— Конечно я буду ему помогать, не смотря ни на что! Он же мой брат, Алина! Если надо будет, я ради него и нашу квартиру продам, но не позволю, чтобы с ним что-то случилось! Так что закрой свой рот и отдай мне чёртовы деньги, пока я не разнёс тут всё в их поисках!
Кирилл орал так, что на виске у него пульсировала толстая синяя жилка, готовая вот-вот лопнуть. Он нависал над кухонным столом, уперевшись в него потными ладонями, и его тяжелое, сбивчивое дыхание, пропитанное запахом дешевого табака и животного страха, заполняло всё пространство крошечной кухни.
Алина даже не отодвинулась. Она сидела напротив, сцепив пальцы в замок на холодной клеенке, и смотрела на мужа с тем пугающим спокойствием, которое приходит, когда внутри что-то окончательно перегорает. Там, где раньше были сочувствие, страх или желание успокоить, теперь осталась только выжженная пустошь. Перед ней стоял не любимый мужчина, с которым они планировали детей и выбирали обои, а загнанный, обезумевший зверь, готовый перегрызть глотку любому, кто встанет между ним и спасением его «кровиночки».
— Я сказала «нет», Кирилл, — произнесла она тихо, но её голос прозвучал тверже, чем если бы она кричала. — Денег не будет. Ни копейки. Ни сейчас, ни завтра.
— Ты не слышишь меня?! — взревел он, ударив кулаком по столу так, что чашка с остывшим чаем подпрыгнула и опрокинулась, разливая бурую лужу. — Это не шутки! Это не коллекторы из банка, которые просто звонят и портят нервы! Это серьезные люди, Алина! Они дали срок до утра. Если я не привезу наличку, Пашку найдут где-нибудь в промзоне с перерезанным горлом! Ты этого хочешь? Ты хочешь взять грех на душу?
Алина медленно поднялась, взяла кухонную тряпку и начала методично вытирать пролитый чай. Её движения были нарочито медленными, механическими. Это бесило Кирилла ещё больше.
— Я хочу, чтобы ты перестал тащить нас обоих на дно, — ответила она, не глядя на него. — Мы копили эти деньги четыре года. Четыре года, Кирилл. Мы отказывали себе во всем. Я хожу в сапогах, которые клеила уже дважды. Ты ездишь на машине, у которой дно скоро отвалится. Это наш шанс выбраться из этой дыры, расшириться, начать жить по-человечески. А ты хочешь взять всё наше будущее, свернуть его в трубочку и отдать наркоману, чтобы он прожил еще пару месяцев до следующего долга?
— Он завязал! — выкрикнул Кирилл, но глаза его предательски забегали. — Это старые долги! Он клялся мне, что чист уже полгода! Просто проценты накапали, там счетчик включили бешеный. Мы закроем этот вопрос, и всё! Я клянусь тебе, это в последний раз!
— В последний раз было, когда мы выкупали его ноутбук из ломбарда, — Алина бросила мокрую тряпку в раковину и повернулась к мужу. В её взгляде было столько ледяного презрения, что Кирилл невольно отшатнулся. — В последний раз было, когда твоя мать продала гараж отца. В последний раз было, когда ты взял тот кредит, который мы платим до сих пор. Паша — это бездонная бочка, Кирилл. Сколько туда не кидай, всё исчезнет. И я не собираюсь спонсировать его смерть. Пусть разбирается сам. Он взрослый мужик, ему тридцать лет.
— Да как ты можешь быть такой тварью? — прошипел Кирилл, хватаясь за голову. Он начал метаться по кухне, от окна к холодильнику, словно тигр в клетке. — Это же жизнь человеческая! Родная кровь! Неужели тебе бумажки дороже человека? Да я отработаю! Я устроюсь в такси, я грузчиком пойду, я верну тебе всё до копейки!
— Ты уже работаешь на износ, посмотри на себя! — голос Алины впервые дрогнул, но не от жалости, а от злости. — Ты серый, как стена! Ты спишь по пять часов! Ты гробишь себя ради того, кто палец о палец не ударил, чтобы вылечиться. И нет, Кирилл, ты не вернешь. Три миллиона — это не десять тысяч до зарплаты. Если ты отдашь их сейчас, мы останемся нищими навсегда. Я знаю, что деньги лежат дома, я не успела отнести их обратно в ячейку после сорвавшейся сделки. И ты это знаешь. Но ты их не получишь.
Кирилл замер посреди кухни. Упоминание о том, что деньги — вот они, рядом, в этой квартире, подействовало на него как красная тряпка на быка. Он перестал метаться. Его поза изменилась, плечи опустились, а голова наклонилась вперед, как у быка перед атакой.
— Значит, ты знаешь, что они здесь, — тихо, почти ласково проговорил он, и от этой интонации у Алины по спине пробежал мороз. — И ты, зная, что моего брата могут убить, стоишь тут и читаешь мне морали? Ты решила сыграть в вершителя судеб?
— Я решила защитить свою жизнь, — отрезала Алина, скрестив руки на груди. — Потому что ты о ней давно забыл. У тебя есть только Паша. Паша бедный, Паша несчастный, Пашу надо спасать. А я? Я для тебя кто? Банкомат? Функция по обслуживанию твоего чувства вины перед братом-неудачником?
Кирилл сделал шаг к ней. Потом еще один. В его глазах не осталось ничего человеческого, только тупая, фанатичная решимость наркомана, которому нужна доза — не для себя, но суть была та же. Логика, доводы, здравый смысл — всё это разбивалось о стену его панического страха перед теми «серьезными людьми».
— Не заставляй меня, Алина, — процедил он сквозь зубы. — Я не хочу делать тебе больно. Просто скажи, где пакет. Я заберу его и уйду. Я спасу его, чего бы мне это ни стоило. Даже если цена — это наш брак. Плевать. Семья — это когда помогают в беде, а не считают убытки.
— Семья — это когда строят дом, а не поджигают его, — парировала она. — Ищи. Квартира небольшая. Только имей в виду: как только ты притронешься к этим деньгам, для меня ты умрешь. Так же, как твой брат.
Лицо Кирилла перекосило. Последние тормоза отказали. Он резко развернулся к кухонному гарнитуру.
— Ах так? — заорал он, срываясь на визг. — Ну тогда смотри! Смотри внимательно! Я не уйду отсюда без денег!
Он с силой рванул на себя верхний ящик со столовыми приборами. Ящик вылетел из пазов, и с оглушительным звоном, похожим на взрыв, рухнул на пол. Вилки, ложки, ножи брызнули во все стороны серебряным фонтаном, разлетаясь по всей кухне. Алина даже не моргнула, хотя один из ножей ударился о носок её домашнего тапочка. Началось.
Грохот упавшего ящика стал сигналом к началу конца. Словно внутри Кирилла рухнула плотина, сдерживающая годы скрытой агрессии, обид и постоянного, грызущего страха за непутёвого брата. Он больше не кричал. Теперь он действовал с пугающей, методичной жестокостью, превращая уютную кухню — их гордость, место, где они пили утренний кофе и строили планы на старость — в груду строительного мусора.
— Ты думаешь, я шучу? Думаешь, я не найду? — сипел он, рывком открывая навесные шкафы.
Вниз полетели банки с крупами. Стеклянная ёмкость с гречкой ударилась об угол стола и взорвалась осколками, смешиваясь с рассыпанным сахаром и макаронами. Кирилл не просто искал, он уничтожал. Он срывал с петель дверцы гарнитура, треск ломающегося ДСП звучал как сухой кашель умирающего. Ему казалось, что заветный пакет с деньгами может быть приклеен скотчем к задней стенке, спрятан в банке с мукой, засунут в вентиляцию.
Алина стояла в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Она поджала ноги, чтобы осколки стекла не впились в тапочки, и наблюдала за этим безумием с ледяным отчуждением. Ей казалось, что она смотрит реалити-шоу про сумасшедших соседей. Вот этот потный, всклокоченный мужчина, размазывающий по лицу мучную пыль вперемешку со слезами бешенства — это не её муж. Её муж исчез, растворился, оставив после себя лишь оболочку, одержимую спасением наркомана.
— Ломай, Кирилл, — тихо сказала она, когда он с корнем выдрал встроенную вытяжку, и та с металлическим лязгом рухнула на варочную панель, расколов керамическое стекло паутиной трещин. — Ломай всё. Гарнитур мы покупали в кредит, помнишь? Ты тогда ещё радовался, что цвет «капучино» идеально подходит к шторам. А теперь это просто дрова. Как и наша жизнь.
— Заткнись! — рявкнул он, оборачиваясь. Его лицо было страшным: багровым, с безумными глазами, в которых не осталось ни капли разума. — Это всё из-за тебя! Ты меня вынуждаешь! Ты стоишь тут и смотришь, как я унижаюсь, как я с ума схожу, хотя могла бы просто отдать пакет! Ты садистка, Алина! Ты наслаждаешься этим!
— Я не наслаждаюсь, Кирилл. Я прощаюсь, — ответила она ровным голосом, в котором звенела сталь. — Я смотрю на истинную цену твоего «братства». Три миллиона рублей. Три миллиона, ради которых ты готов превратить наш дом в помойку. Знаешь, что самое смешное? Паша даже спасибо не скажет. Он вмажется, как только ты отдашь долг, и забудет о твоем существовании до следующей проблемы.
Кирилл зарычал, словно раненый зверь, и схватил со столешницы кухонный нож. Алина инстинктивно напряглась, но он не двинулся в её сторону. Он упал на колени перед кухонным уголком — мягким диванчиком с обивкой из экокожи, внутри которого были ящики для хранения.
— Здесь? Они здесь?! — визжал он, вонзая нож в обивку.
Лезвие с противным хрустом вспарывало искусственную кожу, обнажая желтый поролон. Кирилл резал диван с остервенением маньяка, вырывая куски набивки, швыряя их в разные стороны. Он открыл сиденья, вышвырнул оттуда старые полотенца, формы для выпечки, пакеты с кормом для кота. Ничего. Только пыль и забытые мелочи.
Он тяжело дышал, сидя на полу среди хаоса. Вокруг него валялись осколки, рассыпанная крупа хрустела под коленями, белая мука покрывала его одежду, делая его похожим на злого клоуна. Запах рассыпанных специй — карри, перца, корицы — смешивался с острым запахом его пота, создавая удушливую атмосферу безумия.
— Где деньги, Алина? — он поднял на неё взгляд. Теперь он не орал. Он говорил тихо, с угрожающей, змеиной интонацией. — Я знаю, что ты их не выносила. Я проверял твою сумку, пока ты была в душе. Их там нет. Значит, они в квартире. В тайнике.
— Ты проверял мою сумку? — Алина горько усмехнулась. — Конечно. Как я могла забыть. Ты же теперь не муж, ты — ищейка. Ты обыскиваешь карманы, пока я сплю? Ты читаешь мои переписки? До какого дна ты ещё опустишься ради Паши?
— Ради семьи! — он вскочил на ноги, поскальзываясь на рассыпанном рисе. — Паша — моя семья! Мы с ним в одной комнате росли, мы один хлеб ели, когда отец ушел! Я не брошу его, слышишь? Не брошу! А ты… Ты чужая. Ты всегда его ненавидела. Ты всегда смотрела на нас свысока, цаца городская. «Паша — наркоман, Паша — уголовник». Да Паша человечнее тебя в сто раз! Он хотя бы искренний, а ты — расчетливая стерва, которая удавится за копейку!
— Искренний? — Алина шагнула вперед, прямо на хрустящее стекло, не чувствуя боли. Её трясло от гнева. — Искренний, когда украл у твоей матери обручальное кольцо? Искренний, когда вынес из нашего дома ноутбук, пока мы были на работе три года назад? Ты забыл, Кирилл? Ты тогда сказал, что нас обокрали. А я знала. Я знала, что это он. Но я молчала, чтобы не добивать тебя. А теперь ты говоришь, что я жадная? Я защищаю нас от паразита, который сожрал твою душу и теперь доедает остатки нашей жизни!
— Не смей! — Кирилл схватил тяжёлую деревянную разделочную доску и с силой ударил ею о край столешницы. Доска раскололась надвое. — Не смей открывать рот про маму! Мама святая женщина, она последнее отдает, чтобы его вытащить!
— Мама не вытаскивает его, она его убивает! И ты вместе с ней! — закричала Алина, впервые повысив голос. — Вы кормите его зависимость! Вы — соучастники! Если бы вы хоть раз дали ему упасть на самое дно, он, может быть, и выплыл бы. А вы подстилаете соломку, оплачиваете долги, и он знает, что можно творить любую дичь — Кирилл прибежит, Кирилл заплатит, Кирилл продаст жену, но спасет братика!
Слова ударили Кирилла больнее пощечины. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на осознание ужаса происходящего, но пелена зависимости — созависимости, которая порой страшнее наркотиков — тут же затянула всё обратно. Он не мог признать её правоту. Если он признает, что все эти годы спонсировал медленное самоубийство брата, ему придется признать и то, что он сам — идиот, разрушивший свою жизнь.
— Я найду их, — прохрипел он, отшвыривая обломок доски. — Здесь их нет. Значит, в комнате.
Он двинулся на неё, тяжёлый, грязный, страшный. Алина не посторонилась, и он грубо толкнул её плечом, проходя в коридор. От толчка она ударилась спиной о косяк, боль прострелила лопатку, но физическая боль была ничем по сравнению с тем, как внутри умирала последняя надежда на то, что этот кошмар закончится миром.
— Иди, Кирилл, — сказала она ему в спину, глядя на то, как он срывает с вешалки в прихожей куртки и пальто, начиная прощупывать карманы. — Иди в гостиную. Круши там всё. Только помни: каждый удар, который ты нанесешь по дому, ты наносишь по мне. И обратной дороги не будет.
Но он уже не слышал. Он ворвался в гостиную, и через секунду оттуда донесся звук переворачиваемой мебели. Война перешла на новую территорию, оставляя кухню в руинах, похороненную под слоем муки, сахара и разбитых надежд.
Звук падения тяжелого углового дивана в гостиной заставил пол содрогнуться, словно от землетрясения. Люстра в коридоре жалобно звякнула хрустальными подвесками. Алина не пошла за мужем сразу. Она стояла в дверном проеме, глядя, как Кирилл, рыча от натуги, переворачивает их огромное спальное место вверх дном, обнажая черную техническую ткань днища.
В этой комнате они клеили обои прошлым летом. Выбирали оттенок «утренний туман», спорили о текстуре, смеялись, испачканные клеем. Сейчас Кирилл уничтожал эти воспоминания с эффективностью бульдозера. В его руках блеснул канцелярский нож — тот самый, которым он когда-то ровно подрезал стыки обоев.
— Здесь?! В подкладке?! — хрипел он, вонзая лезвие в ткань.
Звук разрываемой материи был похож на визг. Кирилл полосовал днище дивана длинными, рваными движениями, словно пытался убить спрятавшегося там зверя. Из разрезов посыпалась труха, куски поролона и пыль. Он засовывал руки внутрь конструкции, шарил там вслепую, царапая кожу о скобы и необработанное дерево. Ничего. Пустота.
— Вадим сказал, ты могла зашить их внутрь! — выкрикнул он, поднимая на Алину безумный взгляд. — Бабы так делают! Где они?!
— Вадим сам наркоман, как и твой Паша, — холодно ответила Алина. Она прислонилась к косяку, скрестив руки на груди, чтобы скрыть дрожь, которая била всё тело, но не от страха, а от омерзения. — У них мозги работают одинаково. Везде заговоры, везде тайники. Кирилл, посмотри на себя. Ты вспарываешь диван, на котором мы спали. Ты понимаешь, что спать тебе сегодня будет негде?
— Мне плевать, где я буду спать! — заорал он, вскакивая на ноги. — Может, я вообще спать не буду, пока брата не вытащу! А ты… Ты стоишь тут, как надзирательница! Тебе весело, да? Тебе смешно?
Он метнулся к книжному стеллажу. Книги — гордость Алины, аккуратно расставленные по цветам корешков, полетели на пол. Кирилл не просто сбрасывал их, он вытряхивал каждый том, хватая книги за переплет и яростно тряся, надеясь, что между страниц выпадут купюры. «Мастер и Маргарита» ударилась об стену и упала раскрытой, смяв страницы. Тяжелый альбом по искусству с грохотом приземлился на паркет.
— Нету… Нигде нету… — бормотал он, пиная груду литературы ногами. — Ты же не могла их съесть. Они где-то здесь. Или…
Он резко замер, и его взгляд сфокусировался на кармане джинсов Алины, где контуром выделялся смартфон.
— Телефон, — выдохнул он, и в его голосе появилась новая, пугающая нотка. — Приложение банка. Ты можешь перевести. Прямо сейчас.
Кирилл двинулся на неё. Медленно, широко расставив руки, загоняя её в угол коридора.
— Не подходи, — предупредила Алина, делая шаг назад. — Кирилл, если ты тронешь меня пальцем, это уже статья. Не административная, а уголовная. Подумай головой, пока там ещё что-то осталось.
— Мне нечего терять! — рявкнул он и рванулся вперед.
Алина попыталась увернуться, но он оказался быстрее. Его тяжелая рука вцепилась в её предплечье, рывком притягивая к себе. Запах его пота ударил в нос удушливой волной. Он не бил её, но хватка была железной. Второй рукой он полез в её карман.
— Отдай! Отдай телефон, сука! — орал он ей в лицо, брызгая слюной. — Разблокируй! Переводи деньги! Мне плевать на статью! Пашку убьют к утру!
Алина вырывалась молча, стиснув зубы. Она пинала его по голеням, царапала руки, но силы были неравны. Он вырвал смартфон из кармана, оттолкнул её так, что она налетела спиной на вешалку, и лихорадочно начал тыкать пальцем в экран.
— Пароль! — взвизгнул он, видя заблокированный экран. — Говори код! Или фейс-айди! Смотри в камеру!
Он попытался навести телефон на её лицо. Алина резко отвернулась, закрыв лицо руками.
— Нет, Кирилл. Никогда.
— Ах так?! — он швырнул телефон об стену. Гаджет отскочил, ударился об пол и отлетел под обувницу. Экран покрылся сеткой трещин, но Кирилла это уже не волновало. Он понял, что электронный путь закрыт.
— Ты меня вынуждаешь, — просипел он, тяжело дыша. Его грудь ходила ходуном. — Ты думаешь, ты победила? Думаешь, спрятала бумажки и всё, королева? Если я не получу эти деньги, то и тебе ничего не останется. Ничего!
Он схватил с тумбочки под телевизором тяжелую металлическую статуэтку — подарок коллег на свадьбу — и с размаху запустил её в плазменную панель. Удар пришелся прямо в центр экрана. Раздался тошный хруст, по черной поверхности побежали разноцветные полосы, и изображение погасло навсегда.
— Нравится?! — орал он, хватая ноутбук Алины со стола. — Нравится такой ремонт?! Ты зажала три миллиона? Так я тебе устрою ущерба на пять! Я сожгу эту хату! Слышишь? Я сейчас пойду на кухню, возьму спички и подпалю шторы! И мы сгорим тут все вместе — ты, я и твои проклятые деньги!
Он поднял ноутбук над головой и со всей силы обрушил его на угол стола. Корпус треснул пополам, клавиши брызнули во все стороны, как выбитые зубы.
Алина смотрела на это и чувствовала, как внутри неё разливается ледяное спокойствие. Страх ушел. Осталось только четкое понимание: перед ней не человек. Это стихия. Пожар, наводнение, ураган. С ним нельзя договориться, его нельзя разжалобить. Его можно только переждать или сбежать. Но бежать она не собиралась. Это была её квартира. Её крепость.
— Жги, — тихо сказала она. — Давай, Кирилл. Иди за спичками. Только помни, что соседи уже наверняка вызвали наряд. Ты не успеешь догореть до приезда пожарных. А вот сесть за поджог — успеешь. И тогда Паша точно останется один.
Кирилл замер с обломком ноутбука в руках. Упоминание о Паше сработало как стоп-кран. Он тяжело опустил руки. Ноутбук с грохотом упал на пол к груде книг.
— Ты… — прошептал он, глядя на неё с ненавистью, от которой можно было прикуривать. — Ты монстр, Алина. Ты хуже ментов. Ты хуже бандитов. У тебя нет души.
— У меня есть душа, Кирилл, — ответила она, потирая синяк на руке, который уже начал наливаться темной синевой. — Просто она больше не принадлежит тебе. А теперь ищи дальше. У тебя еще спальня осталась. Вперед. Добей нашу жизнь до конца.
Он стоял посреди разгромленной гостиной, окруженный обломками их общего быта, и выглядел жалким. Но в его глазах всё ещё горел тот фанатичный огонь, который не позволял ему остановиться. Он перешагнул через разбитый телевизор и двинулся в сторону спальни, где в шкатулке на комоде лежало то, что он ещё не успел продать.
Это была последняя комната. Последний рубеж их, теперь уже бывшей, нормальной жизни. Спальня — место, которое Алина всегда старалась держать в идеальной чистоте и уюте, место, куда не допускались посторонние взгляды и уличная грязь. Теперь туда ворвался ураган по имени Кирилл.
Он даже не стал включать свет, довольствуясь тусклым заревом уличных фонарей, пробивающимся сквозь плотные шторы. В полумраке его фигура казалась гротескной, ломаной тенью. Он с рычанием сдернул с кровати покрывало, затем простыни. Ткань затрещала, не выдержав резкого рывка. Подушки полетели в угол, сбив стоявший на тумбочке ночник.
— Где?! Где ты их спрятала?! — он уже не кричал, а сипел, задыхаясь от физической нагрузки и панического ужаса. — В матрасе? В подушках? Вадим говорил, бабы часто прячут в белье!
Алина стояла на пороге, прислонившись к дверному косяку. Её руки безжизненно висели вдоль тела. Она смотрела, как муж — человек, чье дыхание она слушала по ночам пять лет подряд — переворачивает тяжелый ортопедический матрас. Он поддевал его снизу, кряхтя от натуги, и матрас с глухим, тяжелым звуком опрокинулся, обнажив деревянные ламели кроватного основания. Пыль, годами копившаяся под кроватью, взвилась в воздух серым облаком, забиваясь в нос и оседая на влажном от пота лице Кирилла.
— Там ничего нет, Кирилл, — произнесла Алина. Её голос был пуст. В нем не осталось ни злости, ни обиды, только звенящая пустота выгоревшего поля. — Ты ищешь черную кошку в темной комнате. Денег здесь нет.
— Врёшь! — он метнулся к шкафу-купе. Зеркальная дверь от удара его плеча сошла с направляющих и, накренившись, застряла в неестественном положении, отражая перекошенную комнату под диким углом.
Он начал вышвыривать содержимое полок. Аккуратно сложенные стопки свитеров, джинсов, домашней одежды летели на пол, смешиваясь с пылью. Он вытряхивал каждую вещь. Шелковые блузки Алины, которые она берегла для особых случаев, он комкал грубыми пальцами, прощупывая швы и карманы, а не найдя ничего, швырял их под ноги, топча грязными ботинками. Это выглядело как осквернение. Как насилие над самим понятием дома.
— Ты не понимаешь… Ты просто не понимаешь… — бормотал он, словно в бреду, роясь в ящике с нижним бельем. Кружевные трусики и бюстгальтеры летели в разные стороны. — Паша… Они же придут… Они же не люди…
— А ты человек? — спросила Алина, глядя на то, как он топчет её белье. — Посмотри на себя. Ты хуже тех бандитов. Они хотя бы чужие. А ты свой. Ты уничтожаешь свой дом, свою жену, своё будущее ради чего? Ради дозы для брата? Потому что долги — это просто повод. Ты же знаешь, что он всё спустит.
Кирилл замер. Его рука наткнулась на что-то твердое в глубине верхней полки, за стопкой зимних шарфов. Это была небольшая, обитая бархатом шкатулка. Шкатулка, которую Алина прятала не от воров, а просто хранила там свои немногочисленные украшения.
Глаза Кирилла хищно блеснули в темноте. Он схватил шкатулку и, не пытаясь открыть замок аккуратно, просто рванул крышку, выломав хлипкие петли.
— Золото… — выдохнул он. На его ладонь высыпалось содержимое: пара тонких золотых цепочек, обручальное кольцо её бабушки, сережки с фианитами и тяжелый браслет, подарок родителей на тридцатилетие.
— Не смей, — тихо сказала Алина. Впервые за всё время этого погрома она отлепилась от косяка и сделала шаг вперед. — Это не твоё. Это подарки моих родителей. Это память о бабушке. Положи на место.
— Это деньги! — взвизгнул Кирилл, сжимая кулак так, что металл впился в кожу. — Ломбард круглосуточный на углу! Они возьмут! Тут грамм тридцать, не меньше! Этого хватит, чтобы отсрочить! Чтобы проценты закрыть!
— Это мои вещи, Кирилл! — Алина шагнула к нему, но он выставил вперед руку, словно защищаясь от прокаженной.
— Плевать! — заорал он, пятясь к выходу из спальни, прижимая драгоценности к груди. — Плевать мне на твои цацки! На кону жизнь брата! Ты себе еще купишь! Заработаешь! Ты же у нас умная, правильная! А Пашка… Пашка пропадает!
Он проскочил мимо неё, задев плечом. Алина почувствовала запах его страха — кислый, резкий, животный. Он выбежал в коридор, спотыкаясь о разбросанные книги и обломки ноутбука.
— Кирилл! — крикнула она ему вслед, но не побежала. Она знала, что это бесполезно. — Если ты выйдешь с этим за дверь, назад дороги не будет! Слышишь? Ты для меня умрешь!
Он остановился в прихожей, уже взявшись за ручку входной двери. Обернулся. В свете лестничной площадки его лицо казалось маской трагедии — перекошенный рот, бегающие глаза, мокрый лоб.
— Я уже умер для тебя, Алина, — бросил он, и голос его сорвался на визг. — В тот момент, когда ты отказалась дать деньги. Ты предала меня. Ты!
— Я пыталась спасти нас, — ответила она твердо, стоя посреди руин своей гостиной. — А ты выбрал его. Ну так иди. Иди к своему Паше. Иди в ломбард. Продай память о моей бабушке, продай мою любовь, продай всё. Но ключи… Ключи оставь здесь.
Кирилл посмотрел на связку ключей в своей руке, потом на жену. На секунду показалось, что он сейчас заплачет или бросит золото на пол. Но зависимость — страшная вещь. Она выжигает совесть быстрее, чем кислота. Он сунул золото в карман джинсов, швырнул связку ключей на пол, прямо в грязную лужу от его ботинок, и выскочил в подъезд.
Дверь захлопнулась с грохотом, который эхом прокатился по всему дому.
Алина осталась одна. В квартире стояла звенящая, мертвая тишина, нарушаемая лишь гулом машин за окном и тиканьем настенных часов на кухне — единственной вещи, которую Кирилл чудом не разбил.
Она медленно огляделась. Её дом, её крепость, напоминал поле битвы после бомбежки. Перевернутый диван, вспоротый ножом, как туша животного. Разбитый экран телевизора, зияющий черной дырой. Осколки любимой вазы. Книги, вырванные страницы которых белели на полу, как перья убитой птицы. На кухне — месиво из муки, круп и стекла. В спальне — растерзанная постель и пустота на месте шкатулки.
Алина не плакала. Слёз не было. Было странное, ледяное спокойствие, словно ей сделали наркоз. Она перешагнула через разбитый ноутбук и подошла к тумбочке в прихожей, где лежала визитка, которую она, повинуясь какой-то интуиции, сохранила полгода назад, когда у соседей заклинило замок.
Она подняла свой телефон с пола. Экран был разбит в крошево, но сенсор еще реагировал на прикосновения. Сквозь паутину трещин она набрала номер.
— Алло, мастер? — её голос был абсолютно ровным, деловым, без единой дрожащей ноты. — Мне нужно срочно заменить замки. Да, прямо сейчас. Входная дверь металлическая. И… скажите, у вас есть услуга по установке сигнализации? Отлично. Жду.
Она сбросила вызов и бросила телефон на тумбочку. Затем подошла к входной двери и задвинула ночную задвижку. Щелчок металла прозвучал как выстрел. Финал.
Алина опустилась на пол, прямо среди разбросанных книг, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Завтра будет новый день. Завтра будет адвокат, раздел имущества, долгие разговоры, попытки Кирилла вернуться, угрозы свекрови. Но это будет завтра. А сегодня она просто сидела в руинах своей прошлой жизни и чувствовала, как с каждым вдохом в груди становится легче. Потому что самое страшное уже случилось. И она выжила. А Кирилл… Кирилл сделал свой выбор. Он купил брату еще пару дней жизни ценой собственной семьи. Сделка состоялась.
Мастер ушёл через сорок минут. Он работал молча, быстро и профессионально, словно привык видеть в квартирах заплаканных женщин и разгромленную мебель. Щелчок нового замка прозвучал в тишине как удар судейского молотка, подводящего черту под прошлым. В руке Алины осталась связка новых ключей — тяжёлая, холодная, пахнущая машинным маслом. Теперь это был только её дом.
Алина не легла спать. Спать было негде — кровать в спальне представляла собой скелет, заваленный вспоротым матрасом, а диван в гостиной был безнадёжно испорчен. Она заварила себе чай в единственной уцелевшей кружке, которую нашла в посудомоечной машине, и начала уборку.
Это было похоже на археологические раскопки собственной жизни. Она сметала в черные мусорные мешки осколки тарелок, из которых они ели пять лет, обломки техники, которую выбирали в кредит, лоскуты одежды. С каждым выброшенным мешком ей становилось легче, будто она выносила из квартиры не мусор, а тяжелую, липкую паутину лжи и страха, в которой жила последние годы.
К четырём утра, когда за окном начало сереть предрассветное небо, кухня была относительно чистой. Алина вытерла пот со лба, взяла стремянку и пошла в ванную комнату — единственное место, куда не добрался ураган безумия Кирилла.
Она поднялась на две ступеньки, поддела отверткой пластиковую решетку вентиляции и потянула на себя. Решетка легко поддалась. Алина сунула руку в темное, пыльное нутро шахты и нащупала там плотный пакет, обмотанный серым строительным скотчем.
Пакет лег на стиральную машину с глухим стуком. Три миллиона рублей. Те самые деньги, ради которых Кирилл уничтожил их семью, перевернул вверх дном всю квартиру и продал совесть. Они лежали здесь, в двух метрах от него, пока он в исступлении резал диваны и топтал её белье. Он мог бы найти их, если бы включил голову, а не эмоции. Но он искал не деньги. Он искал способ доказать свою жертвенность, искал драму, которой питался всю жизнь.
Алина смотрела на пакет и не чувствовала ничего, кроме брезгливости. Эти бумажки, пропитанные потом и трудом, вдруг показались ей грязными. Но они были нужны. Теперь они станут фундаментом её новой жизни — жизни без долгов, без страха ночных звонков, без вечного спасения утопающих.
Звонок раздался через три недели.
Алина стояла посреди отремонтированной гостиной, обсуждая с прорабом цвет новых стен, когда на экране нового телефона высветился незнакомый номер. Она знала, кто это, ещё до того, как ответила. Интуиция, обостренная годами жизни с проблемным человеком, не подводила.
— Да, — сказала она сухо, махнув рукой рабочим, чтобы те вышли на перекур.
— Алина… — голос Кирилла был похож на скрип старой двери. Разбитый, тусклый, жалкий. — Не вешай трубку, пожалуйста. Я звоню с чужого.
— У тебя минута, Кирилл. Что тебе нужно?
— Паша умер, — выдохнул он, и в трубке повисла тишина. Алина ждала, что её сердце дрогнет, что появится жалость, но внутри было тихо. Словно ей сообщили, что в соседнем квартале спилили старое дерево.
— Передозировка? — спросила она.
— Да… Вчера вечером. Сердце не выдержало. Я… я все отдал в ломбард, Алина. Все твои украшения. Я заплатил тем людям, они отстали. Но он… он нашел где-то ещё. Он просто пошел и купил дозу на радостях, что долга больше нет.
Кирилл заплакал. Это был не тот яростный плач, который она видела во время погрома. Это был плач человека, который вдруг осознал, что стоит посреди выжженной пустыни, и спички, которыми он всё поджег, до сих пор в его руках.
— Мне жаль твою маму, — искренне сказала Алина. — Ей будет тяжело.
— А мне? Мне тебе не жаль? — всхлипнул он, и в голосе прорезались знакомые нотки претензии. — Я остался один, Алина. Я живу у друга на раскладушке. Я потерял брата. Я потерял дом. Алин, может… может, мы попробуем поговорить? Я всё осознал. Я клянусь, я пойду работать, я всё возмещу. Я выкуплю кольца…
— Ты не выкупишь кольца, Кирилл, — перебила она его. — Их уже переплавили. Как и нашу жизнь.
— Но я же ради него старался! Я думал, я спасаю! Ты же сильная, ты умная, ты должна понять… Ну ошибся я, ну сорвался! Давай встретимся? Я приду, я на коленях буду ползать…
Алина подошла к окну. Солнце заливало двор, дети играли на площадке, мир жил своей обычной жизнью, в которой не было места наркоманам, бандитам и разбитым телевизорам.
— Знаешь, где лежали деньги? — спросила она тихо.
— Что? — Кирилл запнулся.
— Три миллиона. Те самые. Они лежали в вентиляции в ванной. Ты проходил мимо неё десять раз, когда бегал с ножом по квартире. Они были рядом. Ты мог бы просто сесть, успокоиться и поговорить со мной как человек. И, возможно, я бы даже дала тебе часть, чтобы откупиться от бандитов. Но ты выбрал войну.
— В вентиляции… — прошептал он потрясенно.
— Да. Ирония в том, Кирилл, что деньги не спасли бы Пашу. Ты это видишь сам. Он умер не потому, что у него были долги, а потому, что он не хотел жить. А ты… ты умер для меня не потому, что искал деньги, а потому, что поднял руку на наш дом.
— Алина, не надо… Я исправлюсь…
— Нет, Кирилл. Банк закрыт. Лимит доверия исчерпан. Адвокат свяжется с тобой насчет развода. Не звони мне больше.
Она нажала «отбой» и сразу же заблокировала номер.
Тишина в квартире больше не казалась пугающей. Она была чистой, звенящей, полной возможностей. Алина посмотрела на стены, с которых рабочие уже содрали старые обои цвета «утренний туман». Под ними был серый бетон — грубый, но надежный.
— Вадим! — крикнула она в коридор, где топтался прораб. — Заходите. Я решила. Красим в белый. Хочу, чтобы было много света.
Она улыбнулась впервые за долгое время. Это была не дежурная улыбка для коллег и не вымученная улыбка для мужа. Это была улыбка женщины, которая выжила в шторме и теперь сама прокладывает курс своему кораблю. Кирилл остался где-то там, за бортом, вместе со своими демонами, и это был его собственный выбор. Алина выбрала жизнь…
