— Подай мне тот рулон с поролоном, он под батареей валяется. Дует так, что у меня уже пальцы не гнутся, — Ира стояла на подоконнике, балансируя на одной ноге, и пыталась запихнуть кусок желтого, крошащегося от старости утеплителя в щель между рамой и стеной.
Ветер с улицы свистел тонким, противным звуком, будто кто-то бесконечно долго втягивал воздух сквозь зубы. Старые деревянные рамы, крашенные, наверное, еще при Брежневе, рассохлись настолько, что местами сквозь них можно было разглядеть улицу. В квартире, несмотря на раскаленные батареи, было промозгло. Холод полз по полу, кусал за щиколотки, заставлял надевать шерстяные носки и кутаться в объемные свитера.
Денис вошел в комнату, не разуваясь. От него пахло морозной свежестью, дорогим табаком и каким-то необъяснимым, возбужденным самодовольством. Он даже не посмотрел на жену, которая, чертыхаясь, пыталась заклеить очередную дыру малярным скотчем.
— Ты бы слезла оттуда, — бросил он небрежно, проходя к дивану и плюхаясь на него с размаху. — Вечно ты какую-то возню разводишь. Пыль только гоняешь. Иди лучше посмотри, что я тебе сейчас покажу. Это просто бомба.
Ира медленно слезла с подоконника. Спина ныла от неудобной позы, руки были серыми от въевшейся в поры вековой пыли, скопившейся в оконных щелях. Она посмотрела на мужа. Денис сидел, откинувшись на спинку дивана, и сиял, как начищенный медный таз. Он держал перед собой смартфон, словно это была икона.
— Что там? — спросила она без интереса, вытирая руки о тряпку. — Опять смешные видео с котами? Денис, нам нужно решить вопрос с бригадой. Я звонила тем, которых рекомендовала Света, они готовы выйти в понедельник. Замеры уже есть, осталось только предоплату внести и материалы заказать. Если затянем, ударят морозы, и мы тут околеем окончательно.
Денис поморщился, как от зубной боли, и махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.
— Да подождут твои окна. Ты посмотри сюда! — он настойчиво протянул ей телефон. — Мать фото прислала. Только что курьер доставил. Ну, скажи, королева же?
Ира подошла и взглянула на экран. На фото была изображена свекровь, Валентина Петровна. Она стояла на фоне своего частного дома в Краснодаре, широко улыбаясь. На ней была надета роскошная, густая, переливающаяся черным блеском норковая шуба в пол. Шуба выглядела дорого, тяжеловесно и абсолютно неуместно на фоне еще зеленой травы и кустов роз, которые виднелись на заднем плане.
— Красивая шуба, — сухо констатировала Ира. — Валентина Петровна, видимо, кредит взяла? Или наследство получила, о котором мы не знаем? У неё же пенсия пятнадцать тысяч.
Денис хохотнул, но в его смехе прозвучали нотки превосходства, смешанные с вызовом. Он убрал телефон в карман и посмотрел на жену так, словно она сморозила невероятную глупость.
— Какой кредит? Ира, ты иногда такая наивная, что аж смешно. Кто ей даст кредит на такую вещь? Это «Блэкглама», оригинал. Она стоит как половина этого дома.
Ира замерла. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, начал разрастаться холодный, липкий ком предчувствия. Она медленно перевела взгляд с лица мужа на старый, облупленный комод, где в нижней ящике, в коробке из-под обуви, лежали их накопления. Триста тысяч рублей. Деньги, которые они откладывали по копейке полгода. Деньги на замену гнилых окон и утепление балкона, чтобы дети перестали болеть бронхитами.
— Денис, — голос Иры стал тихим, почти шепотом. — Откуда у твоей мамы шуба за двести с лишним тысяч?
— За триста, — поправил он гордо. — Там еще доставка, страховка… Короче, ровно в триста уложился. Ну, чуть добавил с зарплатной карты на текущие расходы.
В комнате повисла тишина. Только ветер продолжал выть в щелях, шевеля тяжелые шторы, словно призрачные руки. Ира смотрела на мужа и видела не человека, с которым прожила семь лет, а незнакомца. Чужого, опасного в своей глупости незнакомца.
— Ты взял деньги из коробки? — спросила она, чеканя каждое слово. — Ты взял деньги, которые мы отложили на окна?
— Ну взял, и что? — Денис резко встал, его благодушие испарилось, уступая место агрессивной защите. — Что ты заладила: окна, окна… Не развалятся твои окна! Стояли тридцать лет и еще зиму простоят. А матери юбилей скоро, шестьдесят лет! Я что, должен был ей открытку подарить? Я сын! Я должен показать, что я состоялся, что я могу порадовать мать!
Ира почувствала, как кровь приливает к лицу, но руки при этом стали ледяными.
— Денис, ты в своем уме? — она шагнула к нему. — Мы живем в средней полосе! Через неделю обещают минус двадцать! Дети спят в пижамах с начесом! У старшего кашель не проходит месяц! А твоя мама живет в Краснодаре! Там плюс десять зимой! Зачем ей норковая шуба в пол? Чтобы в ней потеть?
— Не смей считать деньги в чужом кармане! — рявкнул Денис, и его лицо пошло красными пятнами. — Это и мои деньги тоже! Я их зарабатывал!
— Мы их зарабатывали! — Ира повысила голос, чего обычно старалась не делать. — Я вносила туда свои премии! Я отказалась от стоматолога, чтобы мы успели до зимы! А ты спустил всё на шубу, которая будет висеть в шкафу?
Денис подошел к ней вплотную. Его глаза сузились, в них читалось искреннее возмущение тем, что его широкий жест не оценили. Он ожидал восхищения своим поступком, а получил упреки.
— Ты ничего не понимаешь, — процедил он сквозь зубы, тыкая пальцем в сторону телефона. — Дело не в холоде. Дело в статусе.
— В каком ещё статусе? Что ты несёшь?
— Маме нужно выглядеть статусно перед подругами! Я купил ей норковую шубу на те деньги, что мы отложили на замену окон и утепление балкона! Ну и что, что тебе холодно?! Оденешься потеплее! Мать у меня одна, и она заслужила роскошь на старости лет! А ты эгоистка, думаешь только о своем комфорте! Заклей окна скотчем и радуйся за мою маму!
Ира смотрела на него, и ей казалось, что мир вокруг слегка покачнулся. Слова мужа звучали настолько абсурдно, настолько дико, что мозг отказывался их воспринимать как реальность. Он предлагал ей радоваться за свекровь, греющуюся в новой шубе под южным солнцем, пока их собственные дети будут мерзнуть в квартире со сквозняками.
— Ты сейчас серьезно? — спросила она, и её голос дрогнул, но не от слез, а от бешенства. — Ты предлагаешь мне заклеить гнилое дерево скотчем, пока твоя мама хвастается перед соседками шубой?
— Да! — гаркнул Денис. — Именно это я и предлагаю! Хватит ныть! Я мужик, я решил. Деньги — дело наживное. Заработаем еще. А матери приятно. Всё, разговор окончен. Я жрать хочу, грей ужин.
Он развернулся и пошел на кухню, уверенный в своей правоте, оставляя Иру одну посреди продуваемой всеми ветрами комнаты, где кусок малярного скотча, не выдержав напора сквозняка, медленно отклеился и упал на пол, как белый флаг капитуляции перед наступающим холодом.
Ира вошла на кухню следом за мужем. Внутри неё дрожала туго натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть и хлестнуть так, что мало не покажется. Но внешне она оставалась пугающе спокойной. Это было то состояние, когда кричать уже нет сил, а есть только ледяное понимание неизбежности катастрофы.
Денис уже сидел за столом, требовательно постукивая вилкой по пустой тарелке. Он вел себя так, будто разговор в комнате был мелким недоразумением, досадной помехой перед трапезой. Для него мир вернулся в норму: он — герой, осчастлививший мать, а жена просто немного поворчит и успокоится.
— Ты суп греть будешь? — спросил он, не поднимая глаз от телефона, где, судя по звукам, снова прокручивал голосовые сообщения от матери.
Ира подошла к плите, но газ не включила. Она облокотилась на столешницу и посмотрела на мужа долгим, изучающим взглядом. Будто видела его впервые.
— Денис, я хочу понять, — произнесла она ровным тоном. — Ты действительно считаешь, что статус твоей мамы перед соседками важнее здоровья твоих детей?
Денис с грохотом опустил вилку. Его лицо скривилось в гримасе раздражения.
— Опять двадцать пять! Ира, ты можешь хоть раз в жизни не быть такой душной? Какое здоровье? Какие дети? Ну, подует немного из окна, ну наденут кофты. Мы же не на Северном полюсе живем! Что ты трагедию на ровном месте раздуваешь?
— Трагедию? — Ира усмехнулась, и эта усмешка вышла страшной. — Сегодня ночью Миша кашлял так, что его рвало. Врач была утром, сказала — бронхит, переходящий в хронический. Сказала: «У вас в квартире сквозняк, как в трубе, утепляйтесь». А я ей что должна ответить? Что мы утеплились, только в Краснодаре?
— Не прикрывайся детьми! — Денис вскочил, стул с визгом проехал по плитке. — Ты просто завидуешь! Тебя жаба душит, что у моей матери теперь есть вещь, о которой ты и мечтать не можешь! Ты же меркантильная, Ира. Тебе жалко для мамы! Тебе лишь бы свою задницу в тепле держать, а о том, что мать всю жизнь в пальто драповом проходила, ты не думаешь!
Он начал ходить по маленькой кухне, размахивая руками, заводя сам себя. Ему нужно было оправдать свой поступок, и лучшей защитой он выбрал нападение.
— Она там, на юге, сейчас королевой ходит! Тетя Люба с третьего участка от зависти позеленела, когда мать фото в чат поселка выложила. Ты понимаешь, что это такое для пожилого человека? Это уважение! Это статус! А ты мне тут про какие-то рамы гнилые зачесываешь. Скотчем заклей, я сказал! Поролон купи, он копейки стоит! Руки есть — сделаешь!
Ира слушала этот поток сознания и чувствовала, как внутри неё умирает последняя капля уважения к этому человеку. Он говорил о статусе, о зависти соседей, о каких-то мифических достижениях, стоя посреди кухни с отклеивающимися обоями, в квартире, где по ногам тянуло холодом даже при закрытой двери.
— Значит, ты предлагаешь мне, — медленно проговорила она, — взять поролон, взять скотч и затыкать дыры, пока твоя мама потеет в норке при плюс десяти? Ты серьезно считаешь, что это равноценный обмен?
— Да что ты заладила про климат! — заорал Денис, брызгая слюной. — Какая разница, какая там погода? Шуба — это не про тепло! Шуба — это про любовь сына! Про то, что я выбился в люди! А ты тянешь меня вниз своим мещанством. Окна ей подавай… Да в наше время люди в землянках жили и не ныли! А вы, поколение комфорта, совсем охренели. Чуть дунуло — сразу паника. Закаляться надо! И тебе, и детям твоим хилым!
Слово «хилым» стало той точкой невозврата, после которой пути назад уже не было. Ира перестала видеть в нем мужа, отца своих детей. Перед ней стоял чужой, эгоистичный подросток-переросток, который ради минутной похвалы мамочки готов был заморозить собственную семью.
— Хорошо, — тихо сказала Ира. — Я тебя услышала. Ты хочешь быть хорошим сыном. Ты хочешь, чтобы мама гордилась. Это похвально.
Денис остановился, тяжело дыша. Он принял её тон за смирение, за признание его правоты.
— Ну вот, давно бы так, — буркнул он, снова садясь за стол. — А то устроила истерику на пустом месте. Пойми, Ирка, мать — это святое. Жен может быть много, а мать одна. Она заслужила. А окна… ну, весной поменяем. Кредит возьму, если приспичит. Или премию дадут. Прорвемся. Давай, наливай суп, остыло всё.
Ира молча подошла к плите. Она взяла кастрюлю с супом, которую сварила еще днем. Суп был холодным, покрытым пленкой застывшего жира. Она посмотрела на эту серую массу, потом на затылок мужа, который уже уткнулся в телефон, пересылая кому-то фото матери в шубе.
В её голове сложилась кристально чистая картина. Логика, которую так любил Денис, наконец-то заработала в полную силу, только не в ту сторону, на которую он рассчитывал. Он хотел ремонта? Он хотел, чтобы она проявила смекалку? Он считал, что холод — это выдумка изнеженных эгоистов? Отлично.
Она поставила кастрюлю обратно на плиту, так и не включив газ.
— Суп холодный, — сказала она.
— Так разогрей! — раздраженно бросил Денис, не оборачиваясь. — Ты что, безрукая? Элементарных вещей сделать не можешь? Всё настроение испортила. Сидит с кислым лицом, как будто я преступление совершил.
— Нет, Денис. Преступление совершила бы я, если бы оставила всё как есть, — проговорила она загадочно, но он не обратил внимания на её тон.
Ира вышла из кухни. Денис что-то крикнул ей вслед про хлеб, но она уже не слушала. Она прошла в детскую, где двое сыновей, пяти и семи лет, строили замок из лего, сидя на ковре в теплых свитерах. Старший хрипло закашлялся.
— Мальчики, — сказала Ира твердо, но с улыбкой, чтобы не напугать их. — У нас начинается большая игра. Мы едем в гости к бабушке с дедушкой. Прямо сейчас. Собирайте свои рюкзаки: любимые игрушки, планшеты, пижамы. Быстро, кто первый — тот капитан.
Дети радостно повскакивали. Для них любой отъезд из этой холодной квартиры был праздником.
Пока дети суетились, Ира зашла в спальню. Она достала из шкафа большую спортивную сумку. Она не плакала. Руки не дрожали. Она действовала четко и методично, как хирург перед операцией. Документы. Деньги, которые оставались у неё в личном кошельке. Сменная одежда. Лекарства детей.
Из кухни доносилось недовольное ворчание Дениса и звон посуды — он сам полез в холодильник. Пусть ест. Ему понадобятся силы. Ведь завтра ему предстоит узнать, что такое настоящий холод. Не тот, когда дует из щелей, а тот, когда между тобой и зимой нет никаких преград.
Ира достала телефон и нашла номер прораба, с которым договаривалась о замене окон.
— Алло, Сергей? — сказала она в трубку, стараясь говорить тихо, чтобы муж не услышал. — Да, это Ирина. По поводу окон. Нет, ставить новые мы не будем. Планы изменились. Но у меня к вам другая просьба. Мне нужно демонтировать старые рамы. Да, только демонтаж. Полный. Завтра утром, как только муж уйдет на работу. Я заплачу двойной тариф за срочность. Да, всё верно. Оставить проемы пустыми. Это… дизайнерское решение. Для проветривания.
Она нажала отбой и посмотрела на старую раму, заклеенную бумажными лентами еще прошлой зимой. Скотч пожелтел и местами отвалился. Завтра здесь будет гулять ветер. Свободный, ледяной, честный ветер. Такой же честный, как и поступок её мужа.
— Ира! Где хлеб?! — заорал Денис из кухни.
— В хлебнице, — отозвалась она, застегивая молнию на сумке. — Ешь, Денис. Набирайся сил. Тебе они понадобятся, чтобы греть мамину душу.
Утро началось с привычной суеты и ворчания Дениса. Он долго искал второй носок, обвиняя в его пропаже «бардак», хотя сам же вчера зашвырнул его под кровать. Потом он долго и придирчиво завязывал шарф перед зеркалом, проверяя, хорошо ли тот смотрится с пальто.
— Ира, ты слышишь? — крикнул он из прихожей, уже обуваясь. — Я вечером задержусь, с мужиками в бар заскочим. Мать звонила, благодарила, настроение — огонь, надо отметить. Ты там давай, не сиди сиднем. Купи этот поролон чертов, заклей щели. Чтобы я пришел, и было тепло. А то раздула проблему на ровном месте.
— Хорошо, Денис. Будет сделано, — отозвалась Ира из детской. Её голос звучал ровно, как у автоответчика. Она застегивала куртку младшему сыну.
Щелкнул замок, и шаги мужа стихли на лестничной клетке. Ира выдохнула. Времени на сентиментальность не было. Она быстро отвела детей к своей маме, благо та жила в соседнем квартале, коротко объяснив, что дома начинается «грязная фаза ремонта». Мама, привыкшая не лезть в дела молодых, лишь кивнула и забрала внуков.
Вернувшись в пустую квартиру, Ира набрала номер Сергея.
— Мы подъезжаем, Ирина Викторовна. Через пять минут будем, — прохрипел прораб в трубку.
Они зашли в квартиру — трое крепких мужчин в пыльных комбинезонах, с ломами и монтировками. Сергей, старший, оглядел фронт работ и недоуменно почесал затылок под шапкой.
— Хозяйка, я, конечно, всякое видел, — протянул он, постукивая костяшками пальцев по гнилой раме. — Но чтобы демонтаж без установки… Вы уверены? Зима же на носу. Может, хоть пленкой затянем?
— Нет, Сергей. Никакой пленки, — Ира стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди. — У нас по плану капитальное проветривание. Муж настаивал на свежем воздухе. Сказал, закаляться надо. Ломайте. Всё подчистую.
Рабочие переглянулись, пожали плечами — хозяин барин, деньги платят — и принялись за дело.
Первый удар лома прозвучал как выстрел. Старое дерево, прогнившее за десятилетия, затрещало и неохотно поддалось. Посыпалась сухая замазка, полетела пыль, пахнущая старостью и плесенью. Ира стояла в коридоре и смотрела, как рушится то, что годами пыталась сохранить, заклеивая, крася, утепляя.
Стекла вынимали аккуратно, стараясь не разбить, но одно всё же треснуло, осыпавшись на пол звонкими осколками. Вместе с рамами из квартиры выдирали душу. Когда первая створка с грохотом упала на пол, в комнату ворвался уличный шум. Гул машин, далекий вой сирены, крики птиц — всё это вдруг стало частью интерьера.
Но главное — это холод.
Он вошел в дом не гостем, а полноправным хозяином. Ледяной, колючий воздух мгновенно вытеснил остатки домашнего уюта. Шторы, которые Ира не стала снимать, взметнулись к потолку, как паруса на тонущем корабле. Температура в комнате падала с каждой секундой.
— Ну, вот и всё, — Сергей вытер пот со лба, хотя в квартире уже было не больше пяти градусов тепла. — Проемы зачистили, мусор в мешки собрали. Подоконники сбивать?
— Сбивайте, — кивнула Ира. — Пусть будет чисто.
Через час квартира превратилась в бетонную коробку, продуваемую всеми ветрами. Три огромных пустых глазницы вместо окон смотрели на серый город. Ветер гулял по комнатам, сдувая со столов салфетки, шевеля страницы забытого на тумбочке журнала. Батареи, огненные на ощупь, казались насмешкой — их тепла хватало ровно на то, чтобы согреть воздух на расстоянии пяти сантиметров.
Ира расплатилась с рабочими. Когда дверь за ними закрылась, она осталась одна в центре ледяного апокалипсиса.
Она прошла на кухню. Здесь тоже зияла дыра вместо окна. На столе стояла недопитая чашка кофе Дениса. Ира взяла её и вылила содержимое в раковину. Затем методично собрала свои вещи, которые не успела унести утром: косметику, пару книг, документы из верхнего ящика.
В квартире стоял гул. Ветер завывал в пустых проемах, создавая жуткую, потустороннюю симфонию. Это был звук абсолютного, ничем не прикрытого одиночества. Ира застегнула пуховик до самого подбородка. Ей не было страшно. Наоборот, она чувствовала странное, злое облегчение. Ложь кончилась. Иллюзия «семейного гнезда» выветрилась вместе с теплом.
Она достала телефон и сделала одно фото. Пустая гостиная, голые бетонные края оконного проема и вид на серые панельки напротив. Никаких фильтров. Только голая правда.
— Ну что ж, Денис, — прошептала она, и пар изо рта облачком растворился в воздухе. — Ты хотел статуса? Ты хотел, чтобы мама не мерзла? Теперь у нас идеальный баланс. Маме тепло в шубе, а тебе свежо в квартире. Всё по справедливости.
Ира подхватила сумку, еще раз окинула взглядом выстуженное пространство, где на полу уже начинала оседать уличная пыль, и вышла в подъезд. Дверь она закрыла на оба замка. Ключи она не оставила. Пусть Денис сам открывает свой ледяной дворец. Своим ключом. Своими руками.
Внизу, у подъезда, она села в такси. — Куда едем? — спросил водитель, косясь на её сумку. — В новую жизнь, — ответила Ира, глядя на окна четвертого этажа, которые теперь зияли чернотой. — Поехали.
Она не стала блокировать номер мужа. Она хотела, чтобы он дозвонился. Она хотела услышать тот момент, когда до него дойдет смысл фразы «погода в доме».
Денис возвращался домой в приподнятом настроении. В баре с мужиками он был королем вечера: щедро проставлялся, громко смеялся и с упоением рассказывал, как «уделал» жену, купив матери роскошную вещь вместо скучного ремонта. Друзья одобрительно хлопали его по плечу, называли настоящим мужчиной, умеющим расставлять приоритеты. Алкоголь приятно шумел в голове, создавая иллюзию всемогущества. Он представлял, как сейчас войдет в квартиру, где Ира, смирившись и осознав его правоту, наверняка приготовила ужин и, возможно, даже извинится за свою вчерашнюю истерику.
Он вышел из такси, поеживаясь от пронизывающего ветра. Ноябрьская ночь была злой, колючей. «Ничего, — подумал Денис, — дома отогреюсь».
Ключ привычно вошел в замочную скважину, но повернулся с трудом, словно металл замерз. Денис навалился плечом на дверь, открыл её и шагнул через порог.
Вместо привычного запаха борща и тепла его ударило в лицо ледяным воздухом.
Это был не просто сквозняк. Это был плотный, тяжелый поток уличного холода, который мгновенно выдул из головы весь хмель. В квартире стоял гул. Странный, пугающий звук, похожий на вой турбины. Дверь за его спиной с грохотом захлопнулась от перепада давления, отрезав путь к отступлению в теплый подъезд.
— Ира? — позвал Денис, но его голос утонул в шуме ветра.
Он щелкнул выключателем. Свет в прихожей замигал и зажегся, освещая пустую вешалку. Ни детских курток, ни сапог жены, ни даже коврика у двери. Денис прошел в гостиную, не разуваясь.
То, что он увидел, заставило его замереть на месте. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Вместо привычной комнаты он попал на улицу. Окон не было. Вообще. Огромные, черные, пустые прямоугольники в бетонных стенах смотрели на него глазницами черепа. Сквозь них в квартиру беспрепятственно влетал ночной город: свет фонарей, шум проспекта, снежная крупа, которая уже начинала наметать белые барханчики на паркете.
Тяжелые шторы, которые Ира не сняла, бились о стены, издавая звуки, похожие на выстрелы. Батареи под окнами были раскалены, но их жар тут же уносило в ночь. В квартире было так же холодно, как и на улице — минус двенадцать.
— Что за… — прохрипел Денис. Пар вырывался у него изо рта густыми клубами.
Он метнулся в спальню — пусто. Окон нет. Шкафы открыты, полки девственно чисты. Детская — то же самое. Только ветер гоняет по полу забытый фантик от конфеты. Его семья исчезла. Его уют исчез. Остались только бетонные стены и ледяной ад, который он сам себе оплатил.
Дрожащими пальцами он вытащил телефон. Экран светился ярко, резав глаза в полумраке выстуженной квартиры. Он набрал номер жены. Гудки шли долго, бесконечно долго, перемешиваясь с воем ветра в пустых проемах.
— Алло, — голос Иры был спокойным, даже равнодушным. Никаких слез, никакой истерики.
— Ты что натворила, сука?! — заорал Денис, перекрикивая шум улицы в собственной гостиной. — Где окна?! Где вещи?! Ты совсем с катушек слетела?! Тут мороз, тут жить нельзя!
— Почему нельзя? — удивилась Ира. — Ты же сам сказал: главное — это статус мамы, а холод — это для слабаков. Ты хотел свежего воздуха? Дыши, Денис. Полной грудью. Я просто убрала лишнее. Гнилые рамы всё равно не держали тепло, а на новые денег нет. Они же на маминых плечах висят.
— Вернись немедленно! — Денис трясся, зуб на зуб не попадал. Холод пробирал до костей даже через пальто. — Вернись и… и сделай что-нибудь! Забей чем-нибудь эти дыры! Я тут околею!
— Я не вернусь, Денис. Я у родителей. С детьми. А ты теперь живешь там. Ты же мужчина, ты глава семьи, ты всё решил. Вот и решай теперь задачу по физике: как согреть шестьдесят квадратных метров бетонной коробки одной мыслью о маминой норковой шубе.
— Ира, прекрати! Это не смешно! — он сорвался на визг. — Я простужусь! Я заболею!
— Оденешься потеплее, — вернула она ему его же фразу, сказанную вчера. — Ну и что, что тебе холодно? Мать у тебя одна, и она заслужила роскошь. А ты эгоист, Денис, думаешь только о своем комфорте. Заклей проемы скотчем и радуйся за маму.
В трубке раздались короткие гудки. Денис смотрел на телефон, не веря, что разговор окончен. Он попытался перезвонить, но механический голос сообщил, что абонент занят. Она не заблокировала его, нет. Она просто разговаривала с кем-то другим. Возможно, с адвокатом, а может, просто пила чай в теплой кухне своих родителей.
Ветер усилился. В пустой проем залетел сухой лист и ударился Денису в лицо. Он отшатнулся, споткнулся о ножку дивана и грузно сел на ледяную обивку.
Вокруг него рушился мир. Не было ни семьи, ни уюта, ни статуса. Был только холодный бетон и воющий ветер. Он сидел в пальто и шапке посреди своей ипотечной квартиры, превращенной в ледяной склеп. Его трясло.
Он снова схватился за телефон. Единственный человек, который сейчас должен был его поддержать. Единственный, ради кого он пожертвовал всем. Мама.
— Алло, Дениска? — голос матери был бодрым, веселым. На заднем плане играла музыка, слышался смех гостей. — Сынок, ты не представляешь! Любка увидела шубу и чуть в обморок не упала! Мы тут сидим, отмечаем, шампанское пьем. У нас тепло, плюс пятнадцать сегодня было!
— Мам… — прохрипел Денис. Губы у него посинели. — Мам, у меня окна нет.
— Чего нет? — не расслышала она. — Ой, тут так шумно! Ты про окна? Да Бог с ними, с окнами! Главное — здоровье! Ты же у меня молодец, настоящий мужик! Все соседки завидуют, какой у меня сын! Ладно, целую, побежала я, тост говорят!
Связь оборвалась. Денис медленно опустил руку с телефоном.
Он остался один. В темноте, прорезаемой светом уличных фонарей, он видел свое отражение в зеркале шкафа-купе. Жалкая фигура в пальто, с красным носом и безумными глазами.
Ветер с воем ворвался в квартиру, подхватил со стола забытую квитанцию за отопление и швырнул её в лицо Денису. Бумажка прилипла к щеке, словно пощечина. Он сдернул её и скомкал.
Вставать не хотелось. Идти было некуда. Он плотнее запахнул пальто, поднял воротник и поджал ноги, пытаясь сохранить остатки тепла. Где-то далеко, на юге, его мама кружилась перед зеркалом в «Блэкгламе» за триста тысяч, а здесь, в его персональном ледяном аду, начиналась долгая, бесконечная полярная ночь.
— Радуйся за маму… — прошептал он в пустоту, и ветер унес его слова в черный проем окна, растворив их в холодном равнодушии большого города…
