— Можешь поздравлять, Оля, наш Максимушка завтра переезжает в папину квартиру! — ликующий голос тети Веры в трубке резал слух, словно ржавая пила.
Я замерла посреди кухни, сжимая в руке чашку, которая едва не выскользнула из пальцев.
— В какую еще квартиру, Вера? — переспросила я, чувствуя, как внутри всё начинает холодеть.
— В ту самую, двушку на Речном! — тетя Вера буквально захлебывалась от восторга. — Люба вчера дарственную подписала. Ну, а что? Парень на съемном жилье мается, двое детей, ипотеку не дают. Мать твоя — святая женщина, сама предложила!
— Сама предложила отдать квартиру отца племяннику? — мой голос стал неестественно тихим.
— Ой, Оля, не начинай вот это своё «отцовская», «наследство»… — отмахнулась тетка. — Вы с Катькой пристроены, мужья при деньгах. А Максиму трудно. Всё, целую, мне некогда, мы мебель выбираем!
Короткие гудки прозвучали как приговор. Я стояла, глядя в окно, и не могла осознать услышанное. Эта квартира была не просто квадратными метрами — это была память о папе, который работал на Севере по три смены, чтобы обеспечить нам будущее.
Через десять минут я уже влетала в квартиру младшей сестры Кати.
— Ты знала? — я даже не поздоровалась, сразу показывая на телефон.
Катя сидела на диване, бледная, с красными от слез глазами.
— Тетя Вера сообщение прислала… «Катюша, не обижайся, Максимке нужнее», — прошептала сестра.
— Она с ума сошла? — я начала мерить комнату шагами. — Мама просто взяла и вычеркнула нас из завещания, которого даже не было?
— Оля, она уже всё оформила, — Катя всхлипнула. — Я звонила ей час назад. Она сказала, что это её право.
— Её право — распоряжаться папиным трудом в пользу чужого мужика? — я чувствовала, как ярость закипает в груди.
— Она сказала, что Максим ей как сын, — Катя подняла на меня полные отчаяния глаза. — Сказала, что мы эгоистки и «у нас и так всё есть».
— «Всё есть»? — я горько усмехнулась. — Твою ипотеку, которую ты тянешь на одной зарплате, она считает «благополучием»? Или мою однушку, за которую я пять лет в долгах как в шелках была?
— Она не слышит, Оль. Просто не слышит.
— Поехали, — я схватила сумку. — Прямо сейчас. Мы должны посмотреть ей в глаза.
Дорога до маминого дома за городом заняла сорок минут. Всё это время мы молчали. Я вспоминала, как Максим рос в нашей семье. Тетя Вера укатила «искать долю» в другой регион, когда ему было полгода. Мама вскармливала его смесью, когда у неё самой на руках была годовалая я.
Максим ел из наших тарелок, спал на наших кроватях, мама покупала ему лучшие кроссовки, потому что «сиротинушка при живой матери». А когда ему исполнилось тринадцать, объявилась Вера — вся в мехах и золоте — и забрала «сыночку» в новую жизнь.
Мама тогда месяц проплакала. И, видимо, продолжала платить по тем счетам все эти годы.
Мы вошли в дом без стука. Мама сидела на веранде, неспешно перебирая какую-то крупу. Увидев нас, она даже не вздрогнула, лишь поджала губы.
— Пришли? — сухо спросила она. — Вижу по лицам, что Вера уже похвасталась.
— Мам, объясни мне одну вещь, — я присела напротив, стараясь говорить спокойно, хотя голос дрожал. — Почему Максим?
— Потому что он в беде, Оля, — мама не поднимала глаз. — Он с семьей на улице мог остаться. Хозяин съемной квартиры их выселяет.
— Мам, ему тридцать пять лет! — выкрикнула Катя. — Здоровый мужик, менеджер! Почему он не заработал на жилье? Почему он не взял кредит?
— Кредитная история у него плохая, — вздохнула мама. — Молодой был, набрал займов, не отдал вовремя. Теперь не одобряют.
— И это повод отдавать ему квартиру нашего отца? — я ударила ладонью по столу. — Квартиру, в которой мы с Катей должны были жить?
— Вы устроены, — мама наконец посмотрела на меня холодным, колючим взглядом. — У тебя своя квартира есть? Есть. У Кати работа хорошая, живет в центре. А Максим…
— Катя живет в съемной конуре! — перебила я. — Она каждую копейку откладывает на первый взнос! Ты хоть раз спросила, как она живет? Что она ест?
— У Кати нет двоих детей, — отрезала мама. — А у Максима — двое. Им стабильность нужна.
— А нам материнская любовь не нужна? — голос Кати сорвался на шепот. — Мам, ты понимаешь, что ты нас сейчас просто предала? Ты вычеркнула нас из семьи.
— Не драматизируй, Катерина, — мама встала и начала убирать чашки. — Квартира — моя. По закону, после смерти отца она перешла мне полностью. Я имею право дарить её хоть соседу.
— Юридически — да, — я тоже встала. — А по совести? Папа вкалывал на этой базе в три смены, гробил здоровье, чтобы у его дочерей был старт. Ты думаешь, он бы одобрил этот жест щедрости в сторону Веркиного сына?
— Отец всегда говорил, что нужно помогать слабым, — бросила мама.
— Максим — не слабый, он наглый! — отрезала я. — Он палец о палец не ударил для этой семьи. Когда ты в прошлом году в больнице лежала с давлением, где был твой «сыночек»?
— Он был занят, дети болели… — начала оправдываться мама.
— Он даже не позвонил! — я перешла на крик. — Мы с Катей дежурили у твоей кровати посменно! Мы покупали лекарства, мы возили тебя на обследования! А Максим прислал СМС через три дня: «Выздоравливай». И ты за это отдаешь ему два миллиона рублей в виде недвижимости?
— Я его вырастила, — упрямо повторила мама. — Он мне родной.
— А мы? Мы тебе кто? — Катя подошла к ней вплотную. — Скажи прямо: мы тебе лишние? Мешаем твоей великой миссии по спасению Максимушки?
— Перестаньте истерику, — мама отвернулась к окну. — Решение принято. Документы в МФЦ. Завтра они получают ключи.
— Мам, послушай меня внимательно, — я взяла её за плечо и заставила повернуться. — Если ты это сделаешь, назад пути не будет. Мы с Катей больше не приедем. Мы не будем чинить тебе забор, не будем привозить продукты, не будем оплачивать твоих врачей. Пусть это делает твой новый «наследник».
Мама усмехнулась, и эта усмешка была страшнее любого крика.
— Пугаете? — прищурилась она. — Собственную мать шантажируете из-за бетона? Вот она, ваша истинная сущность. Корыстные, злые девки.
— Мы корыстные? — Катя нервно рассмеялась. — Мы, которые ни копейки у тебя не просили за все годы?
— Вы ждали смерти моей, чтобы в квартиру вцепиться, — холодно бросила мама. — Я это всегда знала. А Максим — он добрый. Он благодарил меня со слезами на глазах.
— Конечно, благодарил! — взорвалась я. — Ему на халяву свалилось то, на что люди полжизни пашут! Да он тебе ноги мыть должен и воду пить! Только посмотришь, надолго ли его хватит.
— Уходите, — тихо сказала мама. — Я не хочу вас видеть. Вы мне не дочери после таких слов.
— Нет, мама, это ты нам не мать, — я потянула Катю к выходу. — Ты выбрала не справедливость и не любовь. Ты выбрала иллюзию. Живи с ней.
Мы вышли из дома. На крыльце стояла тетя Вера, которая, видимо, подслушивала под окном. На её лице сияла торжествующая улыбка.
— Ну что, племянницы, не выгорело? — ехидно спросила она. — Поделиться надо уметь. Максимка — парень хозяйственный, он в квартире быстро порядок наведет.
— Вера, — я остановилась напротив неё. — Запомни этот день. Когда Любе станет плохо, а твой Максим будет «очень занят», не смей звонить нам. Слышишь? Заблокирую везде.
— Ой, напугала ежа! — фыркнула тетка. — У нас теперь семья крепкая, мы сами справимся.
Мы уехали. Весь следующий месяц прошел как в тумане. В семейном чате Максим выкладывал фотографии: «Сдираем старые обои!», «Заказали новую кухню!», «Спасибо, тетя Люба, за путевку в жизнь!».
Мама ставила сердечки под каждой фотографией.
Катя сменила номер телефона. Она не могла видеть эти уведомления. Я просто удалила чат и заблокировала всех троих.
Через три месяца Катя пришла ко мне с новостями.
— Я взяла ипотеку, Оль. Маленькая студия в строящемся доме. Пришлось продать машину и влезть в долги, но… это моё. Самой заработанное.
— Горжусь тобой, — я обняла сестру. — А я вот решила ремонт в своей однушке начать. Жизнь продолжается.
— Ты про маму слышала? — тихо спросила Катя.
— Нет. И не хочу.
— А я встретила соседку их вчера. Говорит, Максим квартиру-то обновил, а маму к себе даже на порог не пускает. Говорит: «У нас дети, места мало, а вы, тетя Люба, в своем доме привыкли, там и сидите».
Я не удивилась. Это было предсказуемо.
— А тетя Вера?
— Тетя Вера теперь с мамой не разговаривает. Максим сказал матери, что она «душила его своей опекой» в детстве и теперь он хочет пожить свободно. Даже на день рождения её не позвал.
Я промолчала. Внутри не было ни злорадства, ни боли. Только пустота.
Прошло полгода.
Звонок раздался в субботу вечером. Номер был незнакомый, но я почему-то сразу поняла, кто это.
— Оля… — голос мамы был тихим, надтреснутым. — Оля, это я.
Я молчала, глядя на экран ноутбука.
— Оля, у меня крыша потекла в доме. Вчера ливень был, весь потолок в гостиной залило. Я Максиму звонила, просила приехать, помочь хоть пленкой закрыть…
— И что Максим? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал максимально равнодушно.
— Он сказал… сказал, что он на даче у друзей. Что ему некогда заниматься старым хламом. Оля, у меня вся мебель испорчена…
— Мам, — я сделала глубокий вдох. — У Максима теперь есть двушка на Речном. Там крыша не течет. Почему бы тебе не поехать к нему? У него же там «стабильность», которую ты ему обеспечила.
— Оля, не издевайся… Мне плохо, давление подскочило…
— Вызови скорую, мам. Или позвони тете Вере. Она же говорила, что вы теперь «крепкая семья».
— Вера трубку не берет… — мама всхлипнула. — Оля, доченька, помоги. Я же вас растила…
— Ты нас растила, мама, а потом предала, — отрезала я. — Ты сказала, что мы корыстные и злые. Ты выбрала своего «сына». Вот теперь и наслаждайся результатом своего выбора.
— Ты что, не приедешь? — в её голосе послышался неподдельный ужас.
— Нет, не приеду. У меня своя жизнь. У Кати — своя ипотека. Нам некогда заниматься твоим «старым хламом».
Я положила трубку и занесла номер в черный список.
Через час позвонила Катя.
— Тебе мама звонила? — спросила она.
— Да. Жаловалась на крышу и давление.
— И что ты?
— Сказала, чтобы звонила Максиму. А ты?
— А я просто не взяла трубку, — Катя помолчала. — Знаешь, Оль, мне сначала было стыдно. А потом я вспомнила лицо тети Веры на крыльце. И то, как мама назвала нас «девкам, ждущими смерти». И стыд прошел.
— Мы не злые, Кать, — сказала я. — Мы просто извлекли урок.
Мама еще несколько раз пыталась выйти на связь через соседей, передавала просьбы, взывала к совести. Говорила, что Максим перестал платить за её коммунальные услуги, хотя обещал помогать до конца жизни. Говорила, что ей не на что делать ремонт.
Но мы оставались кремень.
История с квартирой стала для нас точкой невозврата. Мы поняли одну важную вещь: родство определяется не кровью и не прошлыми заслугами. Оно определяется верностью и уважением в настоящем.
Если тебя вычеркнули из жизни ради чужого каприза, ты имеешь полное право не возвращаться, когда этому «капризу» надоест играть в благодарность.
Говорят, время лечит. Возможно. Но шрамы на месте вырванного с мясом доверия остаются навсегда. И никакие слезы в трубку не способны вернуть то, что было разрушено одной подписью на документе о дарении.
Мама осталась в своем протекающем доме, один на один со своей «святой» добротой. Максим живет в папиной квартире, радуясь удачной сделке. А мы с сестрой строим свою жизнь с нуля, зная, что опереться нам не на кого, кроме друг друга.
И это, пожалуй, самый ценный урок, который мы получили от собственной матери.
А как вы считаете, должны ли дети прощать родителей за подобные поступки, или предательство в вопросах наследства — это точка в отношениях навсегда?
