Утро начиналось одинаково. Будильник в шесть, потому что мальчишки просыпались в половину седьмого и сразу требовали еду. Тишину нарушал только звук льющейся воды из душа, который принимала Лера. Миша спал до до десяти, а то и до одиннадцати утра.
Она давно перестала злиться и научилась не замечать, как учатся не замечать хронический шум за окном или скрип половицы в коридоре. Поставила кашу, разбудила Артёма и Кирилла, помогла найти носки — у них вечно куда-то девались носки, — завязала шнурки на кроссовках Кирилла, который до сих пор с этим не научился справляться, хотя Артём уже давно освоил, — и в семь пятнадцать уже встречала первую клиентку.
Рабочее место у неё было в маленькой комнате, которую они когда-то планировали сделать детской для второго ребёнка. Вышло иначе: детей оказались сразу двое и они поселились в большой комнате, а маленькая стала кабинетом. Стол, лампа с хорошим светом, кресло, полка с материалами. Зеркало в полный рост, чтобы клиентки могли посмотреть на педикюр, стоя. Всё аккуратно, всё своё, выстраданное.
Лера делала маникюр и педикюр. Делала хорошо. Клиентки возвращались, рекомендовали подругам. Но этого всё равно не хватало. Не хватало катастрофически.
Она вела таблицу в телефоне — доходы, расходы, долги. Столбики цифр, которые она научилась читать, как врач читает кардиограмму: вот здесь сбой, вот здесь критическая отметка, а вот здесь — если ничего не изменится — полный останов. Секции для мальчишек, одежда — дети росли с пугающей скоростью, то, что купила в сентябре, к февралю уже не застёгивалось, — продукты, коммуналка, кредит за холодильник, который они взяли ещё до того, как Мишу уволили.
Миша уволился — или его уволили, версии расходились, и Лера уже не уточняла — почти год назад. Сначала она думала: ничего, найдёт. Время такое, все ищут, у всех временные трудности. Первые месяцы он действительно что-то делал: обновлял резюме, ходил на собеседования, возвращался хмурым, говорил, что не то, не там, не так. Потом собеседования прекратились. Потом прекратились резюме. Потом Миша как-то органично обосновался дома — сначала с ноутбуком на кухне, потом с телефоном на диване, потом просто на диване.
Она не сразу это поняла. Понимание приходило медленно, как вода поднимается в подвале: сначала лужица, потом по щиколотку, потом по колено — и вот уже не пройти.
Идею с курсами ей подсказала Жанна — подруга, с которой они познакомились ещё на курсах ногтевого сервиса лет восемь назад. Жанна сама работала мастером, только в салоне, и зарабатывала ощутимо больше.
— Лер, ты застряла, — сказала она прямо, без обиняков, как умела только Жанна. — Ты делаешь то, что умела пять лет назад. Рынок вырос, запросы выросли, а ты стоишь на месте. Иди на повышение квалификации. Аппаратный педикюр, работа с проблемными стопами, комбинированные техники. Тебе это окупится за полгода, обещаю.
— Жанночка, у меня сейчас нет денег на курсы.
— Я одолжу.
— Нет.
— Лера.
— Нет, я сказала.
Жанна помолчала, потом спросила тихо:
— Он всё ещё не работает?
Лера промолчала. Это тоже был ответ.
Деньги она всё-таки взяла — не сразу, через месяц, когда поняла, что без этого шага ничего не сдвинется. Взяла и записалась на интенсив. Два выходных, полных дня, пока Миша сидел дома с мальчишками — это было единственное, что он делал без возражений, следил за детьми, когда она просила. Надо отдать должное.
Курсы оказались хорошими. Лера вернулась с горящими глазами, с новыми техниками, с пониманием, как именно она будет развиваться дальше. В ту ночь она не спала до двух, переписывала прайс, придумывала, как переупаковать услуги, какие фотографии снять для страницы в соцсетях.
Михаил спал.
Она смотрела на его затылок и думала: вот если бы он так же. Вот если бы в нём было хоть немного этого огня — взять и сделать, взять и поменять, взять и пойти вперёд. Но затылок был спокойным, дыхание ровным, и она отвернулась к ноутбуку.
Клиентов она искала везде. Оставляла визитки в детском центре, куда водила мальчишек на занятия. Попросила всех знакомых рекомендовать. Вела страницу — фотографии работ, сторис, ответы на вопросы, прямые эфиры. Это отнимало время, которого и так не было, но давало результат: запись шла, появлялись новые лица.
Она работала каждый день. Иногда с первой клиентки в семь утра до последней в девять вечера. Потом приводила в порядок инструменты, убирала рабочее место, проверяла, поели ли дети, делала с ними уроки — точнее, уже просила Мишу сделать, и он делал, это тоже было, — и падала в кровать.
По утрам она первая вставала. По вечерам последняя ложилась.
Михаил жил в другом ритме. Вставал когда хотел. Готовил иногда — не каждый день, но иногда, и это было приятно, она честно это признавала. Водил детей на секцию по вторникам и четвергам. В остальное время существовал в режиме ожидания чего-то, чему Лера так и не смогла найти названия.
— Ты смотрел вакансии? — спрашивала она.
— Смотрел.
— И?
— Ничего подходящего.
— Миша, может, не подходящего, а подходящего немного не так, как ты привык? Может, стоит попробовать что-то другое?
— Лер, не надо. Я разберусь.
— Когда?
Молчание. Он уходил в телефон, она уходила к клиентке. Разговор повторялся с периодичностью раз в две недели и всегда заканчивался одинаково — ничем.
Свекровь появилась в конце осени.
Нина Васильевна была женщиной активной, мнением о чужой жизни делившейся охотно и без запроса. Раньше она жила на другом конце города и приезжала по праздникам. Теперь, узнав про «трудности» сына — Миша, видимо, рассказал, хотя при Лере не говорил, — она зачастила. Раз в неделю, потом два, потом просто звонила и говорила: «Я сейчас подъеду, у меня пирог».
Пироги Лера любила. Нину Васильевну — нет.
— Лерочка, — говорила свекровь, устраиваясь на кухне и разворачивая пирог, — ты не думаешь, что Мише просто нужно время? Мужчины так устроены, им нужно перегореть, переосмыслить. Ты слишком давишь.
— Я не давлю, я работаю.
— Ну вот именно. Ты работаешь, а он чувствует себя ущербным. Это его угнетает. Ты понимаешь, как мужчина себя чувствует, когда жена зарабатывает, а он нет?
— Я понимаю, как себя чувствует женщина, которая зарабатывает одна на четверых, — отвечала Лера ровно.
Нина Васильевна поджимала губы.
— Ты очень жёсткая стала, Лера. Раньше ты была мягче.
— Раньше у нас был другой бюджет.
Разговоры эти ни к чему не приводили. Нина Васильевна уходила, оставив пирог на столе и осадок в душе. Лера мыла посуду и думала, что пирог хороший, осадок плохой, и непонятно, зачем одно должно обязательно идти с другим.
Самое неприятное — Миша после визитов матери становился ещё тяжелее. Замыкался, отвечал односложно, смотрел в стену с видом человека, которого глубоко обидели, хотя никто его не обижал, по крайней мере, в Лерином присутствии.
— Что случилось? — спрашивала она.
— Ничего.
— Ты разговаривал с мамой?
— Немного.
— О чём?
— Лера, ну не надо допросов.
И снова тишина, и снова этот затылок, и снова она с таблицей цифр в телефоне, в которой столбик расходов был длиннее столбика доходов.
Декабрь принёс дополнительные расходы. Новый год — это был отдельный финансовый удар: подарки детям, подарки учителям, продукты на стол, одежда на утренники. Лера работала с утра до ночи, отказывалась от выходных, попросила Жанну дать ей ещё немного времени с долгом.
Жанна дала. Жанна вообще никогда не отказывала. Лера думала об этом иногда с горькой иронией: подруга, которую она знала десять лет, помогала больше, чем муж, которого она знала пятнадцать.
Тридцать первого декабря, когда дети наконец уснули и они остались вдвоём с бокалами под бой курантов, Лера посмотрела на Мишу и попыталась найти в нём того человека, за которого выходила замуж. Он был там — в складке у глаз, в том, как держал бокал, в улыбке, которую иногда, редко, доставал на свет. Он был там, но был как будто за стеклом.
— Миша, — сказала она тихо, — скажи мне честно. Ты вообще хочешь что-то менять?
Он помолчал.
— Хочу. Просто… не знаю, с чего начать.
— С любого места.
— Легко говорить.
— Я не говорю легко. Я говорю — начни.
Он кивнул. Они чокнулись. Лера подумала: может, новый год что-то изменит.
Январь прошёл как ноябрь. И февраль.
Март начался со звонка из секции. Мальчишки занимались борьбой — Лера записала их сама, потому что мальчикам нужно двигаться, нужна дисциплина, нужена твёрдая рука тренера хотя бы там. Тренер оказался хорошим, дети тренировки любили, но в марте секция переезжала в другой зал, и оплата поднималась.
Лера посчитала. Вздохнула. Посчитала ещё раз.
— Миша, нам нужно поговорить о деньгах.
— Опять?
— Что значит «опять»? Это не разговор ради разговора, это жизнь. Секция подорожала. Кириллу нужны новые кроссовки, он из старых вырос. Коммуналка в этом месяце выросла. Я не успеваю закрывать всё одна.
— Я понимаю.
— Ты понимаешь, но ничего не делаешь.
— Лера, не начинай.
— Я начну. — Она почувствовала, ей некуда отступать, не на что надеяться, что если он не поможет, то она не вытянет. — Миша, год. Уже год. Я устала. Я устала бояться заглядывать в выписку по карте. Я устала ложиться в час ночи. Я устала объяснять детям, почему мы не можем поехать никуда на каникулах. Я устала.
— А ты думаешь, мне легко? — он повысил голос. — Ты думаешь, я не понимаю, что всё на тебе? Ты думаешь, это приятно — вот так сидеть? У меня кризис, Лера. Личный кризис. Мне нужна поддержка, а не постоянные претензии.
— Какие претензии? Я прошу тебя найти работу.
— Ты давишь. Постоянно давишь. Вечно недовольна, вечно что-то не так. Ты не мотивируешь — ты критикуешь. Ради такой женщины ничего и не хочется делать.
Лера замерла.
Она слышала эти слова — и слышала за ними голос Нины Васильевны, её интонации, её словарь. «Давишь». «Критикуешь». «Ради такой женщины».
— Повтори, — сказала она тихо.
— Что повторить?
— Что ты только что сказал.
Миша открыл рот, потом закрыл. Что-то в её тоне, видимо, до него дошло.
— Лер, я просто говорю, что тебе тоже стоит подумать о том, как ты разговариваешь со мной.
— Я думаю о том, как я разговариваю с тобой год. Я думаю о том, чтобы не срываться. Чтобы не говорить лишнего. Чтобы не пугать детей. Я думаю об этом каждый день, пока сижу с клиенткой и слушаю, как хорошо у неё всё складывается, и улыбаюсь, и делаю свою работу. — Голос её был ровным, и это сейчас пугало больше, чем крик. — А ты мне говоришь, что ради такой женщины ничего не хочется делать. Хорошо. Я услышала.
— Лера, я не то имел в виду…
— Нет, то.
Она вышла из кухни. Встала у окна в коридоре, посмотрела на улицу — там шёл снег, мартовский, мокрый, уже почти весенний. Она стояла и дышала, и думала о том, что год — это очень долго. И что она устала не просто от нехватки денег и усталости. Она устала от ощущения, что тащит не просто семью, а ещё и взрослого человека, который не хочет идти сам, но и отпустить себя не даёт.
Миша пришёл следом. Встал в дверях.
— Лер, ну прости. Я погорячился.
— Миша. — Она обернулась. — Ты поедешь к маме.
Он нахмурился.
— Что?
— Тебе нужно время? Возьми время. Поезжай к маме, подумай, разберись со своим кризисом. Мне нужна передышка.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Лера, это глупо. Мы же взрослые люди, нельзя вот так…
— Ключи на стол и вон из дома, — сказала она. Спокойно, без надрыва, как говорят что-то окончательное. — Я устала тащить семью в одиночку. Мне нужно подумать. Тебе нужно подумать. Езжай к маме.
Миша смотрел на неё секунду, две, три. Он думал, что она блефует. Лера видела это по его лицу — лёгкое недоумение, почти усмешка, ожидание, что сейчас она сама же сдаст назад, скажет «ладно, забудь», они помирятся, и всё пойдёт по-старому.
По-старому она больше не хотела.
— Лера, ты не можешь выгнать меня из моего же дома.
— Технически — это моя квартира. Я её снимаю. Я плачу за аренду. Один из нас платит за аренду.
Это было жестоко. Она знала, что жестоко. Но это была правда, и правда должна была наконец прозвучать.
Миша побледнел.
— Значит, вот так.
— Вот так.
Он собрался за сорок минут. Лера ушла к детям — они спали, не слышали ничего, и это было единственное хорошее в этом вечере. Она сидела на краю их кровати и слушала ровное детское дыхание, и думала, что правильно, неправильно, больно, нужно, страшно — всё это одновременно.
Потом услышала, как хлопнула дверь.
Потом — тишина.
Он позвонил на следующий день. Думал, она скажет: возвращайся, я погорячилась. Она не сказала.
— Ты успокоилась? — спросил он.
— Я не была возбуждена. Я была спокойна.
— Лера, это смешно. Мы женаты столько лет, у нас дети…
— Именно поэтому я так долго молчала. Ради детей. А теперь подумала: дети видят маму, которая пашет в одиночку, и папу, который лежит на диване. Это тоже воспитание. Это тоже пример.
Он помолчал.
— Ты хочешь развода?
— Да.
— Ты серьёзно?
— Миша, я всегда серьёзно. Это ты всё время думал, что я шучу.
Жанна узнала через неделю. Приехала с тортом и бутылкой вина, обняла молча, потом спросила:
— Как ты?
— Устала, — сказала Лера. — Но это другая усталость. Не та.
— Какая?
— Та была — от того, что несёшь и конца не видно. Эта — от того, что наконец решилась. Вторая легче.
Жанна кивнула. Разлила вино. Они сидели на кухне, и Лера рассказывала — про год, про таблицу, про курсы, про Нину Васильевну с пирогами, про мартовский снег за окном и про то, как произносила слова, в которые сама не до конца верила, что скажет их когда-нибудь.
— «Ключи на стол и вон из дома», — повторила она вслух и чуть усмехнулась. — Звучит как из какого-то телесериала.
— Зато работает, — сказала Жанна.
— Зато работает, — согласилась Лера.
Мальчишки спали. За окном апрель сменял март, снег таял, асфальт под фонарём блестел. Завтра в семь первая клиентка. Завтра нужно записать Кирилла к ортопеду — он жаловался на ногу уже вторую неделю. Завтра позвонить насчёт секции, уточнить расписание.
Много всего. Как всегда.
Но сегодня — просто тихий вечер, хорошее вино и подруга напротив. И впервые за очень долгое время — ощущение, что она никого не тащит. Что она просто идёт. Одна, зато своими ногами.
Это, как ни странно, было намного легче.
