— Жестковато, — произнесла Галина Сергеевна, отодвигая вилкой кусок говядины на край тарелки, словно это было не мясо, а дохлое насекомое, случайно попавшее в суп. — Волокна совсем не разошлись. Ты, Юлечка, наверное, огонь сильный сделала? Или тушила меньше двух часов? Такое мясо уважения требует, подхода особого.
Юля сжала челюсти так, что заболели скулы. Она смотрела на то, как свекровь брезгливо ковыряет вилкой в рагу, отделяя микроскопические кусочки жира от мякоти. Звук металла о фаянс в этой душной кухне казался оглушительным, перекрывая даже гул холодильника.
— Я делала в мультиварке, Галина Сергеевна, — ответила Юля ровным, лишенным эмоций голосом, продолжая механически жевать свой ужин, который вдруг потерял всякий вкус. — На режиме «Томление». Пять часов. Оно физически не может быть жестким.
— Мультиварка — это для ленивых, — тут же парировала свекровь, и на её губах заиграла снисходительная улыбка, от которой Юле захотелось опрокинуть стол. — Вкус у еды из этой кастрюли пластмассовый, мертвый какой-то. Души в нем нет. Вот Леночка всегда в чугунке делала, в духовке томила. У неё мясо само с кости сползало, губами есть можно было, таяло во рту как масло. А тут… — она демонстративно пожевала, скривившись, будто перемалывала гравий. — Ну, ничего. С голодухи и не такое съешь. Главное ведь — белок, правда?
Вадим сидел напротив, уткнувшись в смартфон. Он методично отправлял в рот кусок за куском, совершенно не реагируя на то, что его мать втаптывает кулинарные способности его жены в грязь. Его безразличие раздражало Юлю даже больше, чем ядовитые комментарии Галины Сергеевны. Он просто жевал, листал ленту новостей и существовал где-то в параллельной вселенной, где нет воскресных обедов и токсичных родственников.
— Вадим, тебе хоть жуется? — не унималась Галина Сергеевна, переключая внимание на сына. Она протянула руку и, словно проверяя качество товара на рынке, потрогала его плечо через футболку. — Смотри, как желваки ходят. Желудок испортишь такой сухомяткой. Ты и так похудел, смотреть страшно. Кожа да кости, одни глаза остались. Раньше, бывало, придешь к вам, так ты румяный, сытый, лоснишься весь. А сейчас… Осунулся совсем.
Вадим что-то неразборчиво угукнул, не отрываясь от экрана. Юля почувствовала, как внутри начинает закипать темная, тяжелая злоба. Это был не первый раз. И даже не десятый. Каждое воскресенье превращалось в день открытых дверей в музее имени Святой Леночки.
— А подлива… — протянула свекровь, макая хлебную корку в соус и тут же с отвращением откладывая её на салфетку. — Горчит. Пережгла муку, деточка. Точно пережгла. Лена всегда сливки добавляла, самые жирные, деревенские, специально на рынок за ними ездила в шесть утра. У неё соус был белый, как сметана, и нежный-нежный. Вадик тогда по две добавки просил, тарелку вылизывал. А сейчас сидит, ковыряется, как птичка. Не в радость еда мужику, когда она без любви приготовлена.
— Может, хватит уже? — резко спросила Юля, откладывая приборы. Звон вилки о тарелку прозвучал как выстрел.
Галина Сергеевна удивленно вскинула брови, старательно изображая невинность.
— Что хватит, милая? Я же добра тебе желаю. Учу, подсказываю. Кто тебе еще правду скажет, кроме матери? Подружки твои? Так они соврут и не поморщатся. А я хочу, чтобы у сына в семье лад был. Путь к сердцу мужчины, сама знаешь, через желудок лежит. А с такой стряпней далеко не уедешь.
Она отодвинула от себя тарелку с почти нетронутой едой, всем своим видом показывая, что продолжать эту гастрономическую пытку она не намерена. Затем её взгляд упал на рубашку Вадима, небрежно брошенную на спинку стула в коридоре, которую было видно через открытую дверь кухни.
— И глажка… — вздохнула она с такой вселенской скорбью, будто увидела похоронку. — Юля, ты посмотри на его воротнички. Они же жеваные. Как из… ну, не буду говорить откуда. Мужчина — лицо жены. Если мужчина ходит мятый, значит, жене на него наплевать.
— Вадим сам гладит свои вещи, — процедила Юля, глядя свекрови прямо в глаза. Взгляд у Юли был тяжелый, немигающий. — У нас в доме у каждого есть руки.
— Вот и видно, — фыркнула Галина Сергеевна, качая головой. — Руки-то есть, да применение им странное. Женщина в доме для того и нужна, чтобы быт на себе тащить, уют создавать, обхаживать. А у вас тут не уют, а общежитие вахтовиков. Пришла, переночевала, мультиварку эту проклятую включила — и трава не расти. Лена, помню, даже тапочки Вадиму грела зимой на батарее, прежде чем он с работы придет, чтобы ногам тепло было сразу. Вот это забота. Вот это любовь. А это… — она пренебрежительно обвела рукой кухню, указывая то ли на мебель, то ли на Юлю. — Так, сожительство по инерции.
Вадим наконец поднял глаза от телефона.
— Мам, нормально всё, — буркнул он без особого энтузиазма, скорее чтобы отмахнуться от назойливого шума, чем реально защитить жену. — Ешь давай, остынет.
— Да не лезет мне этот кусок в горло, сынок! — воскликнула Галина Сергеевна, прижимая руку к груди. — Сердце болит на тебя смотреть. Неухоженный, недокормленный… Глаза грустные. Я же помню, каким ты был счастливым, когда всё было по-людски. Когда за столом сидели и песни пели, а не в телефоны пялились.
Она полезла в свою необъятную сумку, стоявшую на полу у её ног. Послышался звук расстегиваемой молнии. Юля напряглась. Обычно из этой сумки появлялись банки с сомнительными закатками или старые газеты с «полезными» статьями о лечении геморроя подорожником. Но в этот раз Галина Сергеевна извлекла на свет нечто иное.
Это был толстый, потрепанный фотоальбом в бархатной обложке бордового цвета. Углы его были стерты от времени, а между страницами торчали многочисленные закладки.
— Я тут перебирала вещи на антресолях, — елейным голосом начала свекровь, водружая этот кирпич памяти прямо на стол, едва не спихнув локтем солонку. — И нашла вот это. Думаю, дай принесу, освежим память. А то вы тут в своей серости совсем забыли, как нормальная жизнь выглядит.
Юля почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она прекрасно знала этот альбом. И знала, кто был главной звездой на его глянцевых страницах. Атмосфера на кухне сгустилась до предела, воздух стал вязким и тяжелым. Галина Сергеевна положила ладонь на обложку, словно священник на Библию, и торжествующе посмотрела на невестку. В её глазах не было ни капли тепла, только холодный расчет и желание уколоть побольнее.
Галина Сергеевна раскрыла альбом с таким видом, словно открывала сундук с сокровищами, свет от которых должен был ослепить всех присутствующих. Страницы зашелестели, и перед глазами Юли замелькали яркие пятна чужого счастья.
— Вот, погляди, Юлечка, — свекровь ткнула пальцем с облупившимся маникюром в фотографию, где Вадим, молодой и улыбающийся, обнимал стройную блондинку на фоне какого-то водопада. — Это они в Абхазии. Пять лет назад. Посмотри, как у Леночки волосы лежат — волосок к волоску, даже на ветру! А платье? Белое, накрахмаленное, ни пятнышка. Она всегда так выглядела, даже в походе. Настоящая леди. А Вадик какой? Светится весь! Не то что сейчас — тень отца Гамлета.
Юля молча жевала кусок хлеба, чувствуя, как он превращается во рту в вязкую, безвкусную массу. Она старалась не смотреть на снимки, но взгляд предательски скользил по глянцевой поверхности. Блондинка на фото действительно была хороша собой: идеальная улыбка, точеная фигура, взгляд победительницы. Та самая Леночка, чей призрак обитал в этой квартире, казалось, в каждом углу — от старых магнитов на холодильнике до манеры свекрови складывать полотенца.
— А вот это Новый год, — Галина Сергеевна перевернула страницу, чуть не окунув уголок альбома в соусницу. — Помнишь, Вадик? Лена тогда гуся запекла с яблоками и черносливом. Три дня его мариновала в каком-то секретном соусе. Гости чуть пальцы не отъели! Стол ломился: пять видов салатов, заливное, пироги с капустой, с мясом, с рыбой… Она сама тесто ставила, на дрожжах, как бабушка учила. Не то что сейчас — покупные коржи да нарезка из супермаркета. Тьфу, срамота одна.
Вадим оторвался от телефона и бросил короткий взгляд на фото. Его лицо осталось непроницаемым, но Юля заметила, как дернулся уголок его губы.
— Мам, зачем ты это притащила? — спросил он тихо, но в голосе проскользнули нотки раздражения. — Это прошлое. Зачем ворошить?
— Прошлое? — возмущенно переспросила Галина Сергеевна, всплеснув руками. — Это не просто прошлое, сынок, это твоя лучшая жизнь! Это время, когда ты был человеком, а не придатком к смартфону! Я принесла, чтобы ты вспомнил, как бывает, когда тебя любят и ценят. Чтобы сравнил, в конце концов! Всё познается в сравнении, Вадик. Вот посмотри на Юлю — сидит, надулась, как мышь на крупу. Ни улыбки, ни ласки. А Леночка всегда щебетала, смеялась, как колокольчик. С ней в доме светло было.
Юля медленно положила вилку на стол. Металл звякнул, привлекая внимание.
— Галина Сергеевна, — произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрожал от подступающей истерики. — Мы женаты уже три года. Может, хватит уже поклоняться культу святой Елены в моем присутствии? Если она была такой идеальной, почему же они расстались?
Свекровь замерла, словно кобра перед броском. Её маленькие глазки сузились, превратившись в две колючие щелки.
— Расстались, потому что молодость глупа, — отрезала она, чеканя каждое слово. — Потому что не ценил Вадик своего счастья. Думал, что все такие — хозяйственные, красивые, добрые. А вот жизнь показала, что бриллианты на дороге не валяются. Ошибся он, Юля. Жестоко ошибся. И сейчас расплачивается.
Она снова углубилась в альбом, словно ища там подтверждение своим словам.
— Вот, смотри, — она ткнула в фото, где Вадим и Лена сидят за накрытым столом на даче. — Юбилей твоего отца. Лена тогда всем подарки своими руками сделала. Связала носки шерстяные, вышила салфетки. Каждому гостю внимание уделила. А ты, Юля, на мой день рождения что подарила? Сертификат в магазин косметики? «Купите себе что-нибудь». Откупилась, как от чужой. Ни души, ни тепла.
— Я работаю, Галина Сергеевна, — процедила Юля. — У меня нет времени вязать носки и вышивать крестиком. Я зарабатываю на эту квартиру, между прочим, наравне с Вадимом. И продукты, которые вы сейчас критикуете, куплены на мои деньги тоже.
— Деньги, деньги… — пренебрежительно махнула рукой свекровь. — Всё у вас деньгами меряется. А уют за деньги не купишь. Любовь не купишь. Леночка, между прочим, тоже работала. Но она успевала всё! И карьеру строить, и мужа обихаживать, и свекровь уважать. А ты только оправдания ищешь своей лени. Пол вон по углам в пыли, я видела, когда заходила. Посуда со сколами. Шторы — тряпки какие-то серые, ни вида, ни фасона. У Лены тюль всегда белоснежный был, накрахмаленный, аж хрустел.
Вадим снова уткнулся в телефон, явно решив переждать бурю в укрытии цифрового мира. Его пассивность была как бензин, подлитый в огонь Юлиного гнева. Он не защищал её. Он позволял матери методично уничтожать её самооценку прямо за их обеденным столом.
— Кстати, — вдруг оживилась Галина Сергеевна, и в её голосе зазвучали ехидные нотки. — Я на днях с Леночкой созванивалась. Она так о Вадике спрашивала, так волновалась. «Как он там?» — говорит. «Здоров ли? Не похудел ли?» Сердце у девочки золотое, до сих пор болит за него.
Юля почувствовала, как кровь приливает к лицу.
— Вы с ней общаетесь? — спросила она тихо.
— Конечно! — гордо заявила свекровь. — Родной человек почти. Мы с ней на рынок вместе ходим иногда, она мне рецепты новые дает. Вот, кстати, пирожки передала. С капустой и яйцом. Знает, что Вадик их любит. Сказала: «Передайте Вадиму, пусть порадуется, а то, наверное, домашнего давно не ел».
Галина Сергеевна полезла в сумку и достала небольшой пластиковый контейнер. Открыла крышку. По кухне поплыл запах свежей выпечки — действительно аппетитный, домашний, уютный запах, который сейчас показался Юле запахом серы из преисподней.
— Вот, сынок, бери, — свекровь подвинула контейнер к Вадиму, отодвигая Юлино рагу. — Ешь, пока теплые. Леночка с утра пекла, старалась. Она помнит, что ты любишь побольше начинки и тесто тонкое. Не то что эта ваша… пицца из доставки.
Вадим поднял глаза, посмотрел на пирожки, потом на мать, потом на жену. Его рука дернулась к контейнеру, но замерла на полпути.
Юля смотрела на эти румяные пирожки, на торжествующее лицо свекрови, на безвольного мужа. Внутри неё что-то оборвалось. Словно перегорел предохранитель, сдерживающий поток накопившейся обиды и ярости. Чаша терпения не просто переполнилась — она взорвалась осколками.
— Знаете что, Галина Сергеевна, — начала она, вставая из-за стола. Её голос звенел от напряжения, но она старалась говорить четко.
— И что же? — возмущённо спросила свекровь.
— Мне плевать, как готовила его бывшая жена! Плевать, как она гладила рубашки и как она ему улыбалась! Если она такая идеальная, то пусть он к ней и катится! Я не собираюсь слушать эти сравнения в своем собственном доме, за своим столом!
— Да как ты смеешь голос повышать?! — взвизгнула свекровь, прижимая альбом к груди, словно щит. — Истеричка! Я правду говорю! Правда глаза колет?!
— Какая к черту правда?! — закричала Юля, теряя контроль. — Правда в том, что вы приходите сюда, чтобы меня унизить! Вы тащите сюда этот нафталин, эти пирожки от бывшей, эти фотографии! Вы намеренно рушите нашу семью, потому что вам скучно! Потому что вам нужно чувствовать власть!
Она шагнула к столу, её руки дрожали.
— Вадим! — рявкнула она, глядя на мужа. — Ты будешь это есть? Пирожки от Леночки? От той самой Леночки, которая такая идеальная?
Вадим молчал, растерянно переводя взгляд с одной женщины на другую. Он выглядел как напуганный ребенок, застигнутый врасплох взрослыми разборками.
— Молчишь? — горько усмехнулась Юля. — Ну конечно. Мама же старалась. Мама принесла. Мама лучше знает.
Она резко протянула руку к альбому, который Галина Сергеевна всё еще держала перед собой как икону.
— Отдай, — скомандовала Юля.
— Не трогай! — зашипела свекровь, вцепившись в бархатную обложку мертвой хваткой. — Это память! Это святое! Не смей своими руками трогать!
— Святое? — Юля расхохоталась, и этот смех был страшным, нервным, на грани срыва. — Святое — это уважение к семье сына! А это — мусор! Прошлый век! И место ему там, где и всему прошлому!
Она рванула альбом на себя. Галина Сергеевна, не ожидавшая такой силы от худенькой невестки, не удержала его. Тяжелый том выскользнул из её пальцев, проехался по столу, сбив солонку, и оказался в руках Юли.
— Что ты делаешь?! — завопила свекровь, вскакивая со стула. — А ну верни! Вадик, скажи ей! Она же сумасшедшая!
Но Юля уже не слушала. Она развернулась и быстрыми шагами направилась к кухонной зоне, где под раковиной стояло мусорное ведро. В её голове пульсировала только одна мысль: уничтожить. Стереть. Избавиться от этого бумажного идола, которому её заставляли поклоняться три года.
— Стой! Не смей! — визжала Галина Сергеевна, семеня следом за невесткой и пытаясь ухватить её за рукав домашней футболки. Её пальцы соскальзывали, царапая кожу, но Юля даже не поморщилась. Адреналин глушил любую боль, оставляя в голове лишь холодную, пульсирующую ясность.
Юля дошла до раковины и резко нажала на педаль мусорного ведра. Крышка с лязгом откинулась, открывая зияющее нутро, полное картофельных очистков и кофейной гущи. Запах бытовых отходов смешался с ароматом «Леночкиных» пирожков, создавая тошнотворный коктейль.
— Это память! Это жизнь моего сына! — продолжала голосить свекровь, задыхаясь от негодования. Она почти повисла на плече Юли, пытаясь вырвать альбом. — Отдай сейчас же, вандалка!
Но Юля была быстрее и, что страшнее, решительнее. Она не просто собиралась выбросить эту книгу. Ей нужно было совершить акт ритуального уничтожения.
Одной рукой удерживая альбом раскрытым над ведром, другой она схватила со столешницы тарелку с остатками того самого рагу, которое свекровь так старательно критиковала десять минут назад.
— Жесткое мясо, говорите? — выдохнула Юля, глядя в расширенные от ужаса глаза Галины Сергеевны. — Соус горчит? Волокна не разошлись? Ну так пусть ваша драгоценная Леночка это попробует!
Она перевернула тарелку. Густая, жирная коричневая масса с кусками говядины и моркови шлепнулась прямо на разворот альбома. Соус брызнул во все стороны, заливая глянцевую улыбку блондинки в белом платье, растекаясь грязным пятном по свадебному костюму Вадима, уничтожая пейзажи Абхазии и семейные застолья.
— А-а-а! — взвыла Галина Сергеевна так, словно кипятком ошпарили её саму. — Что ты наделала?! Ты же испортила! Ты всё испортила!
Юля с силой захлопнула промасленные, испачканные страницы, превращая их в липкий сэндвич из воспоминаний и еды, и с размаху швырнула альбом в ведро. Тяжелый том ударился о дно с глухим, финальным звуком, подняв облачко пыли из мусорного пакета. Следом полетела и пустая тарелка, расколовшись о край ведра на два неровных черепка.
— Приятного аппетита, — отрезала Юля, отряхивая руки, словно только что прикоснулась к чему-то заразному.
Свекровь замерла над ведром. Её лицо пошло красными пятнами, губы тряслись. Она смотрела вниз, туда, где среди луковой шелухи лежал поруганный идол её материнской гордости.
— Ты… ты чудовище, — прошептала она, и в её голосе смешались ненависть и искреннее непонимание того, как можно было поднять руку на «святое». — Ты просто завистливая, никчемная баба! Ты и мизинца её не стоишь! Поэтому и бесишься! Потому что знаешь — он тебя никогда так любить не будет!
Она дернулась, намереваясь, видимо, достать альбом обратно, спасти его из мусорного плена, оттереть жир рукавом своей блузки.
В этот момент сзади раздался грохот. Стул, на котором сидел Вадим, с противным скрежетом отъехал назад и опрокинулся на пол.
Вадим стоял посреди кухни. Его лицо, обычно бледное и безучастное, налилось темной, нездоровой краснотой. Телефон валялся на столе экраном вниз, забытый и ненужный. Он смотрел не на жену, которая стояла у раковины, тяжело дыша и сжимая кулаки. Он смотрел на мать, которая, согнувшись в три погибели, тянула руки в мусорное ведро, пытаясь ухватить скользкий от соуса корешок альбома.
Эта картина — его мать, роющаяся в помойке ради фотографий его бывшей женщины — стала тем самым щелчком, который переключил что-то в его сознании.
— Оставь, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, будто он не разговаривал несколько дней.
Галина Сергеевна обернулась, всё еще держа руку над мусором.
— Вадик! Ты видел?! Она же… Она залила всё помоями! Там же ты! Там же Леночка! Помоги мне достать, мы отмоем, я высушу…
— Я сказал, оставь это в мусоре! — рявкнул Вадим так, что стекла в кухонном шкафу задребезжали.
Он сделал два больших шага и оказался рядом с матерью. Грубо, совсем не так, как подобает любящему сыну, он схватил её за локоть и рывком поднял, оттаскивая от ведра. Галина Сергеевна охнула, прижимая грязную ладонь к груди.
— Вадим, тебе больно?! — взвизгнула она, глядя на него с испугом. — Ты что, на сторону этой психопатки встал? Она же нашу память уничтожила!
Вадим не отпускал её руку. Его пальцы впились в мягкую ткань её кардигана. Он тяжело дышал, раздувая ноздри, и смотрел на мать сверху вниз взглядом, в котором не было ни капли сыновьей почтительности. Только усталость и злая решимость.
— Память? — переспросил он тихо, но от этой тишины стало страшнее, чем от крика. — Какую память, мама? Память о том, как я был «счастлив»? Или память о том, как ты мне пять лет мозги полоскала этой Леночкой?
— Она любила тебя! — выкрикнула Галина Сергеевна, пытаясь вырваться, но хватка сына была железной. — Она была ангелом! Она о тебе заботилась! А эта…
— Заткнись, — оборвал её Вадим.
Юля замерла у холодильника. Она впервые видела мужа таким. Обычно мягкий, уступчивый, избегающий конфликтов Вадим сейчас напоминал сжатую пружину, которая распрямилась и крушила всё на своем пути.
— Ты хочешь знать правду про своего ангела? — спросил он, наклоняясь к лицу матери. — Ты же так любишь правду, мама. Ты сегодня весь вечер про неё говорила. Так давай, послушай.
Галина Сергеевна замерла, испуганно моргая.
— Что… что ты несешь?
— Твоя Леночка, — Вадим выплюнул это имя как ругательство, — не просто ушла. Она спала с моим начальником полгода, пока я, как идиот, ел её пироги и радовался жизни. Те самые пироги, мама, которые ты притащила! Она мне в лицо смеялась, когда вещи собирала. Знаешь, что она сказала на прощание? Что я неудачник и маменькин сынок, который без тебя шагу ступить не может.
Лицо Галины Сергеевны вытянулось. Она открыла рот, но не издала ни звука.
— Не может быть… — просипела она наконец. — Ты врешь. Ты выдумываешь, чтобы оправдать эту… Лена не такая. Она передавала приветы… Она спрашивала…
— Она спрашивала, сдох я или нет! — заорал Вадим, окончательно теряя контроль. — Ей плевать на меня! И на тебя ей плевать! Знаешь, как она тебя называла?
Вадим отпустил локоть матери, словно оттолкнул от себя что-то грязное. Он шагнул назад, уперевшись спиной в подоконник.
— «Старая перечница с запахом нафталина». Вот так она тебя называла, когда мы были наедине. Она терпеть не могла твои визиты. Она выбрасывала твои закатки сразу, как только за тобой закрывалась дверь. А ты… ты носишься с её фотографиями как с иконами и тычешь ими в лицо моей жене! Жене, которая ни разу про тебя плохого слова не сказала, несмотря на всё то дерьмо, что ты на неё льешь!
В кухне повисла тяжелая, звенящая пауза. Было слышно только, как гудит холодильник и как капает вода из крана, который Юля забыла до конца закрыть.
Галина Сергеевна стояла посреди кухни, маленькая, растрепанная, жалкая. Её мир, выстроенный вокруг идеального образа прошлой невестки, рушился на глазах, погребая под обломками остатки её авторитета. Она переводила взгляд с сына на мусорное ведро, где в жиже из рагу и очистков тонула её глянцевая сказка.
— Ты врешь… — снова повторила она, но уже без прежней уверенности, скорее по инерции. — Леночка не могла… Она же пирожки…
— Забери свои пирожки, — Вадим схватил со стола контейнер и сунул его матери в руки. Крышка отлетела, и один пирожок упал на пол, разломившись пополам. — Забирай всё. И уходи.
Юля молча наблюдала за этой сценой, чувствуя, как внутри неё разливается странная, опустошающая легкость. Словно нарыв вскрылся, и гной вышел наружу. Ей даже стало немного жаль эту стареющую женщину, которая так отчаянно цеплялась за фальшивый идеал, лишь бы не признавать реальность. Но жалость эта была холодной, отстраненной.
— Вадик, ты выгоняешь мать? — прошептала Галина Сергеевна, прижимая к груди пластиковую коробку. В её глазах блеснули слезы, но это были не слезы раскаяния, а слезы обиды эгоиста, которого лишили любимой игрушки.
— Я не выгоняю, — глухо ответил Вадим, отворачиваясь к окну. — Я прошу тебя избавить нас от твоего присутствия. И от присутствия твоей «Леночки». В этом доме есть только одна хозяйка. И это Юля. Если ты не можешь это уважать — забудь сюда дорогу.
Галина Сергеевна пошатнулась. Она посмотрела на Юлю долгим, ненавидящим взглядом, в котором читалось обещание вечной войны. Но сказать ей было нечего. Крыть было нечем. Её козыри оказались краплеными, а её божество — фальшивкой.
Галина Сергеевна стояла, прижимая к груди испачканный альбом, словно раненого зверька. С глянцевой обложки на её бежевый кардиган капал жирный коричневый соус, оставляя безобразные темные пятна, но она этого словно не замечала. В её глазах, обычно колючих и цепких, сейчас плескалась какая-то детская, глубокая обида — обида человека, у которого отобрали любимую игрушку и объяснили, что Деда Мороза не существует.
— Ты пожалеешь, Вадим, — просипела она, пятясь к выходу из кухни. Её голос дрожал, теряя привычные командные нотки. — Ты пожалеешь, что променял мать на… на это. Кровь — она не водица. А жены… они приходят и уходят.
— Уходи, мама, — устало повторил Вадим. Он даже не смотрел на неё. Он стоял, опираясь обеими руками о подоконник, и глядел в черное окно, где отражалась их разгромленная кухня. — И забери свои пироги. Пожалуйста.
Галина Сергеевна дернулась, будто от пощечины. Она перевела взгляд на стол, где сиротливо стоял открытый контейнер, но забирать его не стала. Гордо вздернув подбородок — жест, который в данной ситуации выглядел жалко и нелепо, — она развернулась и шаркающей походкой направилась в прихожую.
Юля стояла неподвижно, прислушиваясь к звукам в коридоре. Шорох пальто, звон ключей, тяжелое дыхание свекрови. Никто не вышел её провожать. Впервые за три года этот ритуал был нарушен. Хлопнула входная дверь. Щелкнул замок. И этот сухой металлический звук прозвучал в тишине квартиры как выстрел стартового пистолета, возвещающий начало новой жизни.
Как только дверь закрылась, Вадим выдохнул. Громко, протяжно, словно держал воздух в легких все эти пять лет. Его плечи опустились, и он медленно сполз по стене на пол, закрыв лицо руками.
Юля посмотрела на мужа. Сейчас он не казался ей ни безвольным, ни раздражающим. Перед ней сидел человек, с которого только что живьем содрали кожу. Тот самый панцирь безразличия, который он носил годами, треснул, обнажив живую, пульсирующую боль.
Она подошла к нему, переступая через осколки разбитой тарелки и пятна соуса, и села рядом, прямо на холодный кафель.
— Почему ты молчал? — тихо спросила она. — Почему все эти годы ты позволял ей рассказывать сказки про идеальную Лену, если знал правду?
Вадим отнял руки от лица. Его глаза были красными, воспаленными.
— Потому что мне было стыдно, Юль, — глухо ответил он, глядя на носок своего домашнего тапка. — Стыдно признать, что я был идиотом. Что меня водили за нос, как слепого щенка. Мать ведь не просто любила Лену. Для неё Лена была трофеем. Красивая, успешная, «породистая». А то, что этот трофей вытирал об меня ноги… Мать этого не видела. Или не хотела видеть. А сказать тебе? Сказать, что моя бывшая жена, которую ставят тебе в пример, наставляла мне рога с моим же боссом? Я боялся, что ты будешь смотреть на меня с жалостью. Или с презрением. Как на неудачника.
Юля коснулась его руки. Пальцы Вадима были ледяными.
— Я смотрела на тебя с презрением не из-за твоего прошлого, — честно сказала она. — А из-за того, что ты не защищал наше настоящее.
— Я знаю, — кивнул он. — Я думал: потерплю. Раз в неделю, по воскресеньям. Послушаю, покиваю, и она уйдет. Я думал, это меньшее зло. А сегодня… когда она начала тыкать тебе этими фотографиями… Я вдруг увидел это со стороны. Это не любовь, Юль. Это болезнь. Она живет в выдуманном мире, и меня хотела туда затащить.
В кухне снова повисла тишина, но теперь она не была вязкой и душной. Это была тишина после бури, когда воздух пахнет озоном и мокрой пылью.
Юля поднялась.
— Ладно, — сказала она, отряхивая домашние брюки. — Хватит сидеть на полу. У нас тут, вообще-то, свинарник.
Она взяла тряпку и ведро. Вадим, кряхтя, тоже поднялся. Он молча взял веник и совок. Без лишних слов, без просьб и напоминаний они начали уборку. Вадим сметал осколки тарелки — остатки того самого сервиза, который подарила Галина Сергеевна на новоселье. Юля отмывала пол от жирных пятен, оставленных «священным» альбомом.
Они работали слаженно, как единый механизм. Юля выкинула в мусорное ведро контейнер с пирожками. Пирожки глухо шлепнулись на дно, присоединившись к остальному мусору. Запах жареного теста и капусты, который еще полчаса назад казался ароматом уюта, теперь вызывал лишь тошноту.
Когда кухня снова засияла чистотой, а мусорный пакет, полный осколков прошлого, был выставлен за дверь, Юля подошла к мультиварке. Она открыла крышку. Густой, насыщенный аромат говядины с травами наполнил помещение.
— Знаешь, — сказала она, заглядывая внутрь. — А ведь она была неправа.
— Насчет чего? — спросил Вадим, моя руки под краном.
— Насчет мяса.
Юля достала две чистые тарелки. На этот раз — свои любимые, темно-синие, которые свекровь называла «траурными». Она положила по порции рагу. Мясо разваливалось на волокна от одного прикосновения ложки. Соус был густым, темным и блестящим.
Они сели за стол. Напротив друг друга. Без телефонов. Без нравоучений. Без третьего лишнего.
Вадим осторожно подцепил вилкой кусочек говядины, отправил в рот и медленно прожевал. Потом посмотрел на жену. Впервые за долгое время его взгляд был ясным, присутствующим здесь и сейчас.
— Это очень вкусно, — сказал он просто. — И совсем не жестко.
— Я знаю, — улыбнулась Юля, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Я же готовила. Для нас.
Вадим потянулся через стол и накрыл её ладонь своей.
— Прости меня, — произнес он. — За то, что я был трусом. За то, что заставлял тебя это терпеть. Этого больше не будет. Замок в двери я сменю завтра же. А телефон матери… я его заблокирую. На время. Пока она не научится стучаться, прежде чем лезть в чужую душу.
Юля сжала его пальцы в ответ.
— Замок смени, — согласилась она. — А вот насчет блокировки… Дай ей время. Ей сейчас тоже несладко. Рухнул её мир. Но в этот мир мы её больше не пустим. У нас свой есть.
Она обвела взглядом кухню. Обычная кухня в обычной многоэтажке. С недорогими шторами, которые не нравились свекрови, с мультиваркой, которую та презирала, и с мужчиной, который был далек от идеала, но который сегодня, наконец-то, выбрал её.
И в этом несовершенстве было столько настоящей, живой жизни, что Юле вдруг стало легко-легко.
— Ешь, — сказала она мягко. — Остынет.
Вадим ел, и с каждой ложкой с его лица сходило выражение вечной усталости. Призрак идеальной Леночки, витавший в этой квартире годами, растворился без следа, изгнанный запахом простого, честного ужина и долгожданной правдой. Впереди был вечер воскресенья, и впервые за три года он принадлежал только им двоим…
