— Катенька, ну постой, ну не чужие ведь люди, дай хоть слово сказать матери, у которой сердце кровью обливается!
Этот голос, приторно-сладкий, как подгнившая дыня, заставил Катю замереть с чипом от домофона в руке. Она только хотела приложить пластиковый кругляш к панели, но путь ей преградила массивная фигура в необъятном драповом пальто с меховым воротником, который, казалось, душил свою хозяйку. Лариса Геннадьевна материализовалась из сумерек зимнего двора словно хищник, поджидавший добычу у водопоя. От неё пахло тяжелыми «возрастными» духами и жареным луком — запах, который Катя ненавидела до тошноты все те три года, что жила с Игорем.
— У меня нет времени на разговоры, Лариса Геннадьевна, — холодно отрезала Катя, пытаясь обойти женщину. — Я иду с работы, я устала, и меньше всего мне хочется обсуждать ваши сердечные кровотечения прямо на ветру.
Но бывшая свекровь — хотя какая она свекровь, штампа в паспорте так и не случилось — не собиралась сдавать позиции. Она с неожиданной для своей комплекции прытью сместилась в сторону, закрывая своим телом железную дверь подъезда. Её лицо, обильно припудренное, пошло красными пятнами от мороза и волнения, а маленькие глазки бегали, оценивая Катин вид: новую шубку, кожаные перчатки, спокойное выражение лица. Всё это явно раздражало Ларису Геннадьевну, но она держала маску страдалицы.
— Ты погляди на неё, деловая какая стала, — запричитала она, хватая Катю за рукав. — А Игорек мой пропадает! Совсем плохой стал, Катя. Не ест, не спит, почернел весь. Эта, которую он сдуру привел… да выгнала она его! Обобрала и выгнала, представляешь? Он сейчас как побитая собака, места себе не находит. Ты должна его спасти, Катя. Он же тебя любит, дурак. Оступился мужик, с кем не бывает? Но ты-то умная женщина, ты должна понимать: мужика направить надо, пригреть, отмыть.
Катя брезгливо дернула рукой, высвобождая рукав из цепких пальцев с облупившимся маникюром. Её поражала эта святая, непробиваемая уверенность некоторых матерей в том, что весь мир обязан обслуживать их великовозрастных сыновей-неудачников.
— Спасать? — переспросила Катя, и в её голосе зазвенела сталь. — Вы адресом ошиблись. Спасатели — это 112. А я брезгую.
— Чем ты брезгуешь?! — Лариса Геннадьевна повысила голос, и елейность начала сползать с неё, как старая штукатурка. — Своим счастьем брезгуешь? Игорек — мужик видный, рукастый! Ну, гульнул, ну, с кем не бывает? Это природа, Катя, мужская природа! А ты гордыню включила. Подумаешь, цаца какая!
— Лариса Геннадьевна, а не пошли бы вы куда подальше вместе со своим сыночком?! С какой стати вы вообще решили, что я буду с ним жить, после того, как он привёл какую-то уличную девку в нашу постель?!
— Да как ты смеешь?! Ты…
— Вы забыли, как я белье потом выкидывала? Как матрас меняла? Или вы думаете, у меня память как у аквариумной рыбки?
Слова упали в морозный воздух тяжело и гулко. Маска добродетельной матери слетела окончательно. Лариса Геннадьевна побагровела, её ноздри раздулись, а рот скривился в злобной гримасе.
— Ах ты дрянь! — взвизгнула она так, что проходивший мимо мужчина с собакой ускорил шаг. — Девку он привел… Да если бы ты была нормальной бабой, он бы ни на кого не посмотрел! Ты сама его довела! Холодная, как рыба! Пустоцвет! Детей ему не родила, борщи не варила, только карьерой своей занималась! Ты ему жизнь сломала, стерва, а теперь нос воротишь?!
Она наступала на Катю, нависая своей тушей, брызгая слюной. Это была уже не просьба — это была атака. Лариса Геннадьевна привыкла брать горлом, привыкла, что её напор заставляет людей отступать и извиняться.
— Уйдите с дороги, — тихо предупредила Катя, крепче сжимая ручку сумки.
— Не уйду! — заорала Лариса Геннадьевна. — Ты сейчас же пойдешь со мной и заберешь Игоря! Он тут, за углом в машине ждет, мерзнет! Ты обязана! Ты из него все соки выпила за три года, теперь возвращай долги! Иначе я тебе такой веселой жизни устрою, на работу твою напишу, всем расскажу, какая ты…
Договорить она не успела. Видимо, решив, что слова недостаточно весомы, она резко выбросила руку вперед, пытаясь схватить Катю за волосы, выбивающиеся из-под шапки. Это было движение базарной торговки, привыкшей решать споры дракой.
Но Катя ждала этого. Жизнь с Игорем научила её, что в этой семейке от истерики до рукоприкладства — один шаг. Она резко, по-спортивному ушла влево, пропуская руку мимо себя, и вложила всю свою злость, всё накопившееся раздражение в один жесткий толчок двумя руками в бок нападавшей— Постой, Катя, не делай вид, что ты ослепла. Нам надо поговорить, и в этот раз ты меня выслушаешь, хочешь ты этого или нет.
Лариса Геннадьевна перегородила путь к подъездной двери своим массивным телом, обтянутым в старую, пахнущую нафталином и сыростью шубу из нутрии. Она стояла широко расставив ноги в растоптанных зимних сапогах, словно вратарь, готовящийся отбить пенальти. На улице было промозгло, серый февральский вечер давил на плечи, а под ногами хлюпало грязно-коричневое месиво из реагентов и подтаявшего снега.
Катя остановилась, чувствуя, как внутри закипает раздражение. День на работе выдался тяжелым, голова гудела, и меньше всего ей сейчас хотелось видеть мать своего бывшего, которая за последние полгода выпила у неё крови больше, чем вся налоговая инспекция вместе взятая.
— Дайте пройти, — устало, но твердо сказала Катя, пытаясь обойти препятствие. — Мне не о чем с вами разговаривать. Всё было сказано ещё месяц назад, когда ваш сын выносил свои коробки.
— А вот это не тебе решать, всё сказано или нет! — Лариса Геннадьевна шагнула в сторону, синхронно с Катей, снова перекрывая доступ к домофону. Её лицо, красное от холода и лопнувших сосудиков на носу, скривилось в гримасе, которая должна была изображать страдание, но больше походила на зубную боль. — Игорек пропадает. Ты понимаешь это, черствая ты душа? Он третью неделю сам не свой. Не ест, с работы его поперли, сидит, в одну точку смотрит.
Она понизила голос до заговорщицкого шепота, и Катю обдало волной несвежего дыхания, смешанного с запахом корвалола.
— Он же любит тебя, дуру. Ошибся парень, с кем не бывает? Ну бес попутал, ну запутался в штанах. Так ты же женщина! Ты должна быть мудрее. Кто, если не ты, его вытащит? Я старая уже, у меня давление, я не могу его на себе тащить. А у тебя квартира большая, зарплата хорошая. Прими его обратно, отмой, накорми. Он же, как побитая собака, скулит по тебе.
Катя смотрела на эту женщину и не верила своим ушам. Перед ней стояла мать, которая не пыталась защитить сына, а просто хотела спихнуть великовозрастного иждивенца обратно на чужую шею, потому что самой тащить эту ношу стало накладно.
— Лариса Геннадьевна, — Катя поправила лямку тяжелой сумки на плече. — Ваш Игорек не скулит. Ваш Игорек бухает, потому что ему лень искать работу. И любит он не меня, а мой холодильник и тот факт, что я за ипотеку плачу сама.
— Да как у тебя язык поворачивается?! — взвизгнула свекровь, и маска скорби начала сползать, обнажая привычное хамство. — Он талантливый мальчик! Ему просто поддержка нужна! А ты? Ты эгоистка! Выгнала мужика на мороз из-за какой-то ерунды! Подумаешь, переспал с кем-то! Мужик — он охотник, ему разнообразие нужно! А ты, небось, в постели как бревно, вот он и пошел искать тепла!
Эти слова стали последней каплей. Катя вспомнила тот вечер: вернувшись из командировки раньше времени, она нашла в своей кровати, на своём постельном белье, какую-то девицу с татуировкой на пояснице и Игоря, который даже не потрудился спрятать бутылки пива под кровать.
— Лариса Геннадьевна, а не пошли бы вы куда подальше вместе со своим сыночком?! С какой стати вы вообще решили, что я буду с ним жить, после того, как он привёл какую-то уличную девку в нашу постель?
Услышав это, Лариса Геннадьевна побагровела. Её глаза сузились, превратившись в злобные щелочки. Она вдруг рванулась вперед, пытаясь схватить Катю за рукав пальто, а второй рукой целясь в волосы, явно намереваясь тряхнуть «неблагодарную девку» как следует.
— Ах ты, шалава подзаборная! — заорала она на весь двор, брызгая слюной. — Это ты виновата! Ты его довела! Ты его сломала! Ты мне за всё ответишь! Я тебе жизни не дам, пока ты Игоря не вернешь! Ты обязана его спасти, слышишь?! Обязана!
Её пальцы, похожие на сардельки с облупившимся маникюром, почти вцепились в капюшон Кати. Но Катя не стала ждать. Рефлексы сработали быстрее мыслей. Она резко дернулась в сторону, уходя от захвата, и с силой, вложив в это движение всё накопившееся отвращение, толкнула массивную фигуру свекрови от себя.
Лариса Геннадьевна не ожидала отпора. Она взмахнула руками, пытаясь поймать равновесие, но скользкая подошва её старых сапог предательски поехала по ледяной корке. Женщина грузно завалилась назад и с глухим чавкающим звуком рухнула прямо в грязный, слежавшийся сугроб, который дворник сгреб у самого крыльца.
Грязный снег брызнул во все стороны. Шуба мгновенно впитала в себя серую жижу. Лариса Геннадьевна барахталась в сугробе, как перевернутый жук, пытаясь найти опору, но руки проваливались в мокрую кашу.
— Ты… Ты меня ударила! — задохнулась она от возмущения, глядя на Катю снизу вверх. Шапка съехала ей на глаза, придавая ей вид безумного гриба. — Я тебя засужу! Я тебя уничтожу!
— Лечите голову, Лариса Геннадьевна, — бросила Катя, доставая ключи от домофона. Её руки дрожали, но голос звучал холодно и зло. — И забирайте своего сына-неудачника к себе в квартиру. Я благотворительностью больше не занимаюсь. А если ещё раз ко мне подойдете — я вас не в сугроб толкну, а с лестницы спущу.
Она приложила ключ к магниту. Домофон пискнул, открывая дверь в спасительное тепло подъезда. Катя шагнула внутрь, не оглядываясь на вопли и проклятия, которые неслись ей в спину с улицы. Она надеялась, что на этом вечерний кошмар закончился, и мечтала только об одном: закрыть дверь своей квартиры на все замки и принять горячий душ, чтобы смыть с себя это ощущение липкой грязи. Но она ещё не знала, что главный сюрприз ожидает её на лестничной площадке.
Тяжелая металлическая дверь подъезда с грохотом захлопнулась, отсекая уличный шум и визгливые проклятия бывшей свекрови. Катя прислонилась спиной к шершавой, исписанной маркером стене у почтовых ящиков и перевела дух. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая глухими ударами в виски. Ей казалось, что самое страшное позади: она отбилась, она поставила точку, она смогла физически защитить свое пространство. Наивная. Она даже не подозревала, что это был всего лишь авангард, разведка боем, а основные силы противника уже заняли плацдарм прямо у ворот её личной крепости.
Лифт полз вниз мучительно долго. Катя смотрела на заляпанные жвачкой цифры табло, мечтая только об одном: запереться, налить полный бокал вина и стереть этот вечер из памяти. Наконец, двери разъехались, и она шагнула в кабину, пахнущую старым пластиком и чьим-то перегаром. Нажала кнопку своего седьмого этажа.
Когда кабина остановилась и двери открылись, Катя сделала шаг вперед и тут же споткнулась, едва не выронив сумку. Прямо перед её дверью, сидя на корточках в позе гопника из подворотни, расположился Игорь. Рядом с ним, раздувшись, как сытый удав, валялась огромная спортивная сумка, из которой торчал рукав несвежей клетчатой рубашки.
Игорь поднял голову. Выглядел он, мягко говоря, неважно: щетина недельной давности, красные, воспаленные глаза и то самое выражение лица, которое Катя ненавидела больше всего — смесь обиженного ребенка и наглого царька, уверенного, что ему все должны.
— Ну наконец-то, — вместо приветствия буркнул он, медленно поднимаясь и разминая затекшие ноги. — Я тут уже час торчу. Ты где ходишь? Телефон почему не берешь? Мать звонила, сказала, ты у подъезда.
Катя смотрела на него, и внутри у неё поднималась новая волна, но уже не ярости, а какого-то брезгливого изумления. Они действовали сообща. Это была спланированная операция по захвату жилплощади. Мать внизу должна была обработать «клиента», разжалобить или запугать, а сыночек ждал наверху, готовый с вещами заселиться в теплую квартиру.
— Ты что здесь делаешь, Игорь? — спросила она ледяным тоном, не делая попытки подойти к двери. — Ключи ты сдал месяц назад. Я замки не меняла только потому, что думала, у тебя осталась хоть капля гордости. Ошиблась.
— Кать, не начинай, а? — он поморщился, словно у него болели зубы, и сделал шаг к ней, пытаясь сократить дистанцию. От него пахло несвежим потом и дешевым табаком. — Ну, погорячились, ну бывает. Мне жить негде, понимаешь? Ленка, стерва, выставила за дверь. Сказала, я неперспективный. Представляешь? Я ей полку прибил, а она меня — на мороз. А к матери ехать не вариант, там батя опять в запое, дышать нечем. Пусти переночевать, по-человечески прошу. Я ж не чужой.
— Не чужой? — Катя усмехнулась. — Ты мне никто, Игорь. Ты бывший сожитель, который изменил мне в моей же кровати. Уходи.
— Да ладно тебе ломаться! — голос Игоря стал громче, в нем появились визгливые нотки. — Куда я пойду с сумкой на ночь глядя? У меня денег даже на хостел нет! Ты же добрая, Катюха. Мы три года жили, я тебе ремонт помогал делать… Ну, обои клеили вместе! Это же считается!
В этот момент двери лифта за спиной Кати снова с шумом разъехались. Она даже не успела обернуться, как площадку огласил знакомый, срывающийся на ультразвук вопль.
— Вот она! Стоит, красуется! А мать в снегу валяется!
Из лифта, тяжело дыша и отдуваясь, вывалилась Лариса Геннадьевна. Зрелище было эпичным и жалким одновременно. Её некогда пафосная шуба теперь напоминала мокрую драную кошку: мех слипся сосульками, на боку темнело огромное пятно грязи, а шапка сидела набекрень. Лицо женщины пылало праведным гневом, а в руке она сжимала оторванную пуговицу.
— Ты посмотри на неё, Игорек! — заорала она, тыча в Катю грязным пальцем. — Я к ней со всей душой, а она меня в сугроб! В грязь! Пожилую женщину! Да я на тебя заявление напишу! Я побои сниму! Ты мне шубу испортила, она денег стоит, как твоя почка!
Игорь, увидев мать в таком состоянии, мгновенно переключился. Теперь у него появился легальный повод для агрессии. Он выпятил грудь, чувствуя за спиной мощную поддержку тяжелой артиллерии.
— Ты че, реально мать толкнула? — он надвинулся на Катю, прижимая её к стене. — Ты совсем берега попутала? Она же старая! А если бы она шейку бедра сломала?!
— Если бы она не распускала руки, стояла бы целая, — огрызнулась Катя, крепче прижимая к себе сумку, в которой лежали ключи. — Уйдите от моей двери. Оба. Сейчас же.
— Никуда мы не пойдем! — рявкнула Лариса Геннадьевна, подходя вплотную. От неё несло сыростью псины и тем самым запахом грязного уличного снега. — Ты сейчас откроешь дверь, пустишь Игоря, и мы будем разговаривать по-другому! Ты обязана компенсировать моральный ущерб! И химчистку! И вообще, пусти парня помыться и поесть, он на тебя смотрит голодными глазами, а ты, змея, стоишь тут и морду воротишь!
Ситуация накалялась с каждой секундой. Лестничная площадка была узкой, и эти двое — массивный, неопрятный Игорь и его разъяренная, грязная мать — буквально заблокировали Катю в углу. Они создали живую стену, давя на психику, давя физически своим присутствием.
— Открывай, говорю! — Игорь протянул руку и дернул Катю за плечо. — Хватит спектаклей. Я устал, я жрать хочу. У тебя там борщ наверняка есть или пельмени. Не жмись. Я только переночую… ну, может, неделю поживу, пока работу найду. Тебе жалко, что ли? Квартира двухкомнатная, я тебе мешать не буду. На диване посплю.
— На каком диване?! — взвизгнула Лариса Геннадьевна, стряхивая с рукава ошметки грязи прямо на чистый пол подъезда. — В спальню его пустишь! Он мужик, ему комфорт нужен! А сама можешь и на кухне перебиться, раз такая гордая! Ишь ты, выгнала она! Да кому ты нужна, кроме моего Игоря? Старая уже, двадцать семь лет, а ни мужа, ни детей! Радоваться должна, что он вернулся!
— Ключи давай, — Игорь требовательно протянул раскрытую ладонь, на которой отчетливо виднелись линии въевшейся грязи. — Сама не можешь открыть — дай я открою. Руки-то трясутся, небось? Совесть мучает?
Катя смотрела на эту раскрытую ладонь и чувствовала, как внутри перегорает последний предохранитель. Они не просили. Они не извинялись. Они пришли брать своё, уверенные, что имеют на это полное право просто по факту своего существования. Их наглость была настолько абсолютной, что казалась почти карикатурной, но запах грязной шубы и тяжелое дыхание Игоря были слишком реальными.
— Руки убери, — тихо сказала Катя, чувствуя, как холодная ярость заливает сознание, делая зрение четким, а мысли — кристально ясными.
— Че ты сказала? — Игорь наклонился к её лицу, ухмыляясь. — Ты давай без глупостей, Кать. Мать замерзла, ей обсохнуть надо. Открывай, говорю, пока мы по-хорошему просим. А то ведь я могу и дверь вынести. Я тут прописан был… ну, почти. Так что имею право.
Он демонстративно пнул ногой дверь Катиной квартиры, оставив на светлом дереве грязный след от ботинка. Это стало точкой невозврата.
Катя поняла, что дальнейшие препирательства в подъезде бессмысленны и даже опасны. Эти двое, разогретые собственной наглостью и чувством безнаказанности, были готовы устроить потасовку прямо на лестничной клетке. Единственным шансом было открыть дверь, проскользнуть внутрь и успеть захлопнуть её перед их носом. Рискованно, но стоять прижатой к стене было ещё хуже.
Она молча вставила ключ в замочную скважину. Руки её двигались с холодной, механической точностью. Два оборота. Щелчок. Она резко дернула тяжелое полотно на себя, намереваясь юркнуть в спасительный полумрак прихожей.
Но Игорь, несмотря на свой помятый вид, реакции не пропил. Как только образовалась щель, он с неожиданной прытью вставил в проем свой грязный, стоптанный ботинок 45-го размера.
— Опа! Не так быстро, родная, — его голос сочился самодовольством победителя. — Гостей принято встречать, а не прятаться.
Он навалился плечом на дверь. Катя уперлась ногами в пол, пытаясь выдавить его обратно, но весовые категории были слишком разными. К тому же, сзади на сына напирала Лариса Геннадьевна, добавляя к его массе свои сто с лишним килограммов живого веса и мокрой нутрии. Дверь неумолимо ползла внутрь, скрежеща петлями.
— Убери ногу! — прошипела Катя, чувствуя, как от напряжения немеют пальцы.
— И не подумаю! — рявкнул Игорь и с силой толкнул створку.
Катю отбросило к вешалке. Она больно ударилась локтем о зеркало, но устояла. В её, до блеска вылизанную, пахнущую лавандой прихожей ввалилась эта грязная, шумная парочка. Вместе с ними в квартиру ворвался запах сырости, дешевого табака, затхлости и того непередаваемого амбре, которое бывает в общественном транспорте в час пик зимой.
Игорь, тяжело дыша, втащил свою баулоподобную сумку и с глухим стуком бросил её прямо на светлый коврик. С днища сумки тут же натекла грязная лужица.
— Ну вот, другое дело, — он огляделся по сторонам с видом хозяина, вернувшегося из долгой командировки. — Тепло, светло. А то заморозила нас совсем, стерва.
Лариса Геннадьевна, протиснувшись следом, тут же начала стягивать с себя мокрую шубу. С меха летели брызги грязной воды, попадая на обои, на зеркало, на Катино пальто.
— Ох, уморила, паразитка, — кряхтела она, бесцеремонно вешая свою влажную, вонючую шкуру поверх Катиной одежды. — Ну что встала? Чайник ставь! И пожрать чего-нибудь сообрази. Мы с Игорюней с обеда маковой росинки во рту не держали.
Катя смотрела на них и чувствовала, как внутри неё умирают последние остатки воспитания. Никакой жалости, никакого сочувствия. Только омерзение. Она смотрела на Игоря, который уже расстегивал куртку, и видела не мужчину, с которым прожила три года, а какое-то насекомое, паразита, который ищет новую жертву.
— Вы не будете здесь жить, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Выметайтесь оба. Сейчас же.
— Ой, да заткнись ты уже! — отмахнулся Игорь, проходя вглубь коридора и заглядывая в ванную. — «Выметайтесь, выметайтесь»… Заладила как попугай. Я помыться хочу. У Ленки горячую воду отключили за неуплату, прикинь? Дура набитая, даже коммуналку оплатить не может. То ли дело у тебя — всегда кипяточек.
Он обернулся к Кате, и на его лице появилась кривая ухмылка.
— Слышь, Кать, дай полотенце чистое. И трусы мои, те, синие, остались? А то я в этих уже три дня хожу, прею.
От этой простоты, от этой животной незамутненности Катю едва не вырвало. Он рассказывал ей про проблемы с гигиеной у своей любовницы, требуя обслуживания здесь.
— Ты совсем идиот, Игорь? — спросила она, глядя ему прямо в мутные глаза. — Ты пришел в дом к женщине, которой изменял, и просишь трусы?
— А что такого? — встряла Лариса Геннадьевна. Она уже успела пройти на кухню, судя по звуку открываемого холодильника, но вернулась в коридор, жуя кусок сыра, который достала без спроса. — Дело житейское. Ну не сложилось у него с той шалавой, с кем не бывает? Она его, бедного, ни во что не ставила. Требовала, пилила. А он мужик тонкой душевной организации! Ему покой нужен. А у тебя квартира большая, пустая. Тебе что, жалко угла для родного человека? От тебя не убудет!
Она проглотила сыр и вытерла жирные пальцы о свои необъятные бедра, обтянутые трикотажными брюками.
— Ты, Катька, вообще должна спасибо сказать, что мы к тебе пришли. Значит, не держим зла за твой характер скверный. Игорек поживет тут месяцок-другой, пока на ноги встанет, работу найдет нормальную, а не эти копейки. А я к вам заходить буду, контролировать, чтобы ты его опять не довела.
— Контролировать? — переспросила Катя, чувствуя, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки.
— Конечно! — гаркнула свекровь, надвигаясь на неё. — Ты ж его использовала! Три года мужиком пользовалась, пока он в соку был, пока ремонт тебе делал! А как трудности начались — сразу за дверь? Нет, милочка, так не пойдет. Мы тут своё возьмем. Квартира, может, и на тебе записана, но аура тут Игоря! Он тут каждый гвоздь знает!
— Я этот гвоздь забивал! — поддакнул Игорь из ванной, где уже вовсю шумела вода. Он даже дверь не закрыл, демонстрируя полное пренебрежение к границам. — Катька, где шампунь нормальный? Тут только твой бабский стоит, фиалками воняет!
Катя посмотрела на грязную лужу на коврике. На шубу, отравляющую воздух своим запахом. На Ларису Геннадьевну, дожевывающую её сыр. На Игоря, который уже стягивал штаны в её ванной.
Это было не просто вторжение. Это было осквернение. Они превращали её уютный, чистый мир в хлев, в котором привыкли жить сами. Они не видели в ней человека, только функцию: подай, принеси, обеспечь, потерпи.
— Ты слышишь, что я говорю? — Лариса Геннадьевна ткнула Катю пальцем в плечо, больно, жестко. — Полотенце дай мужику! И метнись на кухню, сообрази ужин. Хватит столбом стоять. Игорек устал, у него стресс. А ты стоишь, губы надула. Будь проще, и люди к тебе потянутся.
— Не трогайте меня, — тихо сказала Катя, сбрасывая её руку.
— Чего?! — возмутилась свекровь. — Ты как со старшими разговариваешь? Я тебе сейчас уши оборву, хамка! Совсем страх потеряла без мужской руки? Ничего, сейчас Игорек помоется, он тебя быстро построит. Он у меня мужик горячий, если разозлить.
Она шагнула к Кате, намереваясь то ли толкнуть, то ли снова схватить, чтобы продавить свою волю, заставить подчиниться, сломать об колено этот бунт. В её глазах читалось желание растоптать, унизить, превратить хозяйку квартиры в прислугу.
Но она не заметила, как изменился взгляд Кати. В нём исчезла усталость. Исчез страх. Остался только холодный, расчетливый блеск. Катя медленно перевела взгляд на ведро с грязной водой, которое оставила в углу прихожей утром, когда мыла полы перед работой и не успела вылить. Вода там была мутная, с разводами моющего средства и песком с обуви. Идеальное оружие для этой ситуации.
— Значит, помыться хочет? — переспросила Катя странным, ровным голосом. — И поесть? Ну что ж. Будет вам и ванна, и ужин.
Она сделала шаг к ведру. Чаша терпения не просто переполнилась — она треснула, и осколки полетели во все стороны.
— Чего застыла? — рявкнула Лариса Геннадьевна, делая шаг к замершей девушке. — Глухая, что ли? Я сказала — живо на кухню!
В этот момент время для Кати словно сжалось в тугую пружину. В голове звякнула пронзительная, ледяная ясность. Она видела перед собой не пожилую женщину, а наглую, расплывшуюся хабалку, которая пришла в её дом, чтобы превратить его в помойку. Взгляд Кати скользнул по ведру. Решение было принято мгновенно, на уровне животных инстинктов.
— Ванну захотели? — тихо, с пугающей улыбкой произнесла Катя. — Сейчас устроим. Полный люкс.
Она резко наклонилась, перехватила холодную металлическую дужку ведра обеими руками и, используя инерцию разворота, с силой выплеснула всё содержимое — литров семь мутной, серой, ледяной жижи с песком и химией — прямо в лицо и грудь опешившей свекрови.
— А-а-а-а! — визг Ларисы Геннадьевны, наверное, услышали даже на первом этаже. Грязная вода залила ей глаза, попала в открытый в крике рот, стекала грязными потоками по её свитеру, мгновенно пропитывая ткань и штаны. Она ослепла, захлебнулась и начала беспорядочно махать руками, разбрызгивая грязь по стенам.
— Ты что творишь, сука?! — из ванной, путаясь в штанах, выскочил Игорь. Он был мокрый по пояс, с намыленной головой, и выглядел комично и жалко, но в его глазах горела ярость.
Катя не стала ждать, пока он опомнится. Адреналин бурлил в крови, превращая её в берсерка. Она не чувствовала страха, только пьянящее чувство освобождения. Схватив тяжелую сумку Игоря, которая так и валялась на коврике, она рванула молнию. Сумка была набита под завязку каким-то тряпьем.
— Что творю? — перекрикивая визг Ларисы Геннадьевны, заорала Катя. — Я мусор выношу! Давно пора было!
Она с силой швырнула открытую сумку в открытую дверь подъезда. Баул пролетел через площадку и с глухим стуком ударился о перила лестницы. Из него, как внутренности, посыпались грязные футболки, носки, какие-то провода и банки.
— Мои вещи! — взвыл Игорь и кинулся к Кате, занося кулак.
Но он поскользнулся. Пол в прихожей теперь представлял собой грязный каток из мыльной воды, вылитой на мать. Ноги Игоря разъехались, и он с грохотом рухнул на колени, больно ударившись о плитку.
Катя, не теряя ни секунды, схватила стоявшую в углу швабру с жесткой щетиной. Теперь это было её копьё.
— Вон! — она с силой ткнула мокрой, грязной щеткой прямо в голое пузо Игоря. — Вон отсюда, оба!
— Я тебя убью! — прохрипел он, пытаясь встать, но Катя, вложив весь вес тела, толкнула его шваброй в грудь, заставляя пятиться на четвереньках к выходу.
Лариса Геннадьевна, наконец протерев глаза, увидела поверженного сына и кинулась в атаку, растопырив пальцы, похожие на когти.
— Не смей трогать моего мальчика! — завыла она, поскальзываясь в собственной луже.
Катя резко развернулась и, перехватив швабру как биту, с размаху ударила по мокрой шубе, висевшей на вешалке, сбив её на пол прямо под ноги свекрови. Лариса Геннадьевна запуталась в тяжелом мехе и грузно осела на пол, прямо в грязь.
— Выметайтесь! — Катя схватила Игоря за мокрый шиворот куртки, которую он так и не снял до конца, и потащила к порогу. Он упирался, скользил, матерился, но ярость придала Кате сил. Она буквально выволокла его на лестничную площадку.
Соседи уже начали выглядывать из дверей. На площадке появились любопытные лица: баба Валя с пятого, подросток с восьмого. Но Катю это не смущало. Наоборот, ей нужна была публика.
Она выпихнула Игоря за порог, и он покатился по ступенькам пролета, сбивая по пути свои разбросанные вещи. Лариса Геннадьевна, видя, что силы неравны, и понимая, что следующей полетит она, на карачках поползла к выходу, подвывая и собирая на себя всю грязь подъезда.
— Чтобы духу вашего здесь не было! — крикнула Катя, выходя на порог. Её грудь вздымалась, волосы растрепались, но глаза сияли торжеством.
Игорь, пытаясь прикрыться руками, злобно зашипел снизу: — Да кому ты нужна, психопатка! Ты же фригидная! Ты же бревно! Я с тебя пылинки сдувал, а ты…
И тут Катя нанесла последний удар. Словесный. Тот, который бьёт больнее любой швабры.
— Пылинки сдувал? — громко, чтобы слышало всё эхо подъезда, рассмеялась она. — Игорь, не смеши людей! Весь дом должен знать, почему тебя выгнала та девка? Да потому что ты в постели — «полшестого»! Две минуты позора и потом храп! Я три года молчала, жалела твоё мужское эго, думала — стресс у мальчика. А ты просто импотент и неудачник, который даже женщину удовлетворить не может!
Тишина в подъезде стала звенящей. Соседи замерли. Игорь побагровел так, что казалось, у него сейчас лопнут сосуды в глазах. Это было полное, тотальное уничтожение. Его мать, хватая ртом воздух, пыталась что-то прокаркать про «клевету», но её голос утонул в позоре.
— И ты, — Катя перевела взгляд на Ларису Геннадьевну, которая пыталась поднять свою мокрую, грязную шубу с пола подъезда. — Забирай своё сокровище. Пусть теперь он тебе свои «таланты» демонстрирует. И скажи спасибо, что я санэпидемстанцию не вызвала после вашего визита.
— Будь ты проклята! — взвизгнула бывшая свекровь, пятясь к лестнице и поддерживая сына, который выглядел так, словно его переехал каток. — Ты сдохнешь в одиночестве!
— Лучше в одиночестве, чем в говне с вами! — отрезала Катя.
Она увидела, как Игорь, униженный, мокрый, полуголый, пытается собрать свои грязные трусы, разлетевшиеся по ступеням, под хихиканье подростка-соседа. Это была полная победа. Жестокая, грязная, но окончательная.
Катя шагнула назад в квартиру. Она с силой захлопнула металлическую дверь. Грохот замков прозвучал как выстрел, отсекающий прошлое.
Она прислонилась спиной к холодному металлу и сползла на пол, прямо в лужу грязной воды. Но ей было всё равно. Она смотрела на пустую прихожую, на валяющуюся швабру, на разводы грязи на стенах. Предстояла большая уборка. Нужно было вымыть всё с хлоркой, выкинуть коврик, может быть, даже переклеить обои. Но это была её грязь. И её квартира. Воздух в помещении был тяжелым, но в нём больше не пахло безысходностью. В нём пахло свободой. Катя впервые за вечер улыбнулась, и эта улыбка была злой, но счастливой. Она встала, перешагнула через лужу и пошла закрывать верхний замок. На два оборота. Навсегда…
