она могла сейчас подняться без резкой боли. Ей нужно было застелить эту резиновую издевку дырявой простыней и приготовиться улыбаться женщине, ради комфорта которой муж только что перечеркнул здоровье своей жены.
За окном послышался хлопок автомобильной двери и знакомый, громкий, властный голос свекрови, раздающий указания таксисту. Началось.
— Дима, почему в подъезде так пахнет кошками? Неужели нельзя написать жалобу в управляющую компанию? Мы платим такие деньги за коммуналку, а живем как в хлеву! — громогласный голос Тамары Игоревны заполнил прихожую раньше, чем она сама переступила порог.
Елена, стоявшая в дверях кухни и придерживавшаяся рукой за косяк, чтобы снять нагрузку с ноющей поясницы, невольно вжала голову в плечи. Свекровь ворвалась в квартиру, как стихийное бедствие в дорогом пальто. Она не выглядела несчастной женщиной, сбежавшей от семейной ссоры. Напротив, это был генерал, прибывший с инспекцией в нерадивый гарнизон.
— Мамуль, ну какой хлев, это же просто соседская Мурка выскочила, — Дмитрий суетился вокруг матери, помогая ей снять пальто, принимая из рук тяжелую сумку, подставляя тапочки. Он буквально стелился перед ней ковриком, полностью игнорируя жену, которая стояла в двух метрах от них бледная как полотно.
Тамара Игоревна наконец заметила невестку. Взгляд её цепких, густо накрашенных глаз скользнул по домашнему костюму Елены, задержался на её неестественной позе и выразил смесь жалости и пренебрежения.
— Здравствуй, Лена. Что-то ты совсем плоха. Цвет лица землистый, синяки под глазами. Витамины надо пить, а не кофе глушить литрами. Отец вон мне передал яблок с дачи, погрызи, может, румянец появится.
— Здравствуйте, Тамара Игоревна. Проходите, — выдавила из себя Елена. Ей хотелось сказать, что румянец исчез от боли, которая с каждой минутой становилась все нестерпимее, но она промолчала.
Дмитрий подхватил чемодан матери и торжественно повел её в спальню.
— Вот, мамуль, твои покои. Всё как ты любишь. Тишина, покой. Я там проветрил, но окна закрыл, чтобы не дуло.
Елена, повинуясь какому-то мазохистскому порыву, поплелась следом. Ей нужно было видеть это. Видеть, как чужой человек вступает во владение её единственным убежищем от боли.
Тамара Игоревна вошла в спальню по-хозяйски. Она провела пальцем по комоду, проверяя наличие пыли, критически осмотрела шторы. Затем подошла к кровати — той самой, за которую Елена еще полгода будет выплачивать рассрочку, — и с размаху села на край. Матрас мягко спружинил, принимая вес.
— Ну, что я могу сказать… — протянула свекровь, покачиваясь на кровати, словно проверяя рессоры телеги. — Жестковато. Дима, я же говорила, что люблю помягче. У меня суставы, мне нужно, чтобы тело утопало. А это… как на доске лежишь. Ортопедический, говоришь? Мода одна, а толку ноль. Ладно, что уж теперь. Перину вы мне все равно не найдете.
У Елены перехватило дыхание. Этот «жестковатый» матрас был единственным спасением для её позвоночника, идеально поддерживая поясницу. А свекровь, даже не сказав «спасибо», уже нашла повод для недовольства.
— Мам, ну хочешь, я тебе еще одно одеяло подстелю? Сверху? Будет как на облаке! — тут же засуетился Дмитрий, готовый, казалось, лечь под матрас сам, лишь бы мама не хмурилась.
— Посмотрим. Подушки хоть пуховые? Или опять эти ваши валики синтетические? — Тамара Игоревна брезгливо помяла подушку. — Ладно, сойдет на первое время. Пить хочу с дороги. Чайник-то поставили?
Вся процессия двинулась на кухню. Елена шла последней, чувствуя, как левая нога начинает неметь — верный признак того, что грыжа передавила нервный корешок.
Когда Тамара Игоревна вошла в кухню и увидела синее резиновое чудовище, перегородившее проход к столу, она остановилась как вкопанная. Надувной матрас занимал всё свободное пространство, оставляя лишь узкую тропинку вдоль гарнитура.
— Это еще что за баррикады? — брови свекрови взлетели вверх. — Дима, это вы здесь спать собрались?
— Ну да, мам, — Дмитрий протиснулся бочком к чайнику. — Уступили тебе лучшее место, а сами тут, по-походному. Романтика!
Тамара Игоревна фыркнула, оглядывая Елену с ног до головы.
— Романтика… В вашем возрасте о комфорте надо думать, а не в бирюльки играть. Хотя, — она усмехнулась, — Лене полезно. Закалка. А то совсем изнежилась современная молодежь. Чуть что — сразу у них депрессия, выгорание, спина болит. Мы в общежитии на панцирных сетках спали, и ничего, здоровее были. А тут — надувной, почти люкс.
Она сделала шаг и носком своего дорогого сапога пнула синий бок матраса. Резина отозвалась гулким звуком.
— Только вот пройти невозможно. Дима, как я ночью воды попить выйду? Мне что, перелетать через вас?
— Тамара Игоревна, у меня серьезные проблемы со спиной, — тихо, но четко произнесла Елена, глядя прямо в глаза свекрови. — Мне врач запретил спать на мягком и неустойчивом. Я уступила вам кровать, потому что Дима настоял. Но выслушивать насмешки я не обязана.
В кухне повисла тишина. Дмитрий замер с чайником в руке, его лицо пошло красными пятнами. Он испуганно посмотрел на мать, потом с яростью на жену.
— Лена! Как ты разговариваешь с мамой? — прошипел он. — Она устала с дороги!
Тамара Игоревна медленно повернулась к сыну. В её глазах читалось торжество — невестка наконец-то показала зубы, а значит, можно было начинать воспитательный процесс с полным правом.
— Ничего, Дима, не кричи на неё. Видишь, нервная какая. Видимо, я вам помешала. Может, мне уехать? Прямо сейчас, в ночь? Раз я так стесняю твою жену, что она мне куском резины в нос тычет?
— Мама, ну что ты такое говоришь! Никто никуда не поедет! — Дмитрий грохнул чайником об плиту. — Лена просто устала на работе. Она сейчас успокоится. Правда, Лена?
Он подошел к жене вплотную и больно сжал её локоть, наклонившись к самому уху: — Прекрати этот цирк. Не смей портить вечер. Улыбнулась и налила маме чаю. Живо.
Елена посмотрела на мужа. В его глазах не было ни любви, ни заботы, ни даже простого человеческого понимания. Только страх перед властной матерью и желание быть «хорошим мальчиком» за чужой счет. Боль в спине пульсировала в такт сердцу, но душевная боль вдруг стала острее физической.
— Чаю я налью, — сказала она бесцветным голосом, высвобождая локоть. — Садитесь, Тамара Игоревна. Только ноги на матрас не ставьте, он грязный. С пола.
Свекровь, поджав губы, кое-как протиснулась к столу и села на стул, демонстративно отодвинув край надувного матраса ногой.
— И еще, — бросила она, принимая чашку из рук сына. — Утром, когда будете на работу собираться, постарайтесь не греметь тут посудой. У меня сон чуткий, а после скандала с отцом мне нужно восстановиться. Так что завтракайте где-нибудь в кафе. Или шепотом. Надеюсь, это не слишком сложная просьба для хозяйки дома?
Она выразительно посмотрела на Елену, отхлебывая горячий чай. Дмитрий стоял рядом, кивая как китайский болванчик: — Конечно, мам. Мы будем тише воды, ниже травы. Ты спи сколько хочешь.
Елена опустилась на край надувного матраса, потому что стоять больше не было сил. Резина под ней просела, колени уперлись в подбородок. Она сидела у ног мужа и его матери, как бедная родственница, которой дозволили переночевать в углу из милости. Внутри неё, где-то глубоко, под слоями боли и обиды, начал разгораться холодный, злой огонек. Последняя капля упала. Чаша была переполнена.
Свекровь демонстративно поморщилась и отставила чашку, словно содержимое вдруг прокисло. Она поправила край своей шелковой блузки и снова пнула ногой синий бок матраса, который мешал ей вытянуть ноги под столом.
— Дима, этот запах резины просто невыносим. У меня от него уже першит в горле. Как я буду спать в квартире, где воняет химическим заводом? — Тамара Игоревна обвела кухню взглядом мученицы. — Лена, неужели нельзя было проветрить этот… инвентарь на балконе пару суток, прежде чем тащить его в жилую зону? Ах да, я забыла, ты же у нас слишком занята собой и своей спиной.
Елена сидела неподвижно. Внутри, в районе солнечного сплетения, где раньше жил страх обидеть, страх показаться неудобной, вдруг стало пусто и холодно. Боль в пояснице, которая мучила её весь вечер, трансформировалась в кристально ясное понимание: её здесь уничтожают. Методично, с разрешения мужа, превращают в пыль.
Дмитрий виновато улыбнулся матери и бросил на жену испепеляющий взгляд.
— Мам, потерпи немного, запах выветрится. Я сейчас окно приоткрою. А ты, Лена, чего сидишь как истукан? Видишь, маме неприятно. Сверни его пока, потом надуем перед сном, когда проветрится.
— Свернуть? — переспросила Елена. Её голос прозвучал странно — сухо, безжизненно, как треск сухого дерева. — А потом снова надувать? Ты же знаешь, что мне нельзя наклоняться к насосу.
— Опять ты за своё! — вспылил Дмитрий, ударив ладонью по столу. — Хватит строить из себя жертву! Тебе сложно сделать два движения ради комфорта матери?
Елена медленно поднялась. Каждое движение давалось ей с трудом, позвонки скрипели, но она не издала ни звука. Она подошла к подоконнику, где в беспорядке валялись инструменты, оставленные Дмитрием после ремонта розетки на прошлой неделе. Её пальцы нащупали холодный пластиковый корпус канцелярского ножа с выдвижным лезвием.
Она развернулась к мужу и свекрови. В руке она сжимала нож, большой палец с сухим щелчком выдвинул лезвие на полную длину. Оно хищно блеснуло в свете кухонной лампы.
Тамара Игоревна охнула и вжалась в спинку стула. Дмитрий замер с открытым ртом.
— Ты чего удумала? — сипло спросил он, делая шаг назад. — Лена, положи нож.
Елена не ответила. Она не смотрела на них. Она смотрела на синее, раздутое тело матраса, которое заняло всю её кухню и всю её жизнь. Словно это был символ всего того абсурда, в который превратился их брак. Она сделала шаг вперед, наклонилась, игнорируя прострел в ноге, и с силой вонзила лезвие в резиновую плоть.
Раздался резкий, громкий звук вспарываемого материала, перешедший в яростное шипение. Воздух вырывался наружу мощной струей, свистя и плюясь. Елена провела ножом длинную, глубокую линию от края до края, вспарывая матрас, как брюхо огромной рыбы.
— Ты что творишь, идиотка?! — заорал Дмитрий, бросаясь к ней, но остановился, наткнувшись на её тяжелый, немигающий взгляд. Нож все еще был у неё в руке.
Синяя громадина начала оседать, сморщиваться, терять форму. Упругая поверхность превращалась в жалкую, бесформенную тряпку, распластавшуюся на холодном кафеле. Шипение стихало, переходя в жалкий свист.
— Спать негде, — спокойно сказала Елена, убирая лезвие и кладя нож на стол рядом с чашкой свекрови. — Так что, Дима, забирай маму и езжайте в гостиницу. Прямо сейчас.
— Ты спятила? Какая гостиница? Ночь на дворе! — взвизгнула Тамара Игоревна, вскакивая со стула. — Дима, вызови психиатрическую бригаду! Она неадекватна! Она с ножом на людей кидается!
— Никто никуда не поедет, — прорычал Дмитрий, его лицо налилось кровью, кулаки сжались. — Ты сейчас уберешь эту рванину, постелишь себе на полу одеяло и будешь спать как собака, раз по-человечески не понимаешь. А завтра я с тобой разберусь. Ты у меня на коленях ползать будешь, прощения вымаливать.
Елена выпрямилась во весь рост. Боль в спине вдруг отступила, заглушенная адреналином. Она чувствовала себя хозяйкой положения. Впервые за долгое время.
— Нет, Дима. Ты не понял, — она говорила тихо, но каждое слово падало в тишину кухни как булыжник. — Эта квартира куплена моими родителями. Дарственная оформлена на меня за два года до свадьбы. Ты здесь никто. И твоя мама здесь — никто. Я терпела твои выходки, но когда ты заставил меня с грыжей спать на полу, чтобы твоей здоровой матери было мягко, ты перешел черту. Вон отсюда. Оба.
— Да как ты смеешь! Я твой муж! — Дмитрий попытался схватить её за плечи, встряхнуть, но Елена резко отшатнулась и взяла со стола телефон.
— У вас есть десять минут на сборы. Если через десять минут вы не покинете мою квартиру, я вызываю наряд полиции. Я скажу, что в квартиру ворвались посторонние, угрожают мне и портят имущество. Документы на квартиру у меня в сейфе, паспорт при мне. А у тебя, Дима, здесь даже регистрации нет, ты прописан у мамы в области. Подумай, как это будет выглядеть в протоколе.
Дмитрий застыл. Он знал, что она права. Он знал про документы, про прописку, про всё. Но он никогда не думал, что эта тихая, удобная женщина способна на такой жесткий отпор. Он переводил взгляд с искалеченного матраса на ледяное лицо жены и понимал — это конец. Она не шутит.
— Собирайся, мама, — процедил он сквозь зубы, не глядя на Елену. — Нам здесь не рады.
— Дима! Ты позволишь этой… выгнать мать на улицу?! — Тамара Игоревна задохнулась от возмущения, её лицо пошло красными пятнами под слоем пудры. — Да я её прокляну! Ноги моей здесь больше не будет! Неблагодарная дрянь! Мы к ней со всей душой, а она…
— Я сказал — собирайся! — рявкнул на мать Дмитрий, срывая злость на том, кто был ближе. — Хватит орать! Пошли в спальню, вещи заберем.
Следующие десять минут квартира наполнилась хаосом поспешных сборов. Слышалось хлопанье дверцами шкафов, звон молний на чемоданах, злобное бормотание свекрови, которая проклинала «эту змею» до седьмого колена. Дмитрий метался по коридору, швыряя в сумку свои рубашки, зарядки, зубную щетку. Он пытался что-то сказать Елене, задеть её, унизить напоследок, но натыкался на её равнодушную спину.
Елена стояла у окна в гостиной и смотрела на ночной город. Она не плакала. Ей не было жаль. Внутри была только огромная, звенящая усталость и облегчение.
Наконец, они вывалились в прихожую. Тамара Игоревна, закутанная в пальто, пыхтела от злости, таща свою сумку. Дмитрий, нагруженный чемоданами, остановился у двери.
— Ты пожалеешь, Лена. Ты сдохнешь здесь одна со своей спиной. Кому ты нужна такая, инвалидка? — выплюнул он ей в лицо, пытаясь напоследок ударить по больному. — Мама была права насчет тебя. Гнилая ты.
— Ключи на тумбочку, — равнодушно ответила Елена, даже не повернув головы.
Дмитрий с размаху швырнул связку ключей на пол. Металл звякнул о плитку, оставив царапину. Он толкнул дверь плечом и вышел на лестничную площадку. Свекровь, гордо задрав нос, прошествовала за ним, нарочито громко цокая каблуками.
Дверь захлопнулась. Замок щелкнул, отрезая Елену от прошлой жизни.
В квартире повисла тишина. Настоящая, благословенная тишина. Никто не бубнил, не давал указаний, не требовал чая. Елена медленно прошла в коридор, подняла с пола ключи и положила их в карман. Затем она направилась в спальню.
Там все еще пахло чужими духами, а кровать была смята чужим телом. Елена брезгливо сдернула «мамино» постельное белье и швырнула его в угол. Достала из шкафа чистое, своё. Медленно, не торопясь, застелила постель. Вернула на место свои ортопедические подушки.
Она выключила свет и легла. Дорогой матрас мягко принял её тело, поддерживая каждый позвонок, снимая напряжение, которое копилось годами. Боль в ноге начала отступать, растворяясь в комфорте. Елена закрыла глаза и глубоко вздохнула. Она была одна. У неё болела спина, впереди был развод и раздел имущества, но сегодня она будет спать в своей кровати. И это было самым главным счастьем…
