— Дом! Милый дом…
Замок входной двери щелкнул, пропуская Ольгу в квартиру. Воздух в прихожей был тяжелым, спертым, пропитанным запахом сырой рыбы и хлорки. Ольга поморщилась, сбрасывая туфли. Ноги гудели после десятичасовой смены, а в висках пульсировала тупая боль, предвещая мигрень. Ей хотелось только одного: смыть с себя офисную пыль, нанести ночной крем и упасть лицом в подушку.
Она прошла в спальню, на ходу расстегивая пуговицы блузки, и замерла. Её туалетный столик, обычно заставленный баночками, кистями и флаконами, был девственно чист. Полированная поверхность блестела, отражая свет люстры. Исчезло всё: органайзер с помадами, коллекция кистей из натурального ворса, палетки теней, подаренные Димой на годовщину, и даже флакон любимых духов, стоявший здесь с утра.
Ольга моргнула, словно надеясь, что зрение её обманывает. Но столик оставался пустым. Холодный липкий страх, смешанный с недоумением, пополз по спине.
— Галина Петровна? — громко позвала она, выходя в коридор.
На кухне шумела вода. Свекровь стояла у раковины, внушительная и монументальная в своем застиранном ситцевом халате. Она методично, с пугающим спокойствием счищала чешую с огромного зеркального карпа. Нож с хрустом проходил по тушке, серебристые чешуйки разлетались по всей кухне, прилипая к кафелю и рукам женщины.
— Галина Петровна, где мои вещи? — голос Ольги дрогнул, но она постаралась придать ему твердость. — Где косметика со столика?
Свекровь даже не обернулась. Она ополоснула нож под струей воды и, не прекращая своего занятия, бросила через плечо:
— Я провела санитарную обработку помещения. В доме должно быть чисто, а не как в гримерке погорелого театра.
— Какую обработку? — Ольга шагнула в кухню, чувствуя, как внутри закипает паника. — Верните мои вещи. Это не ваши вещи, вы не имели права их трогать.
— Не имела права? — Галина Петровна наконец повернулась. В одной руке она держала скользкую рыбину, в другой — нож. Взгляд её был холодным, оценивающим, словно она смотрела не на человека, а на пятно грязи на скатерти. — В моей квартире я имею право на порядок. Твои «вещи», как ты выразилась, нарушают моральный облик нашей семьи. Я сложила этот мусор туда, где ему и место.
Ольга перевела взгляд на мусорное ведро под мойкой. Дверца шкафчика была приоткрыта. Сердце пропустило удар.
Она рванулась к мойке, едва не поскользнувшись на мокром линолеуме. В ведре, прямо поверх картофельных очисток, влажной кофейной гущи и рыбьих потрохов, лежала её косметичка. Она была расстегнута. Содержимое было вывалено прямо в грязь. Люксовая пудра разбилась, смешавшись с жирной жижей. Тюбик тонального крема был скручен и выдавлен спиралью на огрызок яблока. Палетка теней — лимитированная коллекция, которую она искала полгода — была разломана пополам, рефилы раскрошены и втоптаны в бытовые отходы.
— Вы… вы что наделали? — прошептала Ольга, опускаясь на корточки. Руки её затряслись. Она потянулась было достать уцелевший карандаш для глаз, но тут же отдернула руку. Все было безнадежно испорчено, пропитано запахом рыбы и гнилья.
— Не лезь руками в помойку, — брезгливо скомандовала Галина. — Еще заразу подцепишь. Я тебя избавила от необходимости выглядеть как девка с окружной. Ты посмотри на себя, Оля. Губы красные, глаза подведены. К чему это распутство? У тебя муж есть. Порядочная женщина должна быть скромной, а не малеваться, как индеец перед битвой.
— Это косметика на тридцать тысяч рублей! — Ольга резко выпрямилась. Слезы обиды душили её, но она не позволила им пролиться. — Вы выбросили тридцать тысяч наших денег в мусорное ведро просто потому, что вам не нравится цвет моей помады? Вы нормальная вообще?
— Не смей повышать на меня голос в моем доме! — рявкнула Галина, с силой ударяя ножом по разделочной доске. Звук был хлестким, как пощечина. — Деньгами она мне тычет! Лучше бы продуктов нормальных купила, а то Димка на твоих полуфабрикатах скоро язву заработает. Я забочусь о репутации сына. Соседка, Вера Ильинична, вчера спросила: «Галя, а твоя невестка в эскорте подрабатывает или просто вкуса нет?» Мне со стыда сквозь землю провалиться хотелось!
— Мне плевать на Веру Ильиничну! — закричала Ольга, теряя контроль. — Это моя жизнь! Мое лицо! Мои деньги!
В этот момент входная дверь снова открылась. Тяжелые шаги прозвучали в коридоре, и на кухне появился Дмитрий. Он выглядел измотанным: рубашка выбилась из брюк, под глазами залегли тени. В руках он держал пакет с кефиром и буханку хлеба.
— Что здесь происходит? — он перевел взгляд с трясущейся жены на мать, которая невозмутимо продолжала потрошить рыбу. — Я еще в лифте слышал крики.
— Твоя жена устроила истерику на пустом месте, — спокойно сообщила Галина, не глядя на сына. — Я навела порядок, убрала лишний хлам, чтобы в квартире дышать легче было. А она, видишь ли, считает, что её штукатурка важнее чистоты.
Дмитрий поставил пакет на стол и подошел к Ольге.
— Оль, что случилось? Какой хлам?
Ольга молча указала дрожащим пальцем на мусорное ведро. Дмитрий наклонился, заглянул внутрь и присвистнул. Даже в полумраке под мойкой было видно масштаб разрушения. Разбитое зеркальце сверкало среди рыбьей чешуи, как осколки надежды на спокойную жизнь.
— Мам, ты серьезно? — Дмитрий выпрямился, его лицо окаменело. — Это же Олины вещи. Те самые тени, что я ей дарил. Ты их выкинула?
— Я выкинула источник разврата и грязи, — отрезала мать, вытирая руки о вафельное полотенце. — В этом доме живут приличные люди. Если ей так хочется раскрашиваться, пусть идет работать клоуном в цирк. А здесь я не потерплю этого вульгарного безобразия. И вообще, Дима, сядь. Хватит обсуждать тряпки. У нас есть проблема посерьезнее.
— Посерьезнее, чем то, что ты уничтожила имущество моей жены? — Дмитрий устало потер переносицу. Он знал этот тон матери. Тон, не терпящий возражений, тон генерала, отдающего приказ перед расстрелом.
— Именно, — Галина Петровна повернулась к ним всем корпусом, скрестив руки на груди. — Сядьте оба. Разговор будет долгим. И он касается денег, а не ваших глупых обид.
Ольга посмотрела на мужа, ожидая, что он сейчас же, сию минуту, устроит скандал, защитит её, заставит мать извиниться. Но Дмитрий лишь тяжело вздохнул, выдвинул стул и сел, ссутулившись. Он выглядел как человек, который привык быть буфером между двумя огнями и уже давно обгорел с обеих сторон.
— Садись, Оля, — тихо сказал он. — Давай послушаем.
Ольга сжала зубы так, что заболели скулы. Она не села. Она осталась стоять, прислонившись к холодному холодильнику, чувствуя, как внутри неё, на месте обиды, начинает расти холодная, расчетливая ненависть.
Галина Петровна выдержала театральную паузу, вытирая мокрые от рыбы руки о вафельное полотенце. Ткань окрасилась в грязно-розовый цвет, но женщину это не смутило. Она аккуратно сложила полотенце, повесила его на ручку духовки и села на свой табурет во главе стола — место, которое в этой квартире по умолчанию считалось троном.
— Завтра в восемь утра приедет бригада, — буднично сообщила она, глядя куда-то поверх головы сына, словно читала невидимый телесуфлер. — Будут перекрывать крышу на даче и менять забор. Профнастил, цвет «шоколад». Самый дорогой заказала, чтобы не хуже, чем у Петровых. А то у них ковка, а у нас сетка-рабица, как у нищих. Стыдоба.
Дмитрий замер. Пакет с кефиром, который он все еще держал в руке, влажно хрустнул.
— Мам, какой забор? Какая крыша? — его голос звучал растерянно, будто он пытался говорить на иностранном языке. — Октябрь на дворе. Дожди идут. Мы же обсуждали это весной. Я сказал, что сейчас мы не можем. Мы копим на первый взнос. Ты же знаешь, мы каждый рубль откладываем.
— Знаю, — кивнула Галина, и в этом кивке не было ни грамма сочувствия, только холодный расчет. — Потому и заказала сейчас. Осенью у рабочих скидки. А деньги… Деньги у вас есть. Я видела выписку, которую ты, Дима, неосторожно оставил на тумбочке в прихожей неделю назад. Шестьсот тысяч. Как раз столько, сколько выставил прораб.
Ольга отлепилась от холодильника. Холод металла пропитал спину, но внутри неё полыхал пожар.
— Вы рылись в наших документах? — спросила она тихо, но отчетливо. — Вы не только косметику выкинули, вы еще и банковские счета проверяете?
— Я проверяю бюджет семьи, частью которой вы, к сожалению, являетесь, — парировала свекровь, даже не удостоив невестку взглядом. — Шестьсот тысяч лежат мертвым грузом, пока на даче шифер мхом порос. Это родовое гнездо, Дмитрий! Твой отец этот дом строил, своими руками бревна таскал. А ты позволяешь ему гнить, пока вы тут… копите на свои бетонные коробки.
— Это не бетонная коробка, это наша квартира! — Дмитрий ударил ладонью по столу. Чашки в сушилке звякнули. — Мама, мы живем у тебя в проходной комнате уже три года. Мы хотим свой угол. Эти деньги — наш шанс съехать и начать жить нормально. Я не дам их на забор.
Галина Петровна медленно, с пугающим спокойствием поправила прическу.
— Ты не дашь? — переспросила она, прищурившись. — Ты, которого я вырастила, выкормила, образование дала? Ты отказываешь матери в элементарном комфорте? У меня, между прочим, давление скачет каждый раз, когда я вижу этот кривой забор. Ты хочешь, чтобы меня инсульт разбил прямо на грядке? Чтобы соседи пальцем тыкали и говорили: «Вон Галька пошла, у которой сын — жмот, а невестка — разукрашенная кукла»?
— При чем тут Ольга? — Дмитрий начинал закипать, его лицо пошло красными пятнами.
— При всем! — Галина резко развернулась к Ольге. — Это она тебе в уши дует. «Давай копить, давай съедем». Конечно, ей же стыдно передо мной. Я-то вижу, какая она хозяйка. Пыль по углам, борщ пустой, зато на лице — штукатурки на три зарплаты. Вот куда деньги уходят! На её «хотелки». А на мать у тебя, значит, средств нет?
— Галина Петровна, — Ольга сделала шаг к столу. Её голос стал жестким и сухим. — Прекратите манипулировать. Мы не дадим вам деньги. Это наш первоначальный взнос. Если вы заказали бригаду без нашего согласия — отменяйте. Или платите со своей пенсии.
Свекровь рассмеялась. Это был короткий, лающий смех, лишенный веселья.
— С пенсии? Ты смешная, девочка. Я уже дала задаток. Пятьдесят тысяч. Своих, похоронных. Если завтра вы не оплатите остальное, задаток сгорит. И я всем, слышишь, Дима, всем родственникам, всем соседям, всему поселку расскажу, что вы обокрали старуху-мать. Что вы заставили меня отдать последнее, а сами сидите на мешках с золотом и ждете моей смерти.
Дмитрий обхватил голову руками. Он знал, что мать не шутит. Она действительно могла устроить такой спектакль, что ему потом годами не отмыться. Телефонные звонки теткам, плач на лавочке у подъезда, скорбное лицо при встрече с его друзьями — в этом она была мастером спорта международного класса.
— Мам, это шантаж, — глухо произнес он. — Ты понимаешь, что ты ломаешь нам жизнь? Мы хотели брать ипотеку в следующем месяце. Была хорошая ставка.
— Жизнь вам ломает ваша глупость и эгоизм, — отрезала Галина. — Квартиру вы всегда успеете купить, в эти ваши человейники очереди нет. А дача — это земля. Это стабильность. Я о вас же забочусь, дураки. Куда вы своих детей привезете, если, конечно, твоя жена вообще способна родить кого-то, кроме проблем? На свежем воздухе детям расти надо, а не в четырех стенах.
Ольга дернулась, как от удара током. Тема детей была больной, они пытались уже год, но стресс и постоянное напряжение в этой квартире делали свое дело. Врачи говорили — нужен покой. А покоя здесь не было, был только запах рыбы и бесконечные претензии.
— Не смейте говорить о наших детях, — прошипела Ольга.
— А я буду говорить! — Галина встала, нависая над столом. — Потому что я вижу, кого мой сын привел в дом. Ты — потребительница, Оля. Ты тянешь из него ресурсы. Косметика, тряпки, теперь вот квартира отдельная понадобилась. А вкладывать в семью ты не хочешь. Забор тебе не нужен, крыша не нужна. Тебе лишь бы сбежать и Диму за собой утащить, чтобы он про мать забыл.
— Хватит! — Дмитрий резко встал. Стул с противным визгом проехал по полу. — Я сказал — хватит. Ты переходишь все границы.
— Границы? — Галина ухмыльнулась, глядя сыну прямо в глаза. — Границы, сынок, проходят там, где заканчивается моя собственность. Вы живете на моей территории. Едите с моей посуды. Ходите по моему полу. Так что имейте совесть платить за амортизацию. Шестьсот тысяч — это плата за спокойствие. За мое и ваше. Завтра утром деньги должны быть у прораба. Иначе… — она сделала паузу, наслаждаясь моментом, — иначе, Дима, можешь считать, что матери у тебя больше нет. Я не потерплю такого унижения перед людьми.
В кухне повисла тяжелая, вязкая атмосфера. Казалось, воздух стал густым от невысказанной злобы. Галина Петровна, уверенная в своей победе, снова села и демонстративно потянулась к недочищенной рыбе. Для неё разговор был окончен. Она выставила счет, и теперь просто ждала оплаты.
Дмитрий смотрел на мать и впервые за тридцать лет видел не родного человека, а чужого, расчетливого монстра, который питается их энергией и деньгами. Он перевел взгляд на Ольгу. Она стояла прямая, как струна, и смотрела на него. В её глазах не было мольбы или слез. Там был вопрос. Один-единственный немой вопрос: «Ты снова это проглотишь?»
И в этот момент внутри Дмитрия что-то щелкнуло. Громко, отчетливо, как ломается несущая балка под непомерным весом. Терпение, которое он копил годами, сдерживая себя ради «мира в семье», вдруг рассыпалось в прах. Он понял, что никакого мира не будет. Будет только бесконечная стройка на даче, новые требования и уничтоженная жизнь.
Он медленно выдохнул, разжимая кулаки.
— Значит, так, — сказал он голосом, которого сам от себя не ожидал — низким, спокойным и абсолютно чужим. — Оля, иди в комнату.
— Что? — Ольга удивленно моргнула.
— Иди в комнату, — повторил он, не сводя глаз с матери. — Начинай собирать вещи. Всё. Абсолютно всё.
Галина Петровна замерла с ножом в руке. Её брови поползли вверх.
— Далеко собрались? На ночь глядя? Или попугать меня решили? — она усмехнулась, но в глазах мелькнула тень беспокойства. — Ничего, побегаете и вернетесь. Кому вы нужны, беспризорники.
— Ты не поняла, мама, — Дмитрий шагнул к столу, нависая над ней. — Мы не просто уходим. Мы выезжаем. А деньги… Деньги ты получишь. Только не те, на которые рассчитывала.
— Что ты несешь? — голос Галины дрогнул.
— Я сейчас всё объясню, — Дмитрий жестко улыбнулся, и эта улыбка больше походила на оскал. — По пунктам. И про забор, и про косметику, и про уважение.
Дмитрий стоял посреди кухни, и ему казалось, что он видит эту комнату впервые. Он смотрел на знакомые с детства обои в мелкий цветочек, на часы с кукушкой, которая давно осипла, на тяжелый дубовый стол, покрытый липкой клеенкой. Всё это вдруг стало чужим, враждебным, декорацией к дурному спектаклю, в котором он играл роль безмолвного статиста тридцать лет.
Галина Петровна, заметив перемену в лице сына, на секунду замешкалась. Нож в её руке замер над распластанной тушкой карпа. Она привыкла видеть Дмитрия мягким, уступчивым, готовым сглаживать углы. Сейчас же перед ней стоял чужой человек с тяжелым, свинцовым взглядом.
— Ты что удумал, сынок? — в её голосе проскользнула первая нотка неуверенности, которую она тут же попыталась замаскировать привычным командным тоном. — Сядь, говорю. Хватит устраивать сцены. Ольга там сейчас поплачет и успокоится, ей полезно. А ты мне смету должен утвердить.
Дмитрий медленно подошел к раковине. Он открыл дверцу шкафчика, где стояло мусорное ведро. В нос ударил резкий запах рыбьих потрохов и сладковатый аромат разбитой пудры — тошнотворный коктейль из гнили и люкса. Он смотрел на уничтоженные вещи жены, и в голове прокручивались сотни мелких эпизодов: косые взгляды матери, язвительные комментарии за ужином, переставленные вещи, «случайно» испорченные блузки в стирке.
— Смету? — переспросил он тихо. — Ты хочешь смету, мама? Хорошо. Давай посчитаем.
Он захлопнул дверцу ногой. Грохот заставил Галину вздрогнуть.
— Ты считаешь, что имеешь право распоряжаться не только моей зарплатой, но и моей жизнью, — начал Дмитрий, чеканя каждое слово. — Ты решила, что Оля — это просто приложение к твоему сыну, которое нужно перекроить, обтесать и заставить ходить по струнке. Ты влезаешь в наши шкафы, как к себе в карман.
— Я мать! — взвизгнула Галина, бросая нож на стол. Рыбья чешуя брызнула на клеенку. — Я имею право знать, что происходит под моей крышей! Я вижу, как она на тебя влияет. Ты стал дерганым, жадным! Раньше ты мне половину зарплаты отдавал без вопросов, а теперь каждую копейку жмешь на какую-то мифическую квартиру!
— Это не мифическая квартира, это наше будущее! — голос Дмитрия окреп, заполнив собой тесное пространство кухни. — Которое ты пытаешься сожрать, как этот чертов забор на даче. Ты ведь специально это делаешь, да? Каждый раз, когда мы приближаемся к цели, у тебя случается «катастрофа». То крыша течет, то насос сгорел, то зубы надо лечить в самой дорогой клинике.
Галина Петровна выпрямилась, её лицо пошло красными пятнами, губы сжались в тонкую линию.
— Ты смеешь упрекать меня здоровьем? — прошипела она. — Я ночами не спала, когда ты болел! Я себе во всем отказывала!
— Хватит! — Дмитрий ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула сахарница. — Я сыт по горло этим шантажом. Я не банкомат, мама. И Оля — не твоя собственность.
Он набрал в грудь воздуха. Внутри всё клокотало, требуя выхода. Слова, которые копились годами, застревали в глотке, теперь рвались наружу потоком лавы. Он посмотрел матери прямо в глаза — в эти холодные, водянистые глаза, в которых не было любви, а был только страх потерять контроль и источник дохода.
— Мама, ты перерыла белье моей жены и выкинула её косметику, потому что она, по-твоему, слишком яркая для порядочной женщины?! Ты требуешь с нас деньги на ремонт дачи, хотя мы копим на своё жилье! Хватит! Я устал быть буфером между вами! Мы съезжаем, и ноги моей здесь не будет, пока ты не научишься уважать мою семью! — заявил сын матери.
В кухне повисла тишина. Не звенящая, не театральная, а плотная, ватная тишина, в которой слышно было только тяжелое дыхание Галины. Она смотрела на него, открыв рот, словно он только что ударил её по лицу.
— Ты… ты выбираешь её? — наконец выдавила она, и её голос сорвался на визг. — Эту крашеную девку? Эту пиявку, которая присосалась к тебе и сосет соки? Ты променяешь родную мать на подстилку?
— Не смей, — Дмитрий шагнул к ней, и Галина впервые в жизни попятилась, уперевшись спиной в холодильник. — Не смей называть мою жену так. Оля — единственный человек, который терпел твои выходки три года ради меня. Она пыталась тебе угодить. Она молчала, когда ты критиковала её готовку. Она улыбалась, когда ты дарила ей на день рождения швабру. Но сегодня ты перешла черту.
— Да она тебя окрутила! — заорала Галина, брызгая слюной. — Ты слепой! Она ждет, пока ты купишь квартиру, чтобы отсудить половину и выгнать тебя на улицу! Она же из нищеты, у неё в глазах только доллары светятся! А я тебя оберегаю! Я вижу людей насквозь!
— Ты видишь только то, что хочешь видеть, — отрезал Дмитрий. Его гнев перегорел, оставив после себя холодную, кристальную ясность. — Ты не оберегаешь меня, ты меня душишь. Ты боишься остаться одна, но делаешь всё, чтобы это произошло.
Из коридора донесся звук застегиваемой молнии на чемодане. Этот звук прозвучал как приговор. Галина дернулась, метнула взгляд в сторону коридора, потом снова на сына.
— Если ты сейчас уйдешь, — прошипела она, сузив глаза, — назад дороги не будет. Я замки сменю завтра же. Я тебя из завещания вычеркну. Дача достанется государству, детскому дому, кому угодно, но не тебе! Ты сдохнешь под забором со своей цацей, приползешь ко мне за коркой хлеба, а я дверь не открою!
— Оставь дачу себе, — спокойно ответил Дмитрий. — И квартиру оставь. И деньги свои похоронные. Мне ничего от тебя не нужно. Цена твоего наследства — моя свобода. Это слишком дорого.
Он развернулся и пошел к выходу. Галина схватила со стола мокрое полотенце и швырнула ему в спину. Тяжелая, пропитанная рыбьим жиром ткань шлепнулась о его рубашку, оставив грязный след, и упала на пол.
— Предатель! — визжала она ему вслед. — Подкаблучник! Тряпка! Она тебя бросит через год, помяни мое слово! Ты никто без меня!
Дмитрий остановился в дверном проеме. Он не стал оборачиваться. Он просто снял рубашку, брезгливо скомкал её и бросил на пол, прямо на грязное полотенце. Остался в одной футболке.
— Я был никем, пока слушал тебя, — сказал он, глядя в темноту коридора, где его ждала Ольга с собранными сумками. — А теперь я начинаю жить.
Он вышел в прихожую. Ольга стояла у двери, бледная, но собранная. Рядом стояли два чемодана и спортивная сумка. Она слышала каждое слово. Она не плакала. В её глазах было то же самое выражение, что и у Дмитрия — решимость человека, который выбирается из горящего дома.
— Готова? — спросил Дмитрий, берясь за ручки чемоданов.
— Давно, — коротко ответила она.
Галина Петровна выбежала в коридор. Её волосы растрепались, руки тряслись. Она выглядела безумной фурией, лишенной своей силы.
— Валите! — орала она, топая ногами. — Валите на все четыре стороны! Только денег вы не увидите! Я на вас порчу наведу! Я прокляну!
Дмитрий открыл входную дверь. С лестничной клетки пахнуло прохладой и свободой.
— Прощай, мама, — сказал он, переступая порог. — Живи со своим идеальным порядком. Теперь тебе никто не помешает.
Сборы были короткими и по-военному четкими. В спальне, которая еще десять минут назад казалась тюремной камерой, теперь царил хаос освобождения. Ольга сбрасывала вещи в сумки не глядя: джинсы вперемешку с книгами, зарядные устройства, спутанные в клубок, парадный костюм Дмитрия, запихнутый комом поверх белья. Она не старалась аккуратно складывать одежду — сейчас было важно лишь одно: забрать всё, что несет на себе отпечаток их присутствия, чтобы не оставить в этом доме даже запаха своей жизни.
Дмитрий стоял в прихожей, натягивая куртку прямо на футболку. Его движения были механическими, лишенными эмоций, словно у робота, выполняющего финальную программу перед самоликвидацией.
Галина Петровна, осознав, что угрозы не действуют, сменила тактику. Она прислонилась к дверному косяку кухни, скрестив руки на груди. На её лице застыла маска брезгливого превосходства, но в глазах метался страх — страх потери контроля, который она маскировала под презрение…
— Бегите, крысы, бегите, — процедила она, наблюдая, как сын застегивает молнию на ботинке. — Только далеко ли вы убежите? К другу твоему, к Пашке? В его клоповник? Ну-ну. Посмотрю я, как твоя принцесса там запоет, когда придется в очереди в туалет стоять.
— Мы справимся, — глухо ответил Дмитрий, не поднимая головы. Он взял с тумбочки связку ключей. Металл холодил ладонь, напоминая о тяжести, которую он носил в кармане тридцать лет.
— Справитесь? — Галина рассмеялась, и этот сухой, трескучий смех эхом отразился от стен подъезда. — Ты без меня — ноль, Дима. Ты привык на всем готовом. Котлеты горячие, рубашки глаженые. А эта, — она кивнула в сторону спальни, откуда выходила Ольга с двумя раздутыми сумками, — она тебя бросит, как только деньги закончатся. А они у вас закончатся завтра.
Ольга прошла мимо свекрови, даже не взглянув в её сторону. Она несла сумки с таким видом, будто это были мешки с золотом, выкупленные ценой собственной крови. Она поставила их у двери, выпрямилась и посмотрела на мужа.
— Я всё, Дима.
Дмитрий кивнул. Он разжал пальцы, и связка ключей с звонким лязгом упала на полированную поверхность тумбочки. Звук был финальным, как выстрел в тишине.
— Это ключи, — сказал он, глядя матери в переносицу. — Больше у нас нет доступа в эту квартиру. И у тебя больше нет доступа к нам.
Галина Петровна дернулась, словно от пощечины. Вид ключей, лежащих на тумбочке, подействовал на неё сильнее любых слов. Это был символ отказа. Отказ от наследства, от «родового гнезда», от её власти.
— Ты пожалеешь, — прошипела она, и лицо её исказилось злобой. — Когда ты приползешь назад, умоляя пустить переночевать, я не открою. Слышишь? Я сменю замки завтра же! Я выпишу тебя через суд! Ты станешь бомжом!
— Я лучше буду бомжом, чем твоим сыном, — спокойно ответил Дмитрий. — Прощай.
Он открыл тяжелую входную дверь. Холодный воздух лестничной клетки ворвался в душную, пропитанную ненавистью квартиру. Дмитрий подхватил чемоданы, Ольга взяла сумки. Они шагнули за порог.
— Прокляну! — заорала Галина, бросаясь к двери. — Материнское проклятие не смывается! Чтобы у вас детей не было! Чтобы вы всю жизнь по углам скитались!
Дмитрий на секунду замер. Его спина напряглась, но он не обернулся. Он просто сделал еще один шаг и с силой захлопнул дверь перед носом матери. Щелчок замка прозвучал как рубящий удар гильотины.
Они остались в полутемном подъезде. Тишина навалилась мгновенно, ватная и оглушающая после криков. Слышно было только их тяжелое дыхание и гудение лифта где-то на верхних этажах.
— Ты как? — тихо спросила Ольга, касаясь плеча мужа.
Дмитрий медленно выдохнул, глядя на облупленную краску стены.
— Я чувствую себя так, будто мне ампутировали гангрену, — сказал он. — Больно, но я знаю, что теперь не умру. Пошли. Пашка ждет.
Они спустились по лестнице, и каждый шаг отдалял их от прошлого. Выйдя на улицу, они вдохнули сырой осенний воздух. Он пах прелой листвой и выхлопными газами, но для них это был запах свободы. Они сели в такси, не оглядываясь на окна третьего этажа, где все еще горел свет.
В квартире Галины Петровны воцарилась идеальная тишина.
Женщина стояла в прихожей, глядя на закрытую дверь. Её грудь вздымалась, руки мелко дрожали, но слез не было. Она не умела плакать от горя, только от жалости к себе, а сейчас жалости не было — была ярость и странное, извращенное чувство удовлетворения.
Она медленно подошла к тумбочке, взяла ключи, которые оставил сын. Холодный металл приятно лег в руку.
— Идиот, — прошептала она в пустоту. — Какой же идиот.
Она развернулась и пошла на кухню. Там, на столе, всё еще лежал недочищенный карп, глядя на неё мутным остекленевшим глазом. Рыбья чешуя серебрилась на полу, напоминая о недавней битве. На линолеуме валялась скомканная рубашка сына с жирным пятном от полотенца.
Галина перешагнула через рубашку, как через мусор. Она подошла к окну и выглянула наружу. Такси уже отъезжало от подъезда, его красные габаритные огни растворялись в ночи.
— Ничего, — сказала она вслух, обращаясь к своему отражению в темном стекле. — Перебесятся. Жизнь — она жесткая, она быстро рога обламывает. А я была права. Всегда была права.
Она задернула шторы, отрезая себя от внешнего мира. Затем включила воду, взяла тряпку и принялась методично, с остервенением оттирать стол от рыбьей крови и чешуи.
Она мыла пол, вычищала углы, протирала поверхности, пока кухня не засияла стерильной, мертвецкой чистотой. Никакой лишней косметики. Никаких чужих вещей. Никаких споров.
Галина Петровна села за стол, положила руки перед собой и огляделась. Квартира была пуста. Идеально убрана. Тиха. Стены давили, часы с кукушкой молчали, в холодильнике гудел компрессор.
Она осталась одна в своем безупречном царстве. Победительница, которая уничтожила всех врагов, включая собственного сына.
— Зато порядок, — произнесла она в пустоту, и её голос прозвучал глухо, как в склепе. — Зато никто не мусорит.
Она выключила свет на кухне и пошла в спальню, уверенная в том, что завтрашний день принесет ей новые заботы о даче, где рабочие будут ставить забор цвета «шоколад», отгораживая её от всего остального мира высоким, глухим железом. Она будет жить за этим забором, гордая и одинокая, до самого конца, так и не поняв, почему в её доме так холодно, даже когда батареи топят на полную мощность…
